Misericordia Dei

Для большего погружения используйте In the House In a Heartbeat — Metro Exodus, FFM Исправили то, что можно было исправить, добавили то, что можно было добавить. Могу с уверенностью сказать, что теперь здесь то, что нужно.

- - - - -

Барак на окраине, посёлок Обручева, Магаданская область 0:51 — Не стреляй, держи его на прицеле, Оруо, — вкрадчиво произносит Аккерман, сжимая руку в кулак. Зная, что сейчас отряд начнёт паниковать, он прагматично перебирает варианты последующих действий. Что это? Галлюцинация от переутомления? Неудачно вставший сельчанин? — Докладывай о любом движении. Ты — только глаза. — Есть, капитан, — на заднем плане шуршит, бормоча бессвязное, очнувшийся Гюнтер, но дальнейшая его реакция тонет в затишье. — Петра, — на пробу зовёт Леви по рации, в принципе, не особо надеясь. По ту сторону резво отзываются. — Будь в боевой готовности, включи запись эфира. — Мы должны взглянуть на это, — возбуждённо вскакивает Ханджи, поправляя очки. В мрачном зове ветра и тьме комнаты её активность, не особо сочетающаяся со временем суток, кажется сродни плевку всем тем, кто сейчас ощущает себя не в своей тарелке. Аккерман сжимает сухие губы в тонкую линию и смотрит. Смотрит внимательно, будто препарирует невидимого зверя, но бредившую одержимость Ханджи смутить невозможно. Он знает, что не будет мешать ей выполнять её работу. И с этим смиряется. — Бёрнер, — обращается он к помощнику учёной, и тот, неподготовленно сонно хлопает глазами. Зоэ заинтересованно склоняет голову. — Останешься с Петрой. Оружие? — При себе, капитан, — кивает Моблит, не решаясь на лишние перепалки, которые лишь потратят их драгоценное время, но всё же несколько тушуется, медля – я должен быть рядом с Доктором. Аккерман морщится, словно от пощёчины. Теряется в размышлениях о том, может ли он приказывать своему непрямому подчинённому, но вскоре приходит к выводу, что да, вполне себе может. - Бёрнер, я беру на себя возможные эксцессы, но мне нужен кто-то, кто присмотрит за радистом, verständ? - Обменявшись лёгкими, с одной стороны неуверенными, кивками, компания расходится в узком коридоре, где Моблит сворачивает в среднюю, самую маленькую, комнату, пересекаясь со встревоженной Ралль; Аккерман с Зоэ, снарядившись по дороге, встают у входной двери. Единственный карий глаз пристально наблюдает за капитаном, словно препарирует лягушку – молчаливо и заинтересованно. Её руки не находят себе места, гнут тонкие пальцы в мелких шрамах, проходятся по ткани в нетерпении, ерошат каштановые волосы. — Проверь патроны, — командует он, склоняясь и прислушиваясь к звукам извне, пока Ханджи картинно закатывает глаза, доставая Hudson H9. Тишина за дверью волной проходится по этажам, скользит между деревянных перил и скрывается во тьме лестничного пролёта. Леви, пока рассматривает окружение в глазок, слышит стук своего сердца, отсчитывая удары для собственного покоя. На счёт три он прокручивает замок, затем резко толкает дверь и выставляет перед собой ПММ и фонарём огибает полукруг. Пусто. Японец машет рукой учёной, пока она прогулочным шагом выходит из квартиры, приглаживая лохматые волосы и беззаботно оглядываясь по сторонам. Внутри от такого отношения кипит раздражение. У него сейчас нет времени обсуждать её поведение в экстренных ситуациях: внимание сосредоточено на том, чтобы эта сумасшедшая добралась до крыши с целью оценки вражеского потенциала в целостности. Леви плавно меняет положение, поднимаясь выше и прижимаясь к стене, держит оружие на изготовке. Запах старой древесины, пыли и чего-то кисловатого, словно пролитый десятилетия назад уксус, бьёт в ноздри. Холод штукатурки просачивается даже через ткань рубашки, заставляя кожу покрыться мурашками. В деревянном, покрытом трещинами, окне между этажами темнеет непроходимый лес — сильный ветер не перестаёт баюкать ветви, напевая одному ему известную колыбельную. Не найдя, за что зацепиться, Аккерман беспрепятственно достигает второго этажа в неприятной тьме, двигаясь больше на ощупь, нежели действительно зная, на что наступает. Половые доски под ногами издают тихий, предательский скрип, который в этой тишине звучит оглушительно громко. Зоэ за его спиной идёт как ни в чём не бывало, задерживается в пролёте, высматривая что-то между стволов, и тут же забывает, взлетая до последней ступени. — Капитан, — шипит рация. — Оно уходит. Леви быстро и нервно поднимается по лестнице на крышу, стараясь не терять осторожности; он знает, что учёная движется в том же темпе следом. На тёмном чердаке темнота скрывает многолетнюю мерзкую пыль и сложенные за ненадобностью доски, сливающиеся с дряхлым каркасом старой крыши. Он быстро вылавливает светом фонаря два крупных силуэта, замерших у провала окна. Один прижимается к стеклу, словно дитя в новогоднюю ночь, второй же наблюдает за ситуацией через прицел винтовки, выглядя более сурово и сосредоточенно, но оба одинаково вздрагивают, услышав шум за спиной, и нервно, с промелькнувшим в глазах страхом, оборачиваются. Бликует мелкая пыль, растворяется в свете вековая паутина. — Мы, — коротко отзывается Леви, вызывая облегчение сформировавшейся группы. Ханджи змеёй шмыгает в сторону окна, обгоняет капитана несколько дёргано и сдвигает Оруо, не сильно сопротивляющегося, с прицела, вглядывается сама, но тут же разочарованно оседает, нервно осматривая округу в попытке найти образец. Учёная в этот момент похожа на маленькую, несправедливо обиженную девочку, которую прагматичные взрослые обвели вокруг пальца щепоткой горькой лжи. — Оно скрылось за домом, — виновато сообщает Гюнтер, всё ещё нервно цепляясь за оконную раму и тревожно глядя на другую сторону здания, ожидая, когда неизвестный выйдет. — Что вы видели? — Требовательно спрашивает Ханджи, и в её глазу горит блеск разочарования; предчувствие подсказывает, что сегодня это создание больше не покажется. Аккерман мысленно перебирает варианты, откуда ещё он может выползти и периодически поглядывает на