Пламя и клятва

Утро в академии Невермор было тихим, почти торжественным, как будто мир затаил дыхание после долгих дней дождя и боли. Солнце пробивалось сквозь облака, отбрасывая золотые лучи на мокрые каменные стены школы, на траву, что блестела от росы, на старый дуб, что стоял у ворот, как молчаливый свидетель их истории. Энид Синклер сидела на кровати в своей комнате, её перевязанные запястья лежали на коленях, а голубые глаза смотрели в окно, где свет играл на стёклах, оставляя мягкие блики на бледном лице. Она не спала этой ночью — не могла после того, как Уэнсдей вытащила её из тьмы, что чуть не поглотила её. Её разум был пуст, но сердце — полнилось любовью, и это чувство было почти пугающим, но совершенно точно живым. Уэнсдей стояла у стола, её тёмная фигура контрастировала с утренним светом, что лился в комнату. Её чёрное пальто висело на спинке стула, косы были слегка растрёпаны, а лицо оставалось неподвижным, как всегда. Она держала в руках чашку с успокаивающим отваром, что принесла для Энид, третью за эту ночь. Её взгляд был прикован к принцессе, а в чёрных глазах было всё — тоска, что копилась триста лет, любовь, что пережила смерть, и надежда, что родилась этой ночью заново, когда Энид сказала, что хочет бороться за свою жизнь. Энид подняла взгляд, её губы дрогнули, её голос был еще очень слабым, но твёрдым и решительным, на сей раз точно решительным: — Я все еще не знаю, как это сделать. Жить со всеми этими снами. С моим прошлым. Я не знаю, с чего начать. Но я хочу попробовать. Ради тебя, Уэнсдей. Уэнсдей шагнула к ней, её движения были плавными, но четкими, как будто каждый шаг был печатью клятвы, что она дала триста лет назад. Она поставила чашку на тумбочку, села рядом с Энид, её холодные пальцы коснулись забинтованной руки, сжимая перевязанное запястье. Её голос был низким, но в нём была нежность, что она берегла только для одной: — Ты не одна, Энид. Я буду с тобой на каждом шагу. Ты не должна знать, как начать. Ты должна просто идти. А я буду держать тебя, если ты упадёшь. И покажу тебе путь. Энид нерешительно посмотрела на брюнетку. Она сжала руку Уэнсдей, её пальцы дрожали, но хватка была сильной, словно утопающий цеплявшийся за спасательный круг. Она ответила тихо: — Я не заслуживаю тебя. И всегда буду считать так. Но я благодарна тебе. За всё. За то, что ты ждала. За то, что ты не дала мне сдаться. За второй шанс, несколько вторых шансов, Уэнсдей посмотрела на неё, тонкие губы дрогнули в тени улыбки — слабой, почти невидимой, но первой за триста лет. Её глаза смягчились, и в этот момент она была не тенью, не стражем, а просто Уэнсдей — девушкой, что любила Энид больше, чем саму жизнь. — Ты заслуживаешь большего, чем сама думаешь, — сказала она. — И я докажу тебе это. Со временем. Энид кивнула, её взгляд казался твердым, но в нём все еще была тень страха. Она не знала, как жить с прошлым, как заглушить голоса в своей голове, как простить себя. Но она знала, что Уэнсдей верит в неё, и это было достаточно, чтобы сделать первый шаг. Она встала с кровати, её ноги были слабыми, колени дрожали. Она подошла к окну, её пальцы коснулись стекла, а дыхание оставило лёгкий туман на холодной поверхности. Она смотрела на мир — на Джерико, что раскинулся за лесом, на школу, что стала её убежищем, на небо, что впервые за недели было ясным. И она почувствовала, что, может быть, в этом мире все же есть место для неё. Дни снова шли медленно, но теперь каждый из них был шагом вперёд. Энид начала выходить из комнаты чаще — не просто на уроки, а чтобы дышать, чтобы видеть, чтобы жить. Она ходила в библиотеку, сидела с книгами, что не читала, но держала в руках, как талисман. Она гуляла по лесу, её шаги были тихими, её взгляд — задумчивым. Она не говорила много, не улыбалась, но её глаза уже не были пустыми. В них появился свет — пока слабый, дрожащий, но