Сколотый зуб, короткая уздечка

      Ганнибал был многим, не всем, но многим. Не был четвероногим и зависимым от чужой воли в столь буквальном смысле, как собаки Уилла были зависимы от него. Но был таким же верным и преданным в своём изломанном понимании, тяжело давящим на не готового Уилла. Не был безусловно неотторгающим, как Беверли, по которой скучал Уилл. Но был наводнением из разрушений, равным своей фундаментальностью положительному образу Катц в глазах Уилла.       Ганнибала не было, уже. Но Ганнибал был везде. Резкие запахи напоминали о чутком обонянии Лектера, о том, как он незаметно морщился в брезгливости, не желая рушить образ благовоспитанного мужа. Шорох блёклой травы и журчание холодных вод, в которых стоял Уилл и перебирал заледеневшими пальцами бликующую на жалком солнечном свету рыболовную леску, шептали акцентом Ганнибала. Его специфические европейские черты лица отражались в тысячах осколков разбитого в отчаянии зеркала, рассыпанных и намертво въевшихся в ворсистом ковре, которому теперь лишь один путь — на свалку. Вынося скрученную на плече плотную пыльную ткань, Грэм думал выбросить и себя, раз уж ничего не обернуть вспять.       Вряд ли получится сшить Беверли, вряд ли получится справиться с рогатым симулякром Ганнибалла в его кошмарах, вряд ли он будет чувствовать так, как ощущал эмоции до встречи с Лектером. Вряд ли, просто, вряд ли. Страшнее лишь, что как раньше для него и как сейчас не особо разнятся, ведь мраморные, масляные, акварельные, графитные и угольные глаза всё ещё направлены на него. Его видно, так хорошо видно, что сокроет от сотен глаз только крышка гроба, сцепленная последним серебряным винтом.       Считается, что дьяволы боятся серебра. Кажется, Уилл видел, как один из них с естественной всему порочному элегантностью нарезал серебряным столовым ножом печень, из которой не успели выветриться никелевые остатки человеческой души. Так боятся? Или есть зло страшнее дьявола?       Оказывается, есть. Простенький парень по имени Коллин внушал Грэму животный ужас, он нанизывал его ошмётки на вульгарные золотые цепи не менее вульгарной сущности Уилла. Разве может его попытка найти Ганнибала в другом человеке, от неудовольствия одними только предметами, не быть вопиющей вульгарностью, гадкой пошлостью спешащей жизни.       У Коллина был сколот кусочек переднего зуба, и он время от времени начинал шепелявить, ударяясь скользким языком о гладкий край обломка, давно сточившегося от еды (которой он не посвятил жизнь) и слюны (не пропитанной эфемерным трупным ядом). Ещё у него был сломанный в детстве нос, лишённый по сей день способности чувствовать запахи; он не мог быть недоволен лосьоном для тела Уилла, ровно как и быть им довольным.       Глаза — зеркало души, и Уилл не знает какого цвета радужка Коллина, есть ли вообще у него душа, и видит ли он этими, возможно зеркальными, глазами хоть что-то. Он знает его морщинки вокруг них, идентичные тем, что появлялись у улыбающегося Лектера, обманчиво дружелюбного с обманчиво недружелюбным утомлённым и резким профайлером Уиллом Грэмом.       У Коллина было людское. У Ганнибала было естество Бога, боящегося серебра, и Дьявола, вкушающего с него никель.

«Всё наше прежнее смежное, и практически

Бьёт меня её нежное-нежное электричество

Как-нибудь мы замкнёмся, конечно — и всё внутри, чисто

Если теоретически, нежное электричество

Убьёт нас»

      Свойственная всем похоть (лат. luxuria) — что может быть прозаичнее первого греха уже загубленных и ещё приближающихся к порогу цивилизаций — отвращала Уилла от собственного тела; бледной, замученной и измождённой плоти. Но тело реагирует, если его касаться, и так будет всегда, и будет свойственно людям в отношениях, и поэтому Коллин касался.       Впервые он потянулся в сторону ширинки Грэма, когда тот был достаточно пьян, чтобы не отвести чужих рук, но недостаточно, чтобы вычеркнуть происходящее из головы после. Забрался в трусы, неудобно заломив свои грубые руки рабочего под нетянущейся тканью джинс, которые так и не стянул хотя бы до колен, и попытался сделать приятно, должно быть. Уилл сомневался, что ему может быть приятно в принципе, но Коллину вполне хватило того, что, после резкой дрочки и неуместных влажных поцелуев, разбросанных им без особой задумки по чужой груди, Грэм всё же кончил.       Прямые отказы никогда не были озвучены вслух, отдавая пространство скомканной коммуникации между ними еле уловимому подавленному настроению, которое — Грэм не молился, ещё нет, но надеялся — будет замечено, вынуждая оставить его в покое. Но к нему были глухи, впрочем, как и он в ответ — не обращая внимания на бесплодную веру Коллина в них, которых и не существовало вовсе.       В периоды особой настойчивости Коллина, бесстыдно дышащего своим желанием, лелеющего его и потакающего соблазнам Асмодея, Уилл позволял себе небольшую слабость, протягивая руки к неосязаемому контуру смолянистых рогов и перьев, представляя, мечтая, как Ганнибал убивает за него, ради него и для него, преподнося ему этот подарок, насыщая его нужду в себе и крови, что он за собой оставляет.       Ему становилось безмерно любопытно, как именно Ганнибал убил бы Коллина; какую картину, пьесу или же балладу он возьмёт в основу жестокой композиции, принадлежащей лишь одному её творцу, но щедро даримой и посвящённой единственному возлюбленному.