чердачный люк. — Мне плохо было видно, — поджимает губы Шульц, всё ещё не уверенный в том, что его не обмануло зрение. — Словно... Тень? Трудно описать, но оно было выше простого человека. Его голова заканчивалась выше середины фонаря. — И передвигается просто жутко, — включается Оруо, наконец, отойдя от ступора. — Я клянусь, не отвлекался — не смог бы, капитан, на нервах весь. Так вот смотрю в прицел — нет ничего. Секунда — а оно уже стоит. Как из ниоткуда. И оно пялилось на нас, прямо на нас, а потом так пошло, будто у него все конечности переломаны, как-то... рывками. Согнуто, понимаете, по-животному. И, капитан, я бы поклялся... между этими рывками оно не двигалось. Оно просто... исчезало и появлялось на полметра впереди. Ханджи достаёт блокнот и погрызанный карандаш из недр своей одежды, судорожно записывая за снайпером и подрывником слово в слово, бормоча себе под нос: — Высокая тень... рост... выше середины фонаря? Получается... два с половиной метра? — Она неверяще смотрит на Гюнтера, тут же перепрыгивает взглядом на уличный столб, слабо горящий на краю тротуара, виднеющегося поодаль, и слабо мигающий в заигрывающем жесте. Достаточно, чтобы увидеть; недостаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. — Ты хочешь сказать, что оно ростом достигает почти второго этажа? — Всё верно, — охотно подтверждает Оруо, с надеждой глядя на учёную, будто она сейчас решит все их проблемы. — Петра, Бёрнер, доложите обстановку — Желание хоть что-то систематизировать, проконтролировать, чтобы оно не выпадало из рук, толкает Аккермана в суете связаться с первым этажом и услышать подтверждение того, что всё в порядке, давая возможность глубоко вдохнуть и обратиться к обсуждающим. — Хватит здесь торчать, местоположение скомпрометировано, мы уходим. Нужно укрепить позиции. Гюнтер, прикрываешь отход. Оруо, Зоэ, оружие на изготовке. Выдвигаемся. — Но мы даже не знаем, агрессивно ли оно, — вскидывает брови в несогласии Ханджи с излишней осторожностью; она прекращает записи и, следуя своему внутреннему уставу, почему-то совпавшему с незыблемостью капитана, достаёт пистолет из кобуры, закреплённой на бедре тонким тактическим ремнём. Леви поводит плечами, бросает фонарь вниз и вглядывается в темноту проёма. В нервном молчании все ждут его вердикта, а взмах рукой означает для Оруо и Гюнтера мимолётное облегчение. — Предпочитаю действовать загодя, — лаконично отвечает Аккерман, спрыгивая, подхватывает фонарь и резко прижимается к стене, вставая в стойку. — Если кому вдруг интересно моё мнение, — начинает Оруо, слезая вслед за учёной, снова зацепившейся за подъездное деревянное окно, давно пошедшее трещинами со стороны улицы. — То такая уродливая морда не может быть дружелюбной. — Согласен, — отзывает Гюнтер, освещая фонарём проём, который они покинули; он не сводит с него пристального взгляда, а после, испытывая неясную тревогу, закрывает его. Они отступают той же вереницей лабиринтов, проходят вперёд и сворачивают к своей двери; пока Леви отстукивает азбуку Морзе, Шульц продолжает: — Зачем такое заковыристое строение? — Изначально здесь не было дверей, — сообщает Ханджи будничным тоном, складывая у Аккермана впечатление, что она вернулась не иначе как с лёгкой прогулки. Она проходит внутрь квартиры, пока Гюнтер и Оруо сбрасывают снаряжение. — Барак был построен заключёнными для них же самих. Это не стандартное строение, потому что изначально все эти комнаты были заставлены деревянными нарами, а практичность барака в том, что в нём должно поместиться много народу. — Заключёнными? — Глупо уточняет Шульц, и без того понимая, о чём идёт речь. Он непроизвольно вытирает ладонь о штанину, словно стирая с кожи незримую грязь. — Мурашки по коже. Зачем из этого делать жилые дома? — А что ж ему, стоять? — Равнодушно пожимает плечами она, поправляя очки, и выстраивает маршрут до кухни. Леви в ту же секунду осознаёт, что они не обулись при выходе, и теперь сумасшедшая идёт разносить по чистому полу всю мёртвую грязь, что успела собрать с пыльного чердака. Думать об уборке не было времени; он машет рукой отряду, давая знак следовать за Ханджи. — Сносить здание многим дороже, чем поставить в нём двери и сказать «Ничего страшного, на этом полу умерло всего лишь человек двести, тут можно спокойно жить». — Сейчас не до архитектурной философии, — произносит Аккерман, вставая у стола и поворачиваясь ко всем остальным, медленно рассредотачивающимся по кухне. Моблит уточняет, нужно ли включить свет, получает отрицательный ответ и занимает излюбленное место у столешницы. Шульц с Бозардом остаются у выхода, зная, что здесь надолго не задержатся — в принципе, как и Ралль. Троица объединяется, прижимаясь к коридорной стене и ожидая дальнейших действий. — Оруо, занимай вашу комнату для укрепления позиции. Твоя задача прежняя — наблюдать. Петра, сейсмические датчики? — Я уже в процессе, капитан, — отзывается девушка, увлечённо копаясь в планшете, с аккуратным проводным наушником в ухе. — Гюнтер, нужно укрепить оборону периметра, — вкрадчиво сообщает Аккерман и зверем отталкивается от стола, чтобы покинуть кухню, — по стечению обстоятельств, одновременно с учёной, резко вскочившей с озарённым видом и рванувшей в последнюю комнату. Моблит, словно на привязи, двигается за ней, и среди этого мельтешения Леви чувствует вновь забурлившую злобу, которая тяжелым, раскалённым шаром подкатывает к горлу. Это лишь зарождающаяся эмоция, подавляемая им в силу обстоятельств, но никакие внутренние установки не позволяют смириться с тем, что эта часть отряда не поддаётся указаниям. Он слабо понимает, что может просить от неё сейчас — если честно, он даже не знает, есть ли у неё ещё какие-нибудь навыки, помимо живой быстрой строки поиска, и может ли она нести пользу в этой ситуации, если знает, возможно, слегка больше него самого? В конечном итоге каждый будет выполнять свою работу. — Мы не знаем, живёт ли здесь кто-нибудь ещё, — резонно отвечает Гюнтер, идя