совершенно точно - живой. Уэнсдей была рядом, как и всегда. Она не навязывалась, не заставляла Энид говорить, но её присутствие было постоянным. Она сидела с ней в библиотеке, её тёмные глаза следили за каждым движением Энид, её пальцы листали страницы старых книг. Она ходила с ней по лесу, её шаги были бесшумными, её голос — мягким, когда Энид спрашивала что-то. Она снова приходила к блондинке каждую ночь, стуча в дверь, проверяя, что Энид жива, что она не вернулась к лезвию. И Энид не возвращалась. Не потому что не совсем хотела, а потому что знала — Уэнсдей будет там, чтобы остановить её. Но прошлое все еще не отпускало её. Оно приходило во снах — ярких, жестоких, полных крови и огня. Она видела себя на троне, её голос отдавал приказы, её руки были в крови. Она видела казни, видела лица тех, кого убила, слышала их крики. Она просыпалась в холодном поту, её горло сжималось, её руки тянулись к запястьям, но останавливались. Она не хотела возвращаться к боли. Она хотела бороться. И каждое утро она вставала, умывалась, смотрела в зеркало и шептала себе: "Я не та Энид. Я могу быть лучше". Это было её мантрой, её молитвой, её надеждой. Однажды вечером Энид решилась на разговор. Она нашла Уэнсдей в кафе "Воронья тень", где та, как часто бывало, сидела с книгой, её тёмные глаза были прикованы к странице, но Энид знала — она чувствовала её присутствие. Энид села напротив, её руки дрожали, а голос был тихим: — Я хочу рассказать тебе. Всё. Что я помню. Что я чувствую. Я хочу, чтобы ты знала. Уэнсдей закрыла книгу, её взгляд встретился с взглядом Энид. Её лицо было неподвижным, но в её глазах были лишь тепло и понимание, Принятие. . — Я слушаю, — сказала она просто. Энид сглотнула, её пальцы сжали край стола, её голос задрожал, но она начала говорить. Она рассказала о снах все — о крови, о криках, о ненависти, что жила в ней тогда. Она рассказала о своей семье — о матери, что била её, об отце, что молчал, о братьях, что издевались. Она рассказала о той ночи, когда она отравила их, о пустоте, что пришла после, о власти, что она взяла в свои руки. Она рассказала о казнях, о деревнях, что горели, о людях, что умирали под её приказами. И она рассказала о Уэнсдей — о том, как её присутствие было её единственным светом, как её любовь была тем, что она не замечала, но чувствовала. — Я все еще ненавижу себя за это, — закончила она, её слёзы текли по щекам, её голос сорвался. — Я ненавижу ту Энид. Я не хочу быть ею. Но я не знаю, как избавиться от неё.. Уэнсдей молчала, её взгляд был твёрд, но в нём была нежность, что пережила века. Она протянула руку, холодные пальцы коснулись руки Энид, сжимая её в жесте поддержки. — Ты не должна избавляться от неё, — сказала она. — Она часть тебя. Но она не вся ты. Ты можешь быть больше, чем она. Ты уже больше, чем она. Ты здесь, Энид. Ты жива. И ты пытаешься. Это больше, чем она когда-либо делала. Энид сжала руку Уэнсдей. В ее голосе мелькнула тень надежды: — Ты правда веришь в это? Уэнсдей кивнула, её губы дрогнули в улыбке — слабой, но настоящей. — Да, — сказала она. — Я верю в тебя. Всегда верила. Энид смотрела на неё, её сердце колотилось, дыхание было тяжёлым, словно она бежала марафон. Она не знала, как жить с прошлым, но знала, что Уэнсдей видит в ней что-то большее, чем она сама. И это было достаточно, чтобы продолжать. *** Прошло время — недели, месяцы, годы. Энид училась жить заново. Она перестала резать запястья, её шрамы стали бледнее, её глаза — ярче. Она начала говорить с людьми — не так много, но достаточно, чтобы не быть тенью. Она помогала в библиотеке, читала книги, что раньше не замечала, находила в них утешение. Она гуляла по лесу, слушала ветер, чувствовала солнце на своей коже. Она не забыла прошлое, не простила себя, но научилась нести его — не как цепи, а как часть себя, что она могла принять. Уэнсдей была рядом, как