Misericordia Dei

Отряд оцепенел. Леденящий холод, проникающий за шиворот, оседающий на продрогших пальцах, стал практически незаметным в неподконтрольном ужасе застывших гримас. В тишине улиц блуждал порывистый ветер, жестоко насмехаясь над шумными гостями, трещали окна, скрипели старые дома и среди этих звуков прорезался один. Глухой стук консервной банки, набитой галькой. Находясь вдали, он был ничтожно тихим, но встревоженное ухо улавливало малейшие искажения в тотальной тишине мёртвого посёлка. Это была та самая банка, которую поставила по дороге, словно гензелевские фантики, Ханджи. Оно приближалось стремительно, и его движение не имело ритма — звук то накатывал, то пропадал, словно источник возникал и исчезал, сминая пространство между точками. — О, а говорили не нужны, — хмыкнула учёная, уже доставая из кармана миниатюрный датчик и тыкая в него пальцем, не отрывая взгляда от темноты. Её движение собрало застопорившиеся испуганные взгляды, резко приходящие в себя. Капитан дёрнулся, будто снимая с себя невидимый груз. На его лице, под слоем грязи и усталости, вновь застыла привычная маска холодного расчёта. Он взял контроль — сначала над собственными мышцами, потом — над отрядом. Его взгляд, быстрый и жёсткий, как удар скальпеля, прошелся по лицам Петры, Оруо, Шульца, считывая уровень паники и возвращая каждого к дисциплине. Вся его фигура говорила о том, что он активно ищет пути отступления. — Быстро, обогнём, вернёмся на базу, — рявкнул он, выводя из ступора оставшихся и они резко зашевелились, держа перед собой оружие и двигаясь вслед за Аккерманом. — Без света. Без звука. Они, инстинктивно сбиваясь в более плотную группу, где каждый прикрывал спину другого, двинулись вперёд нервно и испуганно, походя на маленьких глупых кроликов. Моблит ловко подхватил под руку Зоэ, заталкивая в середину построения, пока она увлечённо бормотала: — Пятнадцать минут стандартным шагом... — бормотала она, увлечённо дёргая пальцами, будто набирая текст на невидимой клавиатуре. Петра, прижимаясь к стене и оглядываясь, поймала её взгляд, ища в нём хоть какую-то надежду. — Банки через пятьдесят... дистанция до барака пятьсот... Они прятались за углом здания. Леви бросил на Моблита взгляд, полный немого вопроса: «Заткни её, или я сам это сделаю?» — Звук через пять секунд после старта, — продолжила Ханджи своим радостно-доброжелательным тоном, от которого у Гюнтера похолодело в животе. — О! У нас есть минута. Ровно минута, пока он нас не догонит. Её интонация была такой безмятежной, что хотелось слышать хруст собственных зубов от сжатых челюстей. Вариантов между бессмысленной сейчас злобы и активным мышлением не было, Аккерман тревожно осмотрел местность. Она сказала минута, что можно сделать за минуту? — Оруо, Петра, — он мысленно подготовился к тяжёлому марш-броску, сопровождая приказы визуальными жестами — вперёд. Гюнтер, со мной, флешку на изготовку. Очкастая, Бёрнер — направо. На базу, никого не ждать. — Есть, — отозвался нестройный хор голосов, мигом делясь по двое и срываясь на бег. Их размытые, но узнаваемые фигуры быстро скрылись в утренней туманной дымке. Леви с Гюнтером свернули налево, не успев отбежать достаточно до того момента, когда длинная искривлённая Тень, царапая стёкла домов с противным лязгом, вынырнула из-за покинутой улицы. Существо замерло, его контуры на миг поплыли и задрожали, будто размытое изображение на старой камере. Казалось, сама реальность не могла решить, куда ему двигаться. Оно, отцепившись от стен, дёргая острыми конечностями словно в припадке, встало на ноги, свернув голову вправо, резко, с хрустом, будто ломало себе позвонки, но перебрав длинными пальцами по земле, сосредоточило провалы глаз на движущихся агентах и сделало очередной