Пламя и клятва

Тьма в комнате Энид была густой, почти осязаемой, как чёрный бархат, что окутывал её с головы до ног. Свет луны пробивался сквозь щель в занавесках, отбрасывая тонкую серебристую полосу на пол, где капли крови из её запястья медленно стекали на старый ковёр. Лезвие лежало в углу, отброшенное рукой Уэнсдей, его стальной блеск казался холодным и равнодушным в этом мраке. Энид сидела на полу, её спина прижималась к кровати, её колени были подтянуты к груди, а руки, испачканные кровью, нервно дергались, когда она сжимала их в кулаки. Её голубые глаза, полные слёз, смотрели на Уэнсдей, что стояла перед ней на коленях. Неподвижная тёмная фигура, словно статуя, но во взгляде горела смесь ярости и боли, тоски и нежности. Смесь, что разрывала её изнутри. Слова Уэнсдей — "Я буду с тобой, пока ты не простишь себя" — повисли в воздухе, тяжёлые, как цепи, что сковывали душу Энид. Она хотела верить им, хотела ухватиться за них, как за спасательный круг, но её разум кричал, что она не достойна этого. Её прошлое, её грехи, её ненависть — всё это было слишком большим, слишком тёмным, чтобы она могла просто взять и отпустить. Она видела лица — сотни, тысячи лиц тех, кого она убила. Мужчин, что умоляли о пощаде, женщин, что проклинали её имя, детей, что кричали, пока огонь пожирал их дома. Она слышала их голоса в своей голове, их шепот, что обвинял её, их крики, что требовали расплаты. И она знала, что заслуживает этого — боли, вины, смерти. — Я не могу, — прошептала она, её голос был хриплым, сорванным от слёз. — Я не могу простить себя, Уэнсдей. Ты не понимаешь... Я вижу их каждую ночь. Я чувствую их кровь на своих руках. Я слышу, как они зовут меня — "Дочь теней". Я не могу жить с этим. Я не хочу. Я бы хотела, но я не хочу. Не так. Уэнсдей смотрела на неё, её лицо было бледнее обычного, её губы сжались в тонкую линию. Её руки, что всё ещё сжимали плечи Энид, дрожали, но хватка была твёрдой, почти болезненной. Её голос был резким, как удар хлыста: — Ты думаешь, я не понимаю? Ты думаешь, я не видела их лиц, не слышала их криков? Я была там, Энид. Я стояла рядом с тобой, когда ты отдавала приказы. Я видела, как они умирали, как их кровь текла по камням, как их дома горели. Я всё это помню. И я живу с этим, вот уже триста лет. Энид попыталась осознать услышанное и её глаза расширились от ужаса. Она хотела отвести взгляд, но не могла — глаза Уэнсдей держали её, как магнит, как клятва, что связала их через века. — Тогда почему ты не ненавидишь меня? — выкрикнула она, её голос сорвался в крик. — Почему ты не ушла? Почему ты осталась со мной, зная, что я сделала? Ты должна была бросить меня, Уэнсдей! Ты должна была дать мне умереть навсегда! Уэнсдей отпустила её плечи, её руки упали на колени, но темный взгляд не дрогнул. Её голос стал тише, но в нём была сила, что могла стереть в порошок горы: — Потому что я люблю тебя. Я любила тебя, когда ты была сломленной девочкой, что дрожала над телами своей семьи. Я любила тебя, когда ты сидела на троне, отдавая приказы о казнях. Я любила тебя, когда ты стояла в огне, и я люблю тебя сейчас, когда ты сидишь здесь, истекая кровью и ненавистью к себе. Я не могла уйти, Энид. Ты была моим миром. И ты всё ещё мой мир. Я не могу отпустить тебя. Прости. Энид снова зарыдала, её тело сотрясалось, её руки вцепились в волосы, вырывая их с корнем. Её крик был полон боли, отчаяния, вины и гнева, что душили её, как удавка: — Я не заслуживаю этого! Я не заслуживаю твоей любви! Жизни! Я монстр, Уэнсдей! Я убила их всех — свою семью, своих подданных, Йоко, Дивину... Я даже тебя заставила страдать! Почему ты не видишь этого? Почему ты не оставишь меня? Почему я?! Уэнсдей наклонилась ближе, её холодные пальцы сжали запястья Энид, останавливая её движения. Она заговорила и в ее голосе дрожала нежность, сберегаемая только для ее принцессы: — Потому что я вижу тебя настоящую, Энид. Не Дочь теней, не принцессу Невермора, не убийцу. Я вижу твою душу. Я вижу девушку, что плакала в моих объятиях, когда её мать била её. Я вижу девушку, что улыбалась