следом. — Откуда начинать? Только с квартиры, или нам нужно укрепить всё здание? — Или существует, — саркастично хмыкает Леви, от чего у собеседника кривится лицо в жуткой гримасе. — Пока создадим барьер вокруг квартиры, за окнами в том числе. Стучаться к соседям и баррикадировать двери, если их нет, начнём с утра. — Установлю стяжки по периметру, — соглашается Шульц, скидывая портфель с плеча и доставая необходимое. — Петра, — Аккерман плавно поворачивается к ней, на секунду отвлекая девушку от настройки аппаратуры, — могу забирать? — Да, капитан, — кивает она в сторону заготовленной сумки. — Три камеры, два датчика. Хватит? — Вполне, — утвердительно отвечает он, затем хватает вещи и выходит, махнув Гюнтеру кистью в жесте «на выход». Он повторял те же манипуляции из раза в раз, чувствуя, как подвешенное состояние сливается в унисон с ощущением контроля, смещается, глумливо ускользая, чтобы вернуться вновь — образом той хлипкой подъездной двери, испещрённой длинными паутинами старины и ветхости. Ведя внутренний счёт, он толкает её и вскидывает ПММ, тревожно вглядываясь в темноту. Ледяная ночь тонкими длинными пальцами пролезает под тяжёлое чёрное пальто в угрожающем жесте, топча границы реального, свистя знакомый мотив, подталкивая к тем самым окнам, шепчет, что всё не то, чем кажется. Леви резко прижимается к доскам, но гадкое предчувствие тянет, шипит «пригнись», пока он проходит мимо чужих окон, «иначе тебя увидят». Оно скребёт по стеклу чистой спутанностью сознания, уводя дальше, и ночь становится ясным врагом приземлённости, хмыкая в ответ. Гюнтер следует мягко и бесшумно, выражая обеспокоенность, протягивая и цепляя стяжку в полумраке, безотказно веря в прикрытие, погружаясь в работу целиком. Он закапывает датчики в нескольких метрах от центра, устанавливает камеры, направляя в разные стороны, и вся профилактика не занимает больше часа, в течение которого бешеное сердце не перестаёт стучать во много раз чаще обычного. Тяжёлое небо не прекращает давить, будто нависая над головой, а от резко опустившейся ночью температуры руки замерзают в считанные минуты, теряя свою подвижность, и некоторое время уходит на то, чтобы обогреть их дыханием. Аккерман чувствует, как опасно перешёптываются деревья за спиной и как неестественно звонкая тишина накрывает пустырь перед ними, предвещая проблемы. Он привлекает внимание, машет Гюнтеру рукой; повторять второй раз нет нужды — тому тоже было не по себе. Вернувшись тем же путём и протянув стяжку непосредственно перед дверью на всякий случай, они пересекаются со всеми остальными в средней комнате, видя в их глазах взаимное облегчение. — Доложите обстановку, — на выдохе произносит Леви, устало садясь на диван, занятый Моблитом и Зоэ с другого конца. Он старается не приближаться. — Всё чисто, — дёргает плечом Петра, хмуря брови. Вся её фигура отражает усталость после тяжёлой дороги, сумасшедшего дня и прерванного сна, но жалобы тонут на дне тёмных холодных глаз, точно таких же, как жуткая темнота за окном. — Температура выше не поднимется, — сообщает Зоэ, внимательно глядя на Аккермана. Взгляд её изучающий, препарирующий, но в то же время привычно апатичный. — Это Россия, а мы в самых её дебрях. Сейчас -11, но я склонна считать, что дальше будет хуже; возможно, выпадет снег. — У нас у всех мало запасной одежды, — признаётся Петра, слегка поворачивая голову в сторону учёной. — Сумка собиралась с расчётом на три дня максимум. Только самое необходимое. — Мы не можем связаться со штабом и запросить транспорт? — Недоверчиво уточняет Гюнтер, занимая место у окна подле Оруо, всё это время молчавшего. Тот заметно клюёт носом, едва держась в сознании: стресс ударил по нему больше остальных. — Можем, — соглашается Ралль и тут же отрешённо добавляет: — Только поставленную задачу ты не выполнил, и сомнительно, что кто-то до этого момента пришлёт за нами. А даже если так, то в штабе мы все получим вдвойне. — Но наша задача была поговорить с местными рабочими, а не выслеживать монстров из ужастиков, — возражает парень, обнимая свой портфель, будто чувствуя себя с ним более защищённо. — Скажем, что выполнили. Петра резко поворачивается к Гюнтеру, и в её уставших глазах вспыхивает огонёк раздражения. — Скажем, что выполнили? — её голос звучит сухо и безжалостно. — Цифровой пакет с отчётом о «несоответствии данных» и «аномальной активности» уже ушёл, он подписан электронной подписью и похоронен в архиве. Его не отозвать и не подтереть. Даже если мы сейчас промолчим, когда за нами прилетит вертолёт с проверяющими из контрразведки, а не наших ребят, первый же вопрос будет: «Что за серое пятно вы зафиксировали в 17:24?». И что, Гюнтер, ты им ответишь? Что это мираж? А когда они поднимут бортовой журнал и увидят, что мы два часа просидели в осаде, а не опрашивали местных, нам всем светит не «вдвойне», а гауптвахта до конца службы с последующим списанием по статье. Мы уже вписали это в отчёт. Теперь мы либо доказываем, что были правы, либо нас списывают со счетов как паникёров. Широко и развернуто, она поясняет то, что пришлось бы пояснять Леви, произнося неестественно много слов, чтобы верно донести информацию, сообщать которую не особо хотелось. Гюнтер сжимает губы в тонкую линию и пристально таращится на дощатый пол, будто он таит в себе решение всех его проблем. Оруо цыкает, не сводя взгляда с пейзажа за окном. Квартира отвратительно холодная, и под завывания северного ветра становится лишь хуже. Пальцы ощутимо колет, неприятная влажность оседает на плечи тяжестью; становится неуютно, некомфортно, даже мерзко. Моблит почти спал, уткнувшись лицом в кулак и лениво глядя на убаюкивающе качающееся дерево, тёмным пятном сливающееся с собратьями позади, а те, в свою очередь, активно мимикрировали под такое же беззвездно затянутое куполом небо. В его лице не было страха, лишь обречённая доля безысходности в недовольно сжатых на переносице бровях и опущенном усталом взгляде. Ханджи, сидящая рядом, активно