Предатель.

Действительно ли честь так важна для него? А какая может быть честь, когда твой друг в изгнании? Правильно, никакой. Наташа говорила всё верно. И сердце будет не спокойно, пока Пушкин не увидит Пущина. Саша не знает, как отреагирует Пущин, ему это не важно, лишь бы только увидеть его взор. Тень верного и единственного товарища. Решено! Нужно к Пущину. Ехать, идти — плевать! Жди меня, друг, я скоро буду, осталось меньшее из нашей разлуки! Вскочив с постели, Александр помчался наружу, созывая себе карету. Теперь его не тревожит, что о нём подумают. Весь мир будет глух и долг в поездке, но греть нутро будет надежда, может, он сможет вернуться к жизни. Пущин — жизнь.

* * *

Сибирь. Отречённое место от всего мира, которое развивают ссыльные. Проезжаешь и видишь лишь как люди заняты кто чем, одни носят воду, другие брёвна и далее. За ними почти не следят. Убегать почти нет и смысла, мало ты протянешь в лесах и суровом климате. Воздух, леса, деревья, птицы — всё было другим. Здесь иная жизни, ничем не схожая с Петербургом. Бескрайние, безлюдные просторы. Внутри начинает всё сжиматься от вида другого мира. Было и страшно, и так же трепетно ново. Пушкин хотел написать об этом месте, в карете уже спохватился, но к огромному разочарованию не было ни листа, ни пера. Поэта накрыла волна разочарования в своей легкомысленности. Всю жизнь рядом с ним только и было перо да лист. Именно в этот удивлённый момент не было ничего, на чём он мог бы расписать новые стихотворные строки. В конце концов это просто бумага. Александр едет не за тем, чтобы написать новые творения, а чтобы увидеть друга. Снова задышать с ним одним воздухом и почувствовать явное существование. Извиниться, так хотелось просить прощение на коленях, молить... О чём? Пусть Пущин и простит, то Пушкин нет, даже не подумает себя прощать. Это его крест до конца дней. От мысли, что впервые за долгое время поэт увидит родного человека, сердце затрепетало. Пальца начали подрагивать и постукивать о деревянную оконицу. За окном виднелось низкое, простое сооружение, которое назвать зданием или помещением трудно. Александр знал, что там живут люди и это угнетало. Выглядело совсем ужасно. Представив лишь на мгновение, что он жил бы там, как сразу хочется умереть. Его ела одна мысль о таком распоряжении судьбы. А как вспомнит, что здесь поживает его друг, так навевает отвратительная тоска. Как только карета начала тормозить, Пушкин уже выпрыгнул и пошёл к начальству захолустья. Лицо казалось спокойным, показывать волнения поэт не любил, сейчас это не было бы ему на пользу. Разговор с начальником сего заведения изрядно утомлял. На что рассчитывал Саша? Его примут в таком месте и без единого вопроса? Утомительно... — Какова цель вашего приезда? — усатый мужчина явно не знал Пушкина. Такому человеку чужды нравственные потребности, его день состоял из насильственных речей и действий. — Я же сказал: хочу поведать старого товарища, — Александр еле удерживал себя, чтобы не накричать на обычного служащего. В чём его вина... Новые монотонные лекции. Хоть рыдай, а тебя вымотают до изнеможения нравоучниями. Любит же простой народ возводить свою работу в великую жизненную нужность. Каждый хочет знать, что его деятельность полезна и нужна хоть кому-то. Только вот Пушкину было на это плевать. На секунду от непреодолимой усталости поэт отвёл глаза в сторону трудяг и дыхание остановилось. С ведром в руках стоял тот старый знакомый силуэт. Родной житель души писателя. Сколько представлял эту встречу и никак не мог знать наверняка, что же сделает Ваня. Сейчас в его глазах отозвалась ненависть, что взяла острый, неизученный предмет и пронзила Пушкина наскзволь. Пущин поспешил исчезнуть, делая вид, как будто не видел только что старого, единственного друга. А может и не друга совсем... Александр перестал давно слышать, что говорит ему пустой человек. Двинуться невозможно. Глаза не отвести. Невиданная сила завладела телом поэта, заставляя повиноваться, опустошать все внутренности. Сейчас