всегда. Она не старела, её лицо оставалось таким же, её глаза — такими же глубокими, но в них появилось что-то новое — покой, что пришёл с тем, что Энид была рядом. Они говорили о прошлом, о настоящем, о том, что могло бы быть. Энид плакала, Уэнсдей держала её за руку. Они сидели на крыше школы Невермор, глядя на звёзды, и Энид чувствовала, что, может быть, она не потеряна. Однажды ночью они снова оказались на крыше. Небо было ясным, звёзды горели особенно ярко, ветер был тёплым, несмотря на позднюю осень. Энид сидела на краю, её колени были подтянуты к груди, а светлые волосы развевались на ветру. Уэнсдей сидела рядом, её тёмное платье сливалось с ночью, а взгляд темны глаз был прикован к небу. — Я хочу быть лучше, — сказала Энид, её голос был тихим, но твёрдым. — Ради тебя. Ради себя. Я не хочу, чтобы моё прошлое определило меня. Уэнсдей повернулась к ней, её глаза смягчились, а губы дрогнули в улыбке — настоящей, тёплой, что была редкостью даже теперь. — Ты уже лучше, — сказала она. — Ты борешься. Ты живёшь. Это больше, чем я могла надеяться. Энид посмотрела на неё, её сердце сжалось, а дыхание словно остановилось. Она протянула руку, её пальцы коснулись щеки Уэнсдей, чья кожа неизменно была холодной, но теперь казалась живой. Она наклонилась ближе, её глаза встретились с глазами Уэнсдей, и в этот момент мир для них замер. Она поцеловала брюнетку — медленно, осторожно, но с теплом, что копилось в ней годы. Уэнсдей замерла, её руки дрогнули, но потом она ответила — её губы были холодными, но мягкими, её дыхание смешалось с дыханием Энид. Это был их первый поцелуй в этой жизни, но не первый в их истории. И не последний. Он был полон боли, тоски, любви, неподвластной времени. Энид отстранилась, её слёзы текли, но она улыбалась — впервые за годы, искренне и светло. Уэнсдей смотрела на неё, темные глаза блестели, её рука сжала руку Энид. — Я люблю тебя, — сказала Энид, её голос был твёрд. — Я всегда любила тебя. Даже когда сама не понимала этого. Уэнсдей кивнула, её голос был тихим, но полным скрытых эмоций: — Я знаю, моя принцесса. И я люблю тебя. Всегда буду. Они сидели так до утра, держась за руки, глядя на звёзды. Энид так и не забыла прошлого, не простила себя полностью, но научилась жить с ним. Она была не Дочерью теней, не принцессой Невермора. Она была просто Энид — сломленной, но живой, любящей и любимой. И рядом с Уэнсдей она чувствовала, что пока ей этого достаточно. Годы шли. Энид старела, её волосы седели, её кожа покрывалась морщинами, но её глаза оставались яркими. Она стала учителем в Неверморе, помогала изгоям, что приходили сюда, находить себя, как когда-то Уэнсдей помогла ей. Уэнсдей все так же не менялась — её лицо оставалось молодым, косы — чёрными, а взгляд — глубоким. Она писала книги — мрачные, полные боли, но с ноткой надежды, что отражала их историю. Они жили вместе в маленьком доме в Джерико, их дни были тихими, их ночи — полными разговоров и любви. Когда Энид умерла, ей было семьдесят три. Она лежала в постели, её рука сжимала руку Уэнсдей, её дыхание было слабым, но её улыбка — тёплой. Она посмотрела свою теперь уже супругу, её голос был едва слышен: — Спасибо тебе, родная моя. За всё. Я найду тебя снова. Обещаю. Уэнсдей кивнула, её слёзы текли впервые за триста лет, неостановимо, а голос сбивался на дрожь: — Я буду ждать тебя, cara mia. Как всегда. Энид закрыла глаза, её дыхание стихло, её рука обмякла. Уэнсдей сидела рядом, её слёзы падали на лицо, сердце разрывалось, но в нём было место и покою. Она похоронила Энид под старым дубом у школы, где они впервые нашли друг друга в этой жизни. Она знала, что это не конец. Ритуал связал их навсегда. И где-то там, в следующей жизни, Энид найдёт её снова. А пока Уэнсдей ждала. Как всегда. С книгой в руках, с любовью в сердце. Но теперь, впервые за много лет - глядя в будущее с надеждой.