копалась в своих путаных записях и Леви начинало казаться, что она так старательно создаёт иллюзию труда. Невзначай вспомнилась крылатая фраза «Arbeit macht frei», донельзя подходящая к образу учёной. Она, почувствовав на себе внимание, резко повернула голову и, приметив человека перед собой, хитро улыбнулась. Аккерман, признаться честно, не особо понял, зачем это было сделано, но отнёс к пункту «очередные прихоти безумства», безразлично переведя взгляд с неё на Петру, копающуюся в подключенных камерах и датчиках через ноутбук. — А ещё световой день активно сокращается, — не смогла принять такого отношения Зоэ, продолжая то, на чём остановилась — на этой территории солнца нет почти никогда. — Хреново, — Оруо пожимает плечами, словно смирившись с собственным отчаянным положением. — Не то слово, — подтверждает она и вглядывается в Аккермана, сведя в нём весь смысл своей дилеммы и голос её звучит почти вопросительно — но это же не просто совпадение — отправить отряд специалистов в глушь, из которой нет выхода, к началу зимы? — К чему клонишь, очкастая? — выдыхает Леви, а в замученных глазах бегущей строкой читается «Пожалуйста, пусть решение будет проще, чем кажется». — Пока затишье перед бурей, никто не против же послушать лекцию, верно? — Зоэ, не зная, чем занять руки во время рассказа, снимает с головы прорезиненные очки, хватаясь за полы почти серого халата с внушительным земляным пятном в виде ладони и протирает линзы, пока окружающие вновь включаются в повествование — Представьте себе не гору, а огромную, зияющую рану на лице земли. Долина, зажатая между пиками, где даже летом воздух холоден и прозрачен, как стекло, а зимой мороз свирепствует с силой, не оставляющей надежды. Сюда, в это царство вечной мерзлоты и безмолвия, в 1937 году пришёл «Дальстрой». Русский отряд понимюще хмыкает и переглядывается, зная эту присказку ещё со школьной скамьи. - И началась великая стройка. Но строили здесь не города, а ад. Это была фабрика по добыче «солнечного камня» — урановой руды, жизненно необходимой для советского атомного проекта. И работала эта фабрика на одном-единственном ресурсе — человеческой жизни. Заключённые, которых свозили сюда со всего Союза по печально известной 58-й статье, были не просто рабами. Они были расходным материалом. Они вгрызались в породу кирками и ломами, без какой-либо защиты от радиации. Пыль, насыщенная радием и ураном, въедалась в лёгкие, оседала на коже, медленно и верно убивая изнутри. Средняя продолжительность жизни рабочего в забое исчислялась месяцами. Обессиленные, плохо одетые люди замерзали насмерть по дороге от барака к шахте. Их тела часто не убирали до весны. Температура в этом беспощадном месте, к слову, может достигать —60°С. Так что это мы ещё в шоколаде. Пока что. Кстати о еде, у них было не трёхразовое питание, а паёк, который выдавался только за выполнение нормы, а нормы были заоблачными. Недоедание, цинга, дистрофия. Это был лагерь двойного уничтожения: физического — от непосильного труда, холода и голода, и генетического — от невидимого, коварного излучения. Отряд умолк окончательно, замер, цепляясь за жуткую историю, интригующий голос, гипнотизирующий своей размеренностью и понимая, что повествование идёт о местности, в которой все они сейчас находятся. Как человека, с самой яркой фантазией, Гюнтера передёрнуло. А взгляд Ханджи приобрёл нотки интереса, наблюдая за их реакцией. — К чему это всё? — У Аккермана сил на раздражение не осталось. Он видел всю грязь, что на себя собрала учёная в процессе своих изысканий, чувствовал, как она специально делает длинные паузы, будто рассказывает сказку, от чего становилось гадко, но поделать ничего не мог, пока остальной отряд взглянул на неё по-новому, словно только сейчас им действительно открылась её полезность, хотя она не сказала ничего весомого. — Самый высокий период смертности приходится на зиму, очевидно, почему, — она доверчиво наклоняется к нему ближе и Леви чувствует неясный химический запах, перемешанный с землёй, безэмоционально отдаляясь в приступе отвращения — а мы здесь в этот период по этой же причине. Можете считать, что я строю теории заговора от скуки, но совпадений так много, что впору вспомнить известную фразу — « Один раз — случайность, два раза — совпадение, три — закономерность ». — Доктор Зоэ хочет сказать, — будто переводчик, сонный Моблит включается в диалог в самый разгар — что всё взаимосвязанно: наша отправка к началу холодов, существование здесь исправительно-трудового лагеря в 1939 году и катастрофа 1962го, а так же создание, которое видели Оруо и Гюнтер. — И как же оно взаимосвязано? — Недоверчиво уточняет Бозард на секунду отвлекаясь от окна. — Мы не знаем, — вяло мотает головой Бёрнер, задумчиво пожевав губу и взглянув на Ханджи, которая тоже не имела ответа на этот вопрос, перейдя в свою отрешённую фазу, запнувшись взглядом за провод и картинно застыв, - пока информации недостаточно. Неловкая, неуютная тишина накрыла обитателей комнаты с головой, хватая в тиски пустоты. Заметив очередное залипание учёной Аккерман переключился на других: поверхностно и размеренно дышит Моблит, настроившая работу камер Петра лениво откинулась на спинку стула, сонно потирая глаза, Оруо, зевающий раз третий за вечер и не замечающий, как склоняется ближе к портфелю, Гюнтер. Леви знал, что не может отпустить всех сразу. Должен остаться он и, по сути, Бозард, как бы отвратительно не звучало ставить во вторую смену одного и того же человека, но весь вид парня сообщал о том, что следующий противник будет пропущен из-за его невнимательности. Сколько на самом деле этих тварей? Одна ли? — Вы двое можете поспать, — сообщает Аккерман парням, на что они отрицательно махнули головами — отказы не принимаются, мне не нужно, чтобы из-за ваших ошибок мы всё проебали. Я и Петра остаёмся на дежурстве. Под слабое сопротивление, Гюнтер с Оруо ушли в комнату рядом, оставляя двери открытыми, чтобы в любой момент подскочить в