мысли гибли, гибла муза, словно стояла рядом и, хватаясь за плечи Пушкина, умирала медленно и насильно. Наконец прозвучало: чёрт с вами. Поэт был освобождён от внешнего, однако в то же время был скован. На него набросили много металичиских цепей, что вонзились в кожу, отбирая возможность на жизнь. Пока Пушкин мог, он сорвался с места, в поисках Вани. Может это ничего не значило, может это было адресовано не ему... Господи скажи, что всё это неправда. Пущин нёс прежнее ведро и туманно смотрел на горизонт, когда Саша догнал его и страшась одёрнул плечо. Ваня от неожиданности выронил груз и испуганно отошёл на пару шагов от Пушкина, но остановился. Глаза. Глаза пустые, боже, они такие прозрачные. О какой жизни идёт речь? Что с его другом? Что стало с тем прекрасным, добрым, искренним Ваней? Плевать было на одежду, на руки, что набрали мозолей за это время, на волосы, которые почти не сохранили тот неповторимый вид. Лицо было главным отображением душевности, возможности на существование. И оно было побито, не снаружи, а глубоко внутри. Пущин собрался поднять вещь и отправится дальше выполнять указания. — Ваня, давай поговорим, — еле губы смыкались, чтобы сказать такие простые слова. — Не о чём нам говорить, предатель, — спокойно, без капли страха или дрожи отрезал Пущин. И голос был наболевшим. Всё в этом человеке говорило за него, открывало эту боль, нестерпимо режущую каждый сантиметр внутри. Предатель? Ваня назвал его предателем... Невозможно в это поверить, как тот человек, которого помнил поэт так изменился? Не может. Это не его мысли, это не его слова. — Будь всё иначе, я был бы рядом с тобой. Мы стояли бы бок о бок. Я бы не допустил этого, — что он делает? Пытается оправдаться? Как можно убедить другого в своей невиновности, если сам себя не простил. — Ты мог быть с нами, не будь ты в ссылке, которую заработал сам. Он сам виноват во всём. В ссылке, в отсутствие во время восстания, в отсутствии рядом с другом. Всё это Пушкин понял очень давно, но, пожалуйста, Ваня, не говори ты этого... Слышать это намного больнее. Лучше получить сотню пуль, чем слышать обвинения от друга. — Прошу, прости меня... Если ты сможешь, умоляю прости..., — Пушкин не знал как удержать Ваню. Поэт умрёт, если тот сейчас уйдёт, если никогда не захочет его видеть, если не возродится к жизни хоть на мгновение... Мёртвые Пущинские глаза пытались скрыть борющиеся внутри чувства. Знал бы Пушкин, как он ждал этого дня, сколько верил и надеялся и как никогда его не винил. Что заставляло его так говорить... Что заставляло притворяться... Друг был для него ценнее всего и эта разлука растоптала Ваню. Все его страхи, мечты, надежды... Всё стало ничем. В каторге нет его жизни. Люди живут здесь, даже оживают, а Пущин умирал. — Уходи, — Пущин обернулся, чтобы продолжить свою работу. Ему совсем не хотелось испытать гнев надзирателя на себе. Пушкин не знал, что делать. Идти за ним? Что сказать? Как его вернуть? А как убедить в невиновности? Он уходит...боже, он уходит. Ноги задрожали, а мысли освободили голову. Саша бросился догонять друга и схватив за плечи отвернул от мира, заставляя смотреть в глаза, больные, красные глаза. — Прийди после заката к дороге, прошу тебя... Если придёшь мы поговорим, мы объяснимся друг другу и я уеду навсегда, будет по-твоему, а если не прийдёшь, я тоже уеду... — как бы больно не было это говорить, но друг вправе выбирать, на что он готов пойти. Никакая сила мира, дружеских чувств и тем более любви не заставит человека сделать того, чего он не хочет. Пушкину оставалось рывками хвататься за убегающую надежду. Ваня ничего не ответил, лишь грубо оттолкнул «бывшего» друга и окончаткльно ушёл. Саша старался не смотреть вслед Пущину. Просто напросто бы не выдержал... Внутри всё остановилось, и оковы чувствовались с большей тягой. Ноги смогли добросить тело до дороги, где благополучно стояла карета. Александр присел на живой, травяной участок. Всё время до ночи он сидел на этом месте, глядя на поведение солнца и облаков.