рывок, сливаясь с темнотой и снова проявляясь впереди. Тень сокращала расстояние между ними так быстро, что сомнений не оставалось – она не даст добыче уйти. — По моему приказу разделяемся, — на бегу кинул Аккерман, поверхностно дыша, услышав утвердительное мычание неспособного от ужаса выдать ничего вразумительного Гюнтера. Чёрное пятно позади издавало перемешанные звуки — тихое бессвязное бормотание сменялось человеческим визгом, а после снова затихало, утопая в детском хриплом смехе. Именно эта звуковая каша сопровождала монстра постоянно и беспрерывно, словно радио, словно трип. Теневая растянутая в улыбке ротовая щель не слезала, приклеившись к лицу в жутком подобие ухмылки, ставшем намного заметнее, когда оно преодолело расстояние, разделяющее его с целью. Гюнтер едва дышал в подкатывающей к горлу истерике, задыхался, не помня каково это – нормально дышать, а сердце Аккермана билось в сумасшедшем ритме, когда когтистая длинная рука едва их коснулась. — Флешка. Разделяемся, — рявкнул он, уворачиваясь на бегу и Шульц с размаху, обрывисто, испуганно, бросил светошумовую гранату назад, видя во всех подробностях изуродованное и нечёткое, будто в помехах, лицо, испещрённое неглубокими рытвинами, с пустыми провалами рта и глаз. Картина будто отпечаталась в голове на всю жизнь, хуже, чем окопы, хуже, чем война, и Гюнтер приготовился к знакомому хлопку со вспышкой, отбегая в правый переулок, но тишина заставила его на мгновение затормозить и обернуться. — Гхм... — булькнул он, широко распахивая глаза, почувствовал, как ноги стали предательски ватными. За темнеющей на грани сознания пеленой глаз он видел, как тень слегка дёрнулась, раздвоилась на миг, будто подвисла белым шумом, а затем что-то внутри неё издало истошный тонкий визг, превратившийся в грубое и хриплое «э» и она с диким хрустом провернула голову, зашевелила конечностями, жутко склонившись и сократило расстояние между собой и Гюнтером плавно и быстро, словно была здесь уже давно. За тонким криком последовал плач. Противный, надрывный, он бы подошёл горюющему о важном старику, перемежаясь с горькими завываниями, задевающими тонкие струны сердца. Страшно, страшно, страшно, чертовски страшно. — Уууыыы... Ыыы... — Но оно продолжало широко и беззубо улыбаться. Гюнтер утонул во тьме его пустых глаз, будто смотря в самое сердце смерти. В гипнотическом смирении он опустил руки, чувствуя, как по щеке скользнула, пропадая на спортивной куртке, прозрачная слеза. Густая и тёплая, как масло. Он не чувствовал боли. Ледяная влажность камня под щекой. Ломота в вывернутых суставах. Привкус крови и мерзкой баланды на языке. Фантомы нахлынули и отхлынули за мгновение, оставив после себя леденящую, разбитую пустоту в собственных мыслях. Он не мог вспомнить имя капитана. Он слышал, как его собственное сердце бьётся на чужой, сбивчивый лад. Тень протянула костлявую руку, дымом зазмеилась в сантиметре от его груди. И в этот момент раздался выстрел. Аккерман, наведя свой ПММ, выстрелил существу в ноги, но пуля прошла сквозь, оставаясь трещиной на старой брусчатке. Шокировано глядя на картину перед собой он чувствовал нарастающее отчаяние. Противника не взяла граната, пули на него не действуют, а в руках не было ничего, кроме самого себя, пистолета и фонарика, пока Гюнтер отрешённо смотрел, как существо почти ласково хваталось за него всеми пальцами, становясь ближе, будто вбирая в себя тело напротив, склонилось в три погибели, закрывая от всего мира. Хотелось кричать. Молить. Беспомощно рыдать. Но Аккерман мог лишь замереть, видя на переферии глаз, как точно такая же чёртова тварь выползает из тёмного провала развалившегося дома с покосившимся забором с левой стороны. Леви понял, что тень такая не одна. Может, если оно его