случае опасности. Шульц едва ли не тянул за собой сомневающегося Бозарда. Ралль без споров осталась сидеть на стуле, словно охранник в магазине игрушек, сурово глядя в камеры. Дабы не уснуть, стоило поддерживать диалог. Часы показывали три часа ночи, знаменуя, что до подъёма осталось три часа. — Кофе бы не помешал, — заметила Ханджи и, не будь здесь посторонних глаз, Леви бы сильно удивился тому, что она всё ещё помнит каков тот на вкус и отличает то, что пьёт. — Его нет, — скупо бросает он, складывая руки на груди. К слову, зачем она здесь сидит? — только чай. — Надоел, — Зоэ капризно поджала губы, опираясь на колени и вглядываясь в окно. Было бы что под рукой, он без раздумий бы бросил в неё, но к сожалению при себе лишь слабое раздражение и пистолет. «Ты пьёшь мои запасы» — хочется сказать. «Ты, блять, даже не представляешь какой он дорогой» — хочется добавить. «Только попробуй ещё раз его взять» — хочется поставить точку во внутреннем диалоге. Внешне лишь нервно дёргается глаз и глубже становится тёмная бездна зрачков. Ей можно сказать «спасибо» — наплывающая морскими волнами агрессия не даёт заснуть, удерживая в состоянии периодического затухания, фениксом разжигаясь вновь. — Вы могли бы тоже поспать, капитан, — говорит Петра, крутя в руках от скуки наушник — в случае тревоги я всех разбужу. Со мной будет Доктор Зоэ, судя по всему. Оба недоверчиво взглянули на лохматую одноглазую женщину в очках, осоловело переводящую взгляд с одного на другого, водящую задумчиво пальцем по блокноту, бессмысленно лежащему рядом с ней уже битые полчаса, и сошлись во мнении, что поддержка это невыносимо слабая. Но права была девушка в том, что собственная упавшая эффективность может стать залогом их гибели. — Помощь так себе, — сухо бросает он — но пусть будет. В случае любых подозрений сразу толкай. — Есть, капитан, — кивает Ралль и ей становится немного легче от мысли, что она даст возможность немного отдохнуть самому напряжённому в этой комнате человеку. И Аккерман, лишь слегка переменив позу, вытянув ноги вперёд, склоняя голову, прикрыл глаза, напоминая своим видом окружающим, что является единственным, кто в этой квартире остался без собственного угла. Комната погрузилась в сонную тишину. Изредка Петра поправляла наушник или нажимала что-то на клавиатуре, но вскоре втянула Зоэ в лёгкую, если можно назвать разговоры с ней таковыми, беседу и дыхание, до того нервное и поверхностное, выровнялось, оставляя тревоги на грядущие часы. --- Взмахивает широким крылом чёрный ворон, взлетая ввысь, к тёмному серому небу. В затянувшихся тучах не видно тёплого солнца, утро никогда не настанет, похоронив одиноких путников под грудой несбывшихся надежд. В ледяном вое ветра скроется настоящий облик вещей, рассыпется, оставляя в руках лишь грязный порох, насмешкой въедающийся в кожу. Сознание выдаёт спутанные картины прошлого с громким треском древесины и мерным стуком кирки. Словно по мозгам проходит холодный звук, трепетно приглаживая рану. Кто-то панически тянет за лёгкий рваный рукав, громко зовёт, едва не переходя на плач и внутри всё сжимается от мысли, что звёзды больше никогда не осветят ваш путь. — Аккерман, — тонкий голос звучит надрывно, позади раздаётся плеск, но оборачиваясь он видит только густой туман. — Капитан, — тихо и осторожно, будто на самом деле боясь разбудить, произносят вновь и Леви резко, широко открывает глаза, вглядываясь перед собой. Петра всё там же, только на столе, рядом с ноутбуком, стоит недопитая чашка чая, а взгляд уставше-виноватый. Рядом больше никто не сидит, потёртый старый диван времён СССР холодно пуст, а с плеч стекает воняющее старьём тонкое одеяло. За окном всё так же темно, Аккерман переводит вопросительный взгляд на Ралль, на что та слабо улыбается. — Шесть часов, ровно, — отчитывается она и тень её становится шире, отражаясь от мягкого голубого света ноутбука. Разбитое состояние не стало лучше, промелькнула подлая мысль насколько будет некрасиво сказать, что все они могут расходиться поспать ещё часа четыре, но он придушил её в самом начале, неохотно поднимаясь с места и педантично складывая данное ему одеяло. Голова болела, противно и тяжело тянуло в затылке, расходясь к вискам. — Я в душ, — сообщает он, выходя из комнаты — в течение часа все должны быть готовы выходить. — Есть, капитан, — уже привычно соглашается она и, взглянув на камеры в последний раз, подрывается с места будить остальных. В ванной комнате холодно так же, как и во всех помещениях. Одиноко стоящая в железной чашке зубная щётка и мужской шампунь с запахом чёрного шоколада на краю чугунной ванны громко сообщали, что кто-то уже успел озаботиться собственной чистотой. Пораскинув мозгами, Леви сделал вывод, что это был Моблит, как самый свободный из здешних обитателей и самый подходящий к сладкому термину. Он с чувством выполненного долга поставил рядом свою бутылку моющего средства со скучной этикеткой "свежесть гор" и сунул чёрную щётку в общий стакан, решая, что здесь нет дураков, пользоваться его средствами личной гигиены. Тревожится приходилось только за сумасшедшую женщину, коей море по колено. Все процедуры не заняли больше пятнадцати минут: некогда грязные вещи были постираны и развешаны на еле тёплой обшарпанной батарее, змейкой стекающей по стене желтоватым цветом, антибактериальное мыло выложено в мыльницу, а помятый внешний вид после суток непрерывной работы приведён в порядок. Аккерман в последний раз взглянул в серое отражение начинающего трескаться зеркала: чистые, ещё влажные волосы, симметрично зачёсанные на обе стороны с выбритым затылком, глубокие, не проходящие мешки под острыми чёрными глазами и бледные, сжатые в тонкую полоску губы. Решает, что общий вид вписывается в рамки «сойдёт», поправляет горло водолазки и выходит, тихо прикрыв дверь. Следом, прошелестев «доброе утро, капитан», комнату занимает Оруо с портфелем цвета хаки под характерный звук закрывшегося замка. На кухне, под слабое освещение