* * *

А что есть вечность? Неизмеримая пустота, что хочется познать. С первого взгляда кажется наказанием, тяжестью, однако углубившись, вечность начинает нести внутренний покой. Вы когда-нибудь хотели проживать один и тот же эпизод жизни вечность? Пушкин не сранивнил ожидание с вечностью. Оно скоротечно, как и всё в мире. Так что тогда вечно? Любовь, душа? Солнце зашло час назад. Небо успело избавиться от красок и принять цвет первоначального ничего. Звёзды ярко освещали кому-то путь, а кому-то мысль. Каждая звёздочка как крупица огромной картины. Истины жизни. Звезда это истина. Александр пытался прочесть истину происходящего и своей обречённости. До последнего он верил в Ваню, доверял их долгой, крепкой дружбе, что немало прошла. Находясь здесь, не в Петербурге, где каждый ждёт чего-то от Саши, где на него надеются, Пушкин чувствует свободу. Сибирь просторна, отречена и в этом прекрасна. Если бы не холод, можно было бы просидеть вечность на ледяном куске мёртвой земли. Но Вани не было. Для Пушкина друг словно умирал. С каждой минутой ожидания его образ распадался на пылинки. Так закончится бесконечная дружба? Так закончится наша вечность... Так ты умрёшь... Купаясь в лунном свете, лицо писателя казалось особенно прекрасным. Из опустошённых глаз потекли слёзы, а для Пушкина они казались кровью его души. Если Пущин здесь умрёт для него, то Саша умрёт тоже. Вызвать кого-нибудь на дуэль дело нетрудное. Наверняка здесь не составит кому-нибудь труда пустить пулю ему в живот. Муза была рядом. Именно в такой, горячо страшный и тревожный момент она рядом. Её силуэт сыплится с такой же интенсивностью как Пушкин. Она устраивается рядом со своим поэтом, освещая ближайшие участки. — Прости меня, Саша, — тихий голос отозвался эхом в ушах. До боли знакомый голос, до боли терзающий стон. Что это? Смерть поэта? Когда муза приходит в твой разум, чтобы свести с ума и увести в могилу... — Во всём виноват лишь я, — подыграл Пушкин своему безумию. Пусть он сойдёт с ума, это будет лучшим исходом для поэта. — В этом ты ошибаешься, — уже не так туманно произносит тень. Всхлипы и шорох. Как можно так измываться над Сашей. Всё это напоминало Пущина, словно он здесь, рядом, пытается убедить его в обратном. Как подло. Сердце сжалось до микроскопических размеров. — Ты всё так же прекрасен, как и в последнюю нашу встречу, — снова. В голове зазвенела ярость и Пушкин не выдержал, чтобы не заглянуть в пустоту. Пустоты не было. Был лишь Пущин. Бесконечный... Пушкин замер в недоумении. Ваня был для него призраком. Даже представить себе такого исхода поэт не мог. Не выдержав обстановки, в терзающих оковах он вырвался в объятия друга. Мой единственный Пущин. Неужели ты меня не винишь? Оковы стали пылью. Музой оказался всегда живший в мыслях поэта Пущин. Всё, что делал Александр, было заслугой этого потрёпаного декабриста.