сожрёт, ему будет не так тошно от того, что по его вине сейчас с Гюнтером заигрывает двухметровый уродец. Он сглотнул, готовясь к неизбежному. И тут раздался противный треск, словно от едва подключенного микрофона. — Эу, как там в деревне у бабушки? Меня слышно? — Разнеслось по округе голосом Зоэ и обе твари замерли, вздёрнув головы в сторону, где находился барак — Капитана уже съели или надо ещё подождать? Тени активизировались, отвлекаясь от первых жертв, отцепляя когти, забывая и сосредотачивая внимание на том, что издавало громкий и противный, трескучий звук. Жутко и ломано за секунды перемещаясь на стены, они наклонили головы, наблюдая за новым феноменом. — Что ж, Моблит, может ты споёшь? У тебя хорошо получается, не стесняйся, — на короткий период возникла тишина, видимо, Ханджи слушала ответ — ну как хочешь. Петра, ты петь умеешь? Что, вам правда не интересно как этот мальчик реагирует на разный уровень звукового сигнала? Оруо? В школе пел? Ну вот и здорово! Спой нам что-нибудь. Моблит, петля. Петра, воспроизведи запись моего голоса через динамик номер два. Громкость на максимум, — Зоэ резко переключилась, а потом обратилась напрямик — Капитан, ваш сигнал сейчас сменится. Вам нужно двигаться не к нам, а к точке «дельта» — это разрушенная будка у перекрёстка. Там меньше визуального контроля с их стороны. Мы создаём новый фокус. И из глубины посёлка, с той стороны, куда отправил Леви Моблита и Ханджи, раздался тот же голос, но громче. Трескучий, искажённый, он повторял из раза в раз, зациклившись, ту же самую фразу «эу, как там в деревне?... эу, как там в деревне?», сбивая существ с толку. Изначально держащие путь в сторону барака, они зависли, слегка подёргиваясь, будто искажаясь в помехах, а после медленно и неуверенно двинулись в сторону звука. Аккерман вышел из ступора. Действовал быстро, на автомате, чувствуя лишь разъедающую пустоту. Мыслей не было, были инстинкты: он дёрнул Гюнтера за плечо, переводящего осоловелый взгляд затянувшихся чёрной сеткой глаз, на него, потащил, будто мешок, окольными путями и дворами под раздражающую заевшую пластинку саркастичного тона и, выбравшись на пустырь, толкнул вперёд Шульца, начинающего приходить в себя и быстрее перебирать ноги. Одна из тварей лишь на секунду отвлеклась на них, жутко дёрнувшись в сторону, но заевший голос перенял внимание на себя. На краю неба забрезжил розово-серый, грязный рассвет, освещая остаток короткой дороги до желанного барака, ставшим оплотом иллюзии безопасности. Ветер не стих. В ветхих дверях уже ждала остальная группа и в их глазах было облегчение, морем разливающееся за грани сострадания. Бёрнер на подходе осторожно забрал у Гюнтера портфель, с сомнением глядя в чернеющие белки глаз. Тот выпустил ручку, но его пальцы ещё несколько секунд судорожно сжимались в пустоте, будто продолжая нести невидимую тяжесть. В глубине затянутого плёнкой взгляда плавала несфокусированная точка. Петра, в чувственном порыве, едва ли могла сдержать слёзы, прячась в рукавах куртки и вытираясь ими же. Оруо, ничтоже сумняшеся, ухватил Шульца за плечи, крепко обнимая и чувствуя общую мелкую дрожь, остаток прошедшего ужаса. Ханджи в общей группе не было. Аккерман, безэмоционально протащившись через порог, впервые поднял глаза и пробежался взглядом по лицам. Облегчение Петры, усталость Оруо... Где вторая? — Где Зоэ? — его голос прозвучал не как вопрос, а как требование отчёта, туго натянутая струна в тишине прихожей. На мгновение ощутивший облегчение отряд вновь напрягся, боясь, что сейчас появится новая проблема, а они ещё даже не разобрались со старой. Из глубины посёлка, сквозь закрытую дверь, доносился тот самый зацикленный, трескучий вопрос: «...