единственной в квартире свечи с навязчивым запахом, собрался оставшийся отряд, держа перед собой горячие кружки и трущобная жадность где-то внутри кричала о том, что запасы чая расходуются слишком быстро, но поделённые вчера на всех консервы очень быстро заставили внутренний голос заткнуться, скрипя зубами. Леви насыпал себе заварки, залил кипятком и, не найдя свободных мест, встал у подоконника под утренние переговоры. Предрассветный сумрак не давал в полной мере рассмотреть лица собеседников, лишь слабый свет выделял главные черты. — ... Вот он говорит, значит, «разделяемся, Гюнтер и Ева наверх, остальные — со мной», — парень умело играл с интонацией и этим цеплял в повествование, заинтересовав остальных — я думаю «а ловко ты это придумал», но делать-то нечего, приказы начальства не обсуждаются. Ну вот мы и пробираемся наверх, до активации взрыва полчаса, нервы просто на пределе, Ева едва не рыдает. И тут... Дверь, за которой находится бомба, не открывается без идентификации личности. — И как же? — Увлечённо спрашивает Моблит, внимательно смотря на собеседника и отхлебывая чай, стоя у стены. Рядом сидящая за столом Петра временами поднимала глаза на Гюнтера, отвлекаясь от планшета, в котором копалась, переключаясь между картой местности, данными с камер и датчиков и продемонстрированном ночью Ханджи анализатором эфира, уже начиная склоняться к тому, что ей нужна поддержка в столь сложной работе. — Скорее всего нужен был отпечаток пальца, — выдвинула предположение Ханджи, стуча по столу отросшими ногтями — тогда достаточно отрезать кисть любого сотрудника и приложить к сенсору. А если глаз, то его вытащить проще, чем руку. Кухня погрузилась в неловкое молчание. Бёрнер неловко хмыкнул, переглядываясь с подавившейся Петрой, несколько смущённо переводящей взгляд с одного на другого и отвлекаясь от экрана. Гюнтер, пряча широко открывшиеся глаза, прокашлялся, почесав нос. А Леви признал эффективность метода. — Ну... Мы до такого не додумались, — признался Шульц, решив продолжить повествование — у нас был скотч и супер-клей. Мы просто сделали слепок. — Тоже хорошая идея, — удовлетворённо признала Зоэ, складывая руки на груди. На кухню завернул Бозард, кивнув парню, что ванная комната свободна, и Гюнтер покинул их общество, шурша вещами в коридоре. — А мы с Оруо уже однажды работали в команде, — включается Петра, хмыкая и кидая на него многозначительный взгляд — мы тогда ещё новичками были в МЦКЧС. Он меня страшно бесил. — Точно, точно, — Бозард, ничтоже сумняшеся, взял кружку с чаем Шульца и продолжил допивать вместо него — но Петра такой смешной выбор имени для девушки. Просто, чтобы вы понимали, у нас в России есть мужское имя «Петя». Ну и, его часто используют во всяких шутках, вроде «Петя идет на митинг, а Митя идет на петтинг». У нас это игры слов. — А, ошиблась, — пробубнила девушка, отворачиваясь — всё ещё бесишь, Олежа. — Гюнтера бы сейчас со смеху покорёжило — ничуть не разочаровавшись в реакции, улыбнулся во все тридцать два Оруо. — Есть ли истории из жизни у капитана? — Обращается Ханджи к Аккерману, всё это время молча стоящему и слушающему признания о прошлом отряда. Кажется, она давно на него смотрела. Он впал в короткий ступор, нервно перебирая в голове возможные темы и не находя ничего, чем хотелось бы поделиться. Рассказать как воровал еду, будучи ребёнком, чтобы не умереть с голоду? Как вонь дешёвого табака и чужих духов въедалась в стены его дома? Как прятался в шкафу, пока мать "работала" или как связался с якудза от хорошей жизни? Может, как самым первым заданием стало раскрытие и устранение террористической группировки, на котором мёртвых было во много и много раз больше, чем живых? — Воздержусь, — под разочарованные вздохи произнёс Леви и общий коробок с загадкой так и не был раскрыт. Вернулся Гюнтер, его сменила Петра, а диалог продолжался, но Аккерман уже потерял нить повествования, упираясь взглядом в стол, блуждая в своих мыслях, пока весь отряд не предстал перед ним в собранном виде, кроме, разве что, учёной. Опять она. — Очкастая, ты готова? — Задаёт он наводящий вопрос, не меняя своей позы, на что Ханджи, уже минут десять копавшаяся в сумках, даже не обратила внимание. Моблит осторожно подошёл ближе. — Капитан, разрешите, я разберусь с этим позже, — его тон почти извиняющийся, будто он действительно ошибся. Леви сконфуженно замер, впервые за утро потеряв дар речи. Его сонный мозг, привыкший к чётким тактическим схемам, напрочь отказывался обрабатывать эту информацию. Он обернулся на троих других в поиске ответов. Петра застыла с кружкой на полпути ко рту, слегка улыбаясь, Гюнтер перестал жевать последнюю галету, а Оруо просто медленно, очень медленно поднял бровь, словно перед ним проявился новый, неведомый вид угрозы. Да, на их лицах была точно такая же озадаченная пустота. Он обернулся обратно. — Ты что, моешь её? — Недоверчиво уточнил Аккерман и его лицо, редко выражающее эмоции, вдруг отобразило всю гамму отрицательных эмоций, которую могло передать. Моблит активно замотал головой, выставляя руки в защитном жесте. — Нет, нет, вы не подумайте, просто... Тут немного сложно, — туманно произнёс он, неловко запнувшись, и Леви вскинул бровь, ожидая или решения проблемы или продолжения оправдательного танца — это оперативное обеспечение её работоспособности! — Общие взгляды стали ещё более шокированными — Да не мою я её! — Знаешь, — медленно произнёс Аккерман, выходя в коридор и обуваясь — кажется, я не хочу этого знать. — Я правда её не мою! — Как скажешь. --- Дорога к посёлку Обручева, Магаданская область 7:06 Выходить на улицу, когда небо еще темнеет, а в сознании не улеглись отголоски прошедшей ночи, было жутко. Уличные фонари проливали обманчиво-теплый свет, и в этой иллюзии догорали последние угли непосредственности, оставляя в осадке лишь тревогу и нестерпимый холод. Группа двигалась строем. Впереди, цепким, почти звериным взглядом ощупывая пространство, шел Леви. По флангам — Гюнтер с портфелем, набитым инженерным инструментом, и Оруо, нервно сжимавший ремень винтовки и безостановочно втягивавший воздух. Аккерману пришлось вспомнить о врожденных инстинктах охотника у того. В центре, под прикрытием, шли женщины, целиком поглощенные своей работой: Петра не отрывала взгляд от планшета, не снимая наушника, а Зоэ с упоением копалась в своих приборах, которые то и дело извлекала из сумки замыкавшего группу Моблита. На ее суетливый бред старались не обращать внимания, но взволнованно следили, как она собирает в пробирку образцы почвы, тычется в спектрометр и заглядывает в тепловизор. А потом, швырнув очередной прибор обратно, снова ныряла в карманы и, звякнув, ставила на землю набитую чем-то консервную банку, уже после того, как группа проходила мимо. Оруо раздраженно закатил глаза, Гюнтер с любопытством оглянулся на новый арт-объект, Петра лишь скользнула взглядом, уже погружаясь обратно в экран. — Это зачем? — спросила она без тени удивления, и Аккерман мысленно восхитился, как быстро девушка приняла правила игры с местной сумасшедшей. — Доктор, — терпеливо произнес Моблит, — может, оставим банки? — Это пассивные резонаторы, Бёрнер! — даже не обернувшись, парировала она, доставая из кармана магнит и раскачивая его перед собой. — Они фиксируют фоновый шум! Разве ты хочешь его пропустить? — Ну да, вы правы, — безропотно согласился парень, изначально ни на что не надеясь. — Оруо, — Леви, не в силах более слушать этот бред, даже безобидный, вернул разговор в практическое русло. — Чувствуешь что-нибудь? — Ничего, — неуверенно буркнул тот, но тут же уточнил. — Опасности нет, но... Вчера я думал, что мне показалось. А сегодня уверен — в округе нет зверей. Вообще. Ни птиц, ни мелочи. Обычно хоть кто-то да есть, а тут... Пустота. — Бред несешь, — фыркнула Зоэ, кивнув в сторону лесной кромки. — А на ветке кто сидит? Вчерашний гость? Отряд обернулся и с огромным трудом наткнулся взглядом на одинокого ворона, сливающегося с темнотой, недвижимо сидевшего на суку. Оруо замер, его дыхание оборвалось на полуслове. Он смотрел на птицу не с удивлением, а с глухим, животным недоверием. Всё его нутро, каждый выпестованный тайгой инстинкт кричали, что здесь, в этом проклятом месте, не может быть ничего живого. Ничего настоящего. А эта птица... она сидела слишком неподвижно. Слишком правильно. Как манекен, выставленный в ловушке. Его рука сама потянулась к ремню винтовки. Аккерман на мгновение задержал на нем сомнительный взгляд, оценивая значимость этого наблюдения, и сделал первый шаг вглубь улицы. Посёлок тонул в тишине. Но это была не просто тишина отсутствия звуков. Это была густая, ватная пустота, которая, казалось, впитывала сам свет уличных фонарей, делая его плоским и безжизненным. Дома стояли слишком ровно, тени лежали слишком неподвижно. Словно кто-то взял реальность и вывернул её наизнанку, оставив лишь безупречную, безмолвную оболочку. Пустота, которую почуял Оруо, была не отсутствием жизни, а признаком иной, чужеродной физики, в которой их мозги и инстинкты были лишь шумом на периферии. Они не успели отойти и на десяток метров, когда Оруо, отстаивая правоту своих инстинктов, тихо бросил: —Он не двигается. Вообще, — снайпер показал подбородком на ворона. Группа замерла. Ханджи, уже не слушая возражений Моблита, рывком навела на птицу тепловизор. Её единственный глаз загорелся лихорадочным блеском, и она сделала глубокий вдох, чтобы выдохнуть восторженный вопль. Но звук не успел родиться. Ладонь Леви с силой, не оставляющей сомнений в намерениях, прижалась к её рту, а его тело на мгновение стало жёсткой, живой ловушкой, блокирующей её порыв. В его глазах, увиденных ею за долю секунды, не было ни страха, ни злости — лишь стальная, безраздельная ярость командира, чей приказ нарушили. — Доктор, ради всего святого... — шипящим шёпотом произнёс Моблит, хватая её за локоть. Зоэ, игнорируя их обоих, с силой выдернула руку и, тыча пальцем в экран тепловизора, сунула его под нос сначала Леви, потом — остальным. На экране, среди сине-холодного пейзажа, сидела идеально серая, вырванная клякса. Не тёплая, не холодная. Пустая. —Фон фсходит нолевой фону! — пробормотала она, наконец, сквозь все ещё прижатую ладонь капитана, вдруг неожиданно вспомнившего, кого касается, в отвращении отдёрнув руку и доставая из кармана чёрного пальто платок. Старательно вытирая ладонь, он продолжал слушать её бубнёж — Смотрите! Как самый первый замеченный объект! Но почему? Значит ли это, что тогда тоже было животное? Или все находящиеся в этом посёлке живые организмы имеют нулевой фон? Оруо заметно полегчало. Не потому, что угроза исчезла в ярком переплёте решений, но потому что внутренний радар не оказался сломан — ему просто не удалось почувствовать то, что является ничем. — Может поймаем и изучим? — Ханджи с надеждой повернулась в сторону Аккермана, но тот безинтересно двинулся дальше, доставая пистолет и заглядывая в окна, не удостоив учёную ответом. Отряд не спорил. Следуя примеру капитана, каждый взял оружие на изготовку, включаясь в происходящее. Тёмное небо, тёмные улицы, тёмные провалы окон — всё было таким невыносимо чёрным, кроме бледных фонарей, что вчерашнее существо вполне могло затеряться в любом уголке, ехидно поджидая, когда невольные путники окажутся в недрах захлопнувшейся ловушки. — Все же осознают, что сейчас самое время, когда люди идут на работу? — Уточнил Гюнтер, не видя в квартирах ни одной горящей лампы. Отряд молчаливо согласился с тем, что они оказались в, по идее, эпицентре потенциальной человеческой активности, как в чёрной коробке. Аккерман приложил ладонь к лицу, потерев переносицу, совершенно не понимая, что дальше делать. Открывать охоту на ночного наблюдателя? Вернуться за дурацкой, застывшей изваянием, птицей? Теперь можно было с уверенностью утверждать, что посёлок был пуст как город-призрак и надеяться на признаки жизни означало призвать беду. — Ищите магазин. Посмотрим, что в нём