«Звучащий в полтона запах

Солёный, невкусный цвет

Смердящее прикасание, блядское платоничество»

      Ликующие демоны, прообраз богоматери, силуэты праотцов — нескончаемая вереница пристыжающих и обязывающих взглядов, смотрящих настолько глубоко в него, но брезгливо отводящихся от раскрытого паха, выражая непринятие и забирая дозволение происходящему. Лишь наэлектризованные после своей победы черти во всю рассматривали непристойные ожившие картинки. Они показывали ему образы, пропитанные долгожданным Раем, оперённые и залитые кровью; расширяя скудную человеческую фантазию до невыносимых человеческой душой пределов. Уилла разрывало, но он хотел остаться, осыпаться липкими красными кусками наземь и, облепленным перьями уродством, сливаться воедино с подобными ему останками Ганнибала.       Становилось тошно, но недостаточно, чтобы вывернуло прямо сейчас и прямо здесь, пачкая его и без того затёртую рубашку; суетящуюся макушку Коллина, склонившегося над его членом и явно не задумывающегося над болезненным разложением чужого духа; а заодно забивая дыхательные пути и оставляя одну лазейку к выходу — захлебнуться собственной рвотой, чтобы всё завершить.       Тошнить, в действительности, было нечем — отвергнутый голод поселился в пустом желудке и гнусно требовал еды который день подряд, но не получал ни крошки — было странно думать о пище, когда отторжение вызывала даже вода. Должно быть, Ад ощущается именно так: руками не того человека, пускай и не совсем плохого, но… не того. Словами, лишёнными ценности за их ненадобностью, безразлично пропускаемыми мимо ушей. Ад Уилла был заключён в непрекращающейся скудной симуляции взаимности, сковавшей его ржавыми гвоздями в кровоточащих стигматах, что начинались в его плоти, а заканчивались в сырой и прогнившей древесине обветшалого креста.       Подозревал ли Он, что занявшим его место окажется дрянной выродок, но никак не жертвенный ягнёнок, светлый и невинный. Покрытая пылью за две тысячи лет Виа Долороза обжигала голые ступни раскалёнными трещинами, вытягивающими преисподнюю наверх, ближе к заоблачным небесам.

«Страшно от того, чем стал

Мерзко от того, чем был

Но я согрел своей ладошкой в огоньке её глаз бы…

      Было загадкой, пропитались бы лектеровские черты морфием, вызывающим зависимость, не окажись тот убийцей. Не поедай он людей, совершенно орудуя над их телами секционным ножом, благословляя и наделяя низших творений Господня чем-то столь великим и непостижимым, как искусство, замысел. Уилл читал выдвинутые Ганнибалу обвинения в его деле, и хоть каннибализм не является уголовно наказуемым деянием, этот пункт был отмечен, а Грэм был от начала и до конца не согласен. Нельзя быть каннибалом, пожирающим людей, не считая себя человеком.

…если бы не тот несчастный случай

И боже упаси, горит всё, и молитвы напрасны»

      Блуждая сквозь насыпи живущих на самом краю сознания воспоминаний, Уилл машинально стягивал перья нитями на крючке, постепенно теряя ясность взгляда. Навязчивые холодные мушки цветным роем закрыли ему глаза — дар дыхания исчерпывал себя с каждым днём всё больше и больше; с каждым новым вдохом становилось лишь сложнее наполнять лёгкие, заставляя те разгонять кислород по несчастному, завершающему свой скудный цикл телу. Он отказался от еды, от дыхания и совсем скоро откажется от себя.       Укол острого крючка приманки проникнул в кожу, цепляясь за частые волокна и не желая отпускать свою добычу. Боль не привела Уилла в сознание, только погружая глубже в тёмные сходы сознания, ненадёжно ограждённые ежечасно разрушающейся балюстрадой. Крупная капля крови, кажущаяся чёрной без хоть малость озаряющего всё света, резко появилась и так же резко скатилась вниз, юркнув под рукав рубашки.       Коллин рядом начал суетливо возиться, но это не имело значения. Он останется здесь или уйдёт к себе, если это «к себе» есть, а Грэм нет. Резкий и бездумный рывок неаккуратно разорвал фалангу, пёстро марая всё вокруг брызгами: Уилла, стол, стены, застывшего Коллина. Не пытаясь ничего сделать с плачущей кровью рукой, игнорируя недоумевающего Коллина и нависший над ними облик Марии, он спешно, как только мог, собрался и уехал на машине.       Грэму невыносимо жаждется сделать вдох, пробивая кислородом стянувшуюся гортань, а после так же легко и беспрепятственно выдохнуть, а потом вдохнуть, и снова выдохнуть. Уиллу хочется дышать, и в этом нет ничего удивительного, ведь это человеческая необходимость, но ему будет без разницы, если на самом деле дыхание не вернётся, обманывая его пошлой фикцией, жалкой пародией на себя — только бы избавиться от болезненного дискомфорта. Ему лишь осталось понять, начинает ли он дышать рядом с Ганнибалом, или эта гладкость его трахеи от чужого присутствия объяснима тем, что его человеческая нужда в дыхании исчезает.       Поэтому, осознавая себя находящимся напротив Ганнибала, отделённым от него всего лишь стеклом и целым стеклом, и нисколько не обеспокоенным вопросом дыхания, Грэм впервые за долгое время выпускает из рук поводья отвращения, раскрывая онемевшие ладони навстречу Райским садам, согласившимся вместить в себя две зловонные квинтэссенции греха.       — Уилл, — акцент. Акцент речи, акцент на нём.       Уилл готов возвести в их честь театр абсурда, дожидаясь, когда тот рухнет им на головы. Уилл готов.