в деревне?.. эу, как там...». Он был тише, но упрямо вгрызался в мозг, напоминая, что передышка — временна, а эксперимент всё ещё идёт. — В комнате, капитан, — отчитался Моблит, ставя затасканный портфель на тумбочку в коридоре и вытаскивая из неё коробки лапши — анализирует собранные данные. Леви не стал продолжать. Не хотелось признаваться, что он запутался: в мире, в окружающих, в себе. Чувствовал, как контроль, всегда спасающий в сложных ситуациях, сейчас утекал сквозь пальцы, словно песок. Правильны ли его решения? Имеет ли он право держать в своих руках эти пять жизней, что сейчас дышат и ходят по квартире? Имеет ли он право на раздражение по отношению к грязной сумасшедшей, чьи идеи спасли ему и Гюнтеру только что жизнь? Может, пора заткнуться, закрыться, дать возможность другим нести решения за себя и тогда не будет никаких ошибок? — Как ты? — Осторожно уточняет Ралль, ведя Шульца за собой в среднюю комнату, внезапно ставшей основной точкой общего сбора. Освещаемая бледным рассветом комната как будто прогоняла минувшие события ночи, крайне слабо и неохотно, но неотвратимо. Тревожащие раньше тёмные углы теперь приобретали чёткую форму и структуру, как если бы вносили ясность в мысли. Усаживаясь на уже привычный старый диван, Гюнтер молча буравит её потерянным взглядом, пытаясь собрать буквы в слова, а слова в предложения, но это давалось ему со скрипом — это выдавал открывающийся, но тут же захлопывающийся рот и мелко подрагивающие руки. Петра осторожно расстегнула его куртку, будто боясь причинить вред, хотя видимых ран, кроме почерневшей местами кожи и странных глаз, не было. Она снимала все слои одежды постепенно, медленно и задумчиво. Её опечаленный вид становился тем, что резало хуже ножа. Чёрное пятно сеткой расползалось от открытого тогда участка шеи и дальше по плечу и груди, словно странная зараза, переданная чудовищем. Ралль, будучи простым связистом, была не в силах разобраться что это такое и что с этим делать, ведь бинтовать и обрабатывать, по сути, было нечего. Оруо, по-звериному опасливо присевший рядом, едва ли мог чем помочь, кроме как переводить потерянный взгляд с одного на другую. - Что это за хрень? – Спросил он у пустоты, единственно кто знал ответ, но и та сурово молчала, оставляя троицу в собственных сомнениях. - Это… странно. Никогда такого не видела, - комментирует Петра, не рискуя дотрагиваться до чёрных нитей руками. Леви остался в коридоре, подпирая плечом дверной косяк, не имея смелости войти, но не смея уходить, чувствуя, какая огромная на нём лежит вина за то, что потянул отряд с собой. Надо было идти на разведку одному. Или, может, отправить Гюнтера бежать с остальными. Его сожаления не могли привнести никакого толку, а пустой безэмоциональный взгляд совершенно не отражал дилемму, которая костром разгоралась внутри. Он обещал. — Интересно. Период полураспада их внимания к искусственному стимулу — семьдесят три секунды. Капитан, у вас есть меньше двух минут, чтобы сказать, что произошло при контакте, — она ворвалась словно вихрь, перебегая из комнаты в комнату, неся с собой разнообразие пробирок и странных инструментов. Её взгляд, бегая по присутствующим, быстро упал на Гюнтера — А, Шульц. Покажите-ка. Да, классическая фрактализация дермы. Бёрнер, скальпель, пробирку и спирт. Нужен биопсийный образец, пока процесс не пошёл вглубь. Леви перекрыл собой дверной проём, когда Моблит засуетился, выполняя приказ Ханджи. — Стой, — его голос был тихим, но в нём не было колебаний. Это был голос не капитана, отдающего приказ, а стены, в которую упёрлись. — Никаких скальпелей. Ханджи замерла, наконец полностью переведя на него свой единственный глаз. В нём было не раздражение, а чистое, неподдельное недоумение, как у учёного, которому мешают провести решающий опыт. — Капитан, вы не