осталось, — наконец, сориентировался он с задачей, блуждая взглядом не только по земле, но и по крышам зданий. Оруо всё не мог успокоиться, оборачиваясь назад, глядя вслед уже пройденной птице, скрытой за двухэтажным домом. Трещали окна от резких порывов ветра и хлопала вдали ничем не поддерживаемая дверца деревянного частного дома с покосившимся забором и обвалившейся крышей. Посёлок гротескно мешал между собой такие домики и те, в которых жило по несколько семей. Неясная пустота напрягала. Во тьме каждой квартиры рисовался причудливый силуэт, скользил ближе, изучал, прыгая по отражениям, но в конечном итоге оставался позади, дыша в спину. — Магазин, — кивнула Петра в правую сторону, ориентируясь по виртуальной карте местности, подписанной 2001 годом. Осторожно выглядывая из-за угла, Аккерман прошёл дальше, заворачивая, и действительно упёрся в один из немногочисленных одиночных домов с покосившейся и отцветшей русской вывеской «Про к ы». Обшарпанные доски, плачущие рамы, вросшая в землю старая дверь и жуткая густая темнота. Соваться в это подобие здания, теперь напоминавшее взгрустнувшего монстра, не хотелось от слова совсем. Группа вела быстрые гляделки, в надежде найти героя, который туда пойдёт, но тяжёлый вздох включавшего фонарик Леви решил всё за них и, приближаясь, они остались топтаться у остатков забора. — Оруо, Петра, — прошелестел он, перешагивая через доски — остаётесь здесь. Бёрнер, Гюнтер, со мной. Тишина и свет только по необходимости. Бозард, оставаясь снаружи, бесшумно скинул винтовку с плеча на ремень, приняв удобную стойку в тени развалившегося забора. Его палец лежал на спусковой скобе, а взгляд скользил по тёмным проёмам окон напротив, откуда могла появиться угроза. Он не искал упор — годы тренировок позволяли ему удерживать тяжёлый «Винторез» неподвижно даже на весу. Тревога открытого пространства заставляла периодически оглядываться вокруг себя. Гюнтер, расправив плечи, вскинул Glock 18, кивая Моблиту следовать за ним. Оборачиваясь на Ханджи, парень осторожно продвинулся вперёд, беспокоясь, в первую очередь, не за себя. Но переживал он зря — учёная с тёмным интересом, блеснувшим в единственном глазу, поставила очередную консервную банку, последнюю, что была у неё, на землю, и юркнула вперёд, увязая сапогами в размытой грязи, некогда называвшейся огородом. — Нет, — зашипел Аккерман, наводя фонарик в темноту, не спеша туда идти, но краем глаза замечая, как туда уже собралась лохматая бестия, в последний момент перехваченная Моблитом, удачно вручившему ей ещё одно средство освещения, — да, блять. Времени не было. Ругательство Леви ещё висело в воздухе, когда он, перехватив пистолет и фонарь, уже исчезал в чёрном проёме просевшего окна. Последовал приглушённый звук — не шаг, а скорее мягкое приземление на сырую, прогнившую доску пола. Луч фонаря, дрожа, выхватывал из тьмы пустые стеллажи, груды мусора, заляпанные грязью углы. — Чисто, — отозвался он и следом за ним рухнули ещё три тела, добавляя освещения. Полки были почти уныло пусты: стояли несколько пачек крупы, удачно замеченных штук десять консервов и коробка с упаковками быстрорастворимой лапши, спрятанная паучьей сетью. Всё это было сметено в сумку и рюкзак с жадной, почти отчаянной скоростью. Консервы глухо звякали, пачки крупы мялись в набиваемых карманах. Они действовали молча, словно боялись, что провизия исчезнет, если замешкаться. В дальних ящиках было найдено чёрствое позеленевшее печенье и Зоэ, до того подавившая обречённый вздох, с новым интересом сканировала испортившийся продукт, но не находя ничего примечательного. На бёдрах у всех одновременно зашипела рация, заставив группу замереть на месте. —Капитан... — голос Петры был сдавленным, в нём читалась попытка сдержать панику. Леви поднял руку, требуя тишины, его взгляд встретился с Оруо у окна. Снайпер, не отрывая глаз от прицела, лишь резко, почти как судорога, кивнул в сторону скрывшегося за домами барака. Ответ был ясен без слов. — Оно у штаб-квартиры, — уже чётко, но с ледяным ужасом в голосе, доложила Петра, держа в руках планшет. Лицо Оруо исказила гримаса, пальцы побелели, вцепившись в ложе винтовки. Махнув группе ладонью, Аккерман вылез тем же путём плавно и бесшумно, словно был рыбой в воде, и встал рядом с Ралль, всматриваясь в экран. Не так красиво за ним вылезли остальные, подавая друг другу руки и сумки. — Оруо, следи за окружением, — отдал приказ капитан, понимая, что сейчас все они сосредоточатся на планшете и оставят себя без прикрытия. Под глухое «Есть» все собравшиеся смотрели, как перед камерой, метрах в двадцати, стояло оно и смотрело прямиком в окна. Во тьме ночи сливающееся с окружением пятно было бы тяжело рассмотреть, если бы оно не вбирало в себя в разы больше красок, чем всё остальное, как будто бы являлось самой бездной. Находясь на открытой поляне, едва освещённой дальним фонарём, длинная и тонкая фигура опасно приблизилась, пошатываясь и дёргаясь, заставляя забыть, что она сейчас лишь картинка, и вздрогнуть. Покачиваясь, оно перебирало по земле длинными тонкими пальцами, двигаясь жуткими рывками и смотрело неровными провалами глазниц, растягивая ротовую щель в беззвучном крике. Чем ближе оно становилось, тем сильнее спирало дыхание, планшет мелко затрясся, выдавая панику Петры. В странной ломанной фигуре чётко выпирали кости, но в тот же миг проваливались в тень, заставляя усомниться в том, что ты видишь и вглядываться, вглядываться, вглядываться. И вдруг... Оно картинно остановилось. Медленно, страшно медленно свернуло себе голову не поднимая рук, стоя под камерой, на сто восемьдесят градусов, так, что её теневой затылок оказался спереди и замерло в таком положении. Отряд забыл как дышать, мысленно воссоздавая хруст. Снова зашевелившись, тень слегка отклонилась назад, теперь смотря прямиком в экран камеры, не глазами, но пустотой, заменяющей их, растянувшись в жуткой беззубой улыбке, насмешливой, наглой, глумливой и... резко сорвалась с места.