мне, когда мы сидели у камина. Я вижу девушку, что сказала мне "Я люблю тебя" перед тем, как огонь забрал её. Ты не монстр. Ты человек, что ошибся, что сломался, что потерял себя. И я здесь, чтобы помочь тебе найти себя снова. Энид смотрела на неё, слёзы текли по щекам, дыхание было тяжёлым, как будто каждый вдох давался ей с трудом. Она хотела возразить, хотела кричать, что Уэнсдей ошибается, что её любовь — это иллюзия, но слова застряли в горле. Она видела её глаза — чёрные, глубокие, полные боли и любви, что пережила века. И в этот момент она почувствовала, как что-то внутри неё треснуло — не сломалось, а треснуло, как лёд под весенним солнцем. Она не знала, как простить себя, но знала, что Уэнсдей верит в неё. И это было больше, чем она могла вынести. Она снова упала в родные объятия, её руки сжали чёрное пальто, её лицо уткнулось в плечо Уэнсдей. Её слёзы впитывались в темную ткань, а голос был слабым, почти неслышным: — Я не знаю, как... Я не знаю, как жить с этим. Но я не хочу, чтобы ты уходила. Пожалуйста, не уходи. Я сама не знаю смогу ли, хочу ли жить, но одно знаю точно. Если ты уйдешь - я точно умру. Уэнсдей обняла её, её холодные пальцы гладили спину выплакивающей свою боль девушки, её дыхание было ровным, но в нём чувствовалась дрожь. Её голос был тихим, но полным уверенности и обещания: — Я не уйду. Никогда. Я здесь, Энид. Всегда была и всегда буду. Теперь уже точно всегда. Они сидели так долго, пока луна не поднялась выше, пока кровь на запястьях Энид не высохла, оставив тёмные пятна на её коже. Уэнсдей не отпускала её, её объятие было якорем, щитом принцессы. Энид плакала, пока слёзы не кончились, пока её голос не стих, пока её тело не обмякло от усталости. Она не знала, как жить дальше, но в этот момент, в руках Уэнсдей, она почувствовала решимость. Слабую, но все же решимость - дать себе жить. Дни после той ночи тянулись медленно, словно густой туман, что окутывал Джерико каждое утро. Энид вернулась к своей рутине — уроки, библиотека, прогулки по лесу, — но теперь всё было другим. Её шаги были тяжелее, её взгляд казался обращенным в себя, её руки прятались в длинных рукавах, скрывая свежие шрамы с той ночи. Она избегала Уэнсдей, не потому что хотела, а потому что боялась. Боялась её любви, боялась её веры, боялась того, что эта вера рухнет, когда Уэнсдей поймёт, что она не может измениться. По крайней мере не так быстро. Но Уэнсдей не уходила. Она была повсюду — у ворот школы, в кафе, в библиотеке, её тёмная фигура всегда маячила на краю её зрения, как напоминание, как обещание. Энид все еще ненавидела себя. Она смотрела в зеркало каждое утро, и её отражение было чужим. Её голубые глаза, что когда-то были яркими, теперь казались тусклыми, её лицо — бледным, её губы — сжатыми в тонкую линию. Она все еще видела в зеркале не себя, а ту Энид — принцессу Невермора, Дочь теней. Убийцу. Её руки дрожали, когда она касалась своего лица, её пальцы искали следы той жестокости, что жила в ней тогда. Она не находила их, но чувствовала — глубоко внутри, как яд, что отравлял её душу. Она начала резать запястья чаще. Не глубоко, не смертельно, но достаточно, чтобы боль заглушала голоса в её голове. Она сидела в своей комнате, в темноте, с лезвием в руке, и каждый разрез был её наказанием. За мать, за отца, за братьев, за Йоко, за Дивину, за всех тех, кого она убила. Она не кричала, не плакала — она просто смотрела, как кровь течёт по её коже, как она капает на пол, как она оставляет пятна, что никто не заметит. Это было её тайной, её расплатой, её способом выжить. Но Уэнсдей знала. Она видела, как Энид прячет руки, как её походка становится неуверенной, как её глаза избегают прямого взгляда. Она приходила к ней каждую ночь, стуча в дверь, её голос был тихим, но настойчивым: — Открой, Энид. Я знаю, что ты там. Я знаю, что ты делаешь. Энид не отвечала. Она сидела на полу, сжимая лезвие, её дыхание было тяжёлым, её сердце колотилось. Она хотела открыть, хотела упасть в её объятия, но не могла. Она боялась, что Уэнсдей увидит её слабость, её боль, её кровь и отвернётся. Но Уэнсдей не уходила. Она стояла за дверью, её шаги не стихали, её присутствие было как тень, что следовала за ней повсюду. Однажды ночью Энид снова сломалась. Она сидела в углу комнаты, её запястья кровоточили, её глаза были пустыми, её разум — чёрным, как сама бездна. Она не хотела жить. Она не могла жить. Она думала что сможет, но решимость ушла под натиском снов о прошлом. Энид подняла лезвие, её рука дрожала, её взгляд был прикован к венам, что проступали под кожей. Она хотела закончить это — здесь, сейчас, навсегда. Но дверь распахнулась с треском, и Уэнсдей ворвалась в комнату, как в ту ночь, её лицо было искажено гневом и страхом. — Нет! — крикнула она, её голос разрезал тишину, как гром. Она вырвала лезвие из рук Энид, отбросила его к стене. — Что ты делаешь? Снова?! Ты не можешь это сделать, Энид! Ты же решила жить! Энид смотрела на неё сквозь слезы, её голос был слабым, дрожащим, угасающим: — Я не могу так больше. Эти сны. Они не уходят. Они не прекращаются. Я не могу жить с этим. Убей меня, Уэнсдей. Пожалуйста. Закончи это. Ты это начала, ты же и закончи. Если любишь. Прошу тебя. Уэнсдей упала на колени перед ней, её руки сжали любимое лицо, взгляд черных глаз был яростным: — Нет. Я не убью тебя. Возможно я эгоистка, но я не потеряю тебя снова. Я ждала тебя триста лет, Энид. Я отдала свою душу, жизнь, все, чтобы ты была жива. Ты не можешь сдаться. Не теперь. Не после всего. Энид задохнулась, её слёзы падали на руки Уэнсдей, её тело дрожало, пока она смотрела в полные боли глаза. Она хотела кричать, хотела биться в почти что агонии, но вместо этого разрыдалась. Она упала без сил в объятия Уэнсдей, её руки сжали талию брюнетки, а голос сорвался в крик: — Я не хочу умирать, ты права! Но я не знаю, как жить со всем этим! Помоги мне, Уэнсдей! Пожалуйста, помоги мне! Уэнсдей держала её, её холодные пальцы гладили её волосы, её голос был тихим, но твёрдым: — Я помогу тебе. Клянусь. Я всегда буду помогать тебе. Ты не одна, Энид. Ты никогда не была одна. Энид плакала, и с ее слезами вытекала бесконечная боль, обрушившаяся на нее с памятью прошлой жизни. Она не знала, как жить с этим прошлым, не знала, как простить себя, но в этот момент, в объятиях Уэнсдей, она остро почувствовала, что не хочет умирать. Она хотела бороться — не ради себя, а ради неё. Ради той, что ждала её триста лет. Ради той, что любила её несмотря на всё. Энид не была уверена что сможет, но попробовать стоило. Уэнсдей подняла девушку с пола и усадила на кровать. Ее движения были осторожными, ласковыми, любящими. Она взяла полотенце, смочила его водой из кувшина, что стоял на столе, и начала вытирать кровь с запястий Энид. Её пальцы были нежными, а взгляд — сосредоточенным. Энид смотрела на неё, дыхание принцессы было тяжёлым, её сердце колотилось. Она не знала, что сказать, но слова и не были нужны. Уэнсдей всё понимала. Когда кровь была смыта, Уэнсдей взяла бинты из своей сумки — она всегда носила их с собой, зная, что Энид, с ее тягой к селфхарму, может понадобиться помощь. Она перевязала запястья девушки, движения были точными, почти механическими, но в них чувствовалась забота, что не нуждалась в словах. Энид молчала, её глаза следили за каждым движением Уэнсдей, её разум был пуст, а сердце билось перепуганной птицей.. — Почему ты делаешь это? — прошептала она наконец, её голос был слабым, но в нём была тень любопытства. — Почему ты всё ещё здесь? Уэнсдей закончила перевязку, её руки замерли, её взгляд встретился с взглядом Энид. Её ответ ножом прошелся по сердце блондинки: — Я не раз тебе уже говорила. Потому что я дала тебе клятву. И потому что ты — моя жизнь. Без тебя я просто тень, Энид. Ты даёшь мне смысл. В тебе весь мой мир, моя принцесса. Энид задохнулась, когда брюнетка поцеловала ее запястье, чуть выше бинта. Она протянула руку, её пальцы коснулись щеки Уэнсдей, кожа девушки была холодной, словно лед. Она не знала, как жить дальше, но знала одно — Уэнсдей была с ней. И это было достаточно, чтобы попробовать снова. Энид была уверена что на сей раз у нее может получиться.