понимаете. Фрактализация — это процесс. Он либо идёт вглубь, стирая нейронные связи, либо его можно локализовать. Для анализа нужен образец. У нас нет двух минут на дискуссию. — У нас есть всё время, которое нужно, — парировал Леви. Его взгляд скользнул по Петре, по Оруо, по потерянному лицу Гюнтера, и вернулся к Ханджи — ты хочешь данные? Спроси его. Он не объект. Он — раненый. И пока он не может ответить, мы наблюдаем. Мы не режем. — Наблюдение даст только внешние параметры! — в её голосе впервые прозвучали нотки чего-то, похожего на страсть, на отчаяние исследователя, даже, на обиду. — Это как пытаться понять пожар, глядя на дым! — Тогда найди другой способ «понять пожар», — Леви сделал шаг вперёд, окончательно занимая пространство — используй свои датчики, сканируй, делай что угодно. Но твои инструменты не коснутся его. Не сейчас. Это — красная линия. Переступишь — и всё, чем ты для нас полезна, закончится. Понятно? Они столкнулись прямо в проходе. Он — разбитый и потерявший чувство контроля, она — социально не адаптированная, но вставшая перед социальной дилеммой. Возмущённая и всклокоченная, Ханджи нервно бегала глазом по окружению, непроизвольно дёргая пальцами, будто пытаясь коснуться недостижимого, но холодный взгляд глубоких чёрных глаз был несгибаем, давая понять, что здесь ей придётся выбирать между самолюбием и прыжком через себя в попытке здравого контакта. И Ханджи резко замирает, дёрнув головой в тике последний раз, сосредотачивается на Аккермане, теряя блеск глаза и приобретая отшлифованную матовость. — Хм. Интересное ограничение, — она произносит это так, будто Леви только что ввёл новую переменную в уравнение — ты исключаешь инвазивные методы. Значит, нужны неинвазивные: тепловизор, ЭЭГ-гарнитура из аптечки, спектральный анализ биолюминесценции кожи. Бёрнер, доставай всё, что меряет бесконтактно. Твоё условие принято, капитан. Но эффективность анализа падает на 40%. Ты готов к тому, что из-за этой задержки мы можем не успеть? Присутствующие тревожно наблюдали за возникшим спором, ожидая исхода, пока Моблит безропотно покинул их общество в поисках аптечки. Отдавать пережившего тяжёлую травму Гюнтера в руки сумасшедшего учёного не хотелось абсолютно никому, тем более тогда, когда он не мог произнести и слова. Смотрящие с надеждой взгляды остановились на капитане, глядящем задумчиво, почти сердито. — Ответственность за выбор беру на себя, — ставя точку в своём внутреннем монологе и в разговоре в целом. Леви отходит в сторону, давая хмыкнувшей Зоэ пройти вперёд, но она замирает к нему спиной, хватаясь за рукав собственного заляпанного халата и смотрит в пол, словно может найти ответ в старых досках, пока Моблит проносит и раскладывает все необходимые инструменты на свободном месте кресла, - ты можешь взять кровь через уколы или что-то вроде, но пока он в таком состоянии не стоит его резать как свинью. — Я... — в её голосе прорезались живые ноты, переливаясь в отстранённо-аналитическое пространство. — Сколько пальцев показываю? — Уточняет в этот момент Бёрнер как добрый врач-терапевт, едва касаясь гюнтеровского предплечья и сидя на корточках. — Я сделаю всё возможное, — шепчет Ханджи в честном признании не только себе, но и ему, в собственном ограничении. Не говорит больше ничего, ступая к пострадавшему и хватаясь за приборы и продуманно захваченный Моблитом блокнот. А Леви лишь смотрит ей вслед, вязко, оценивающе, пытаясь понять, что это может значить. — Три? — Неуверенно и глухо шепчет Гюнтер, осторожно поднимая ладонь и ощупывая пальцы перед собой, действительно убеждаясь, что перед ним сказанное число. Руку прожёг мелкий тремор, от чего он её снова опустил, будто боялся собственного тела. Ханджи без вопросов сунула ему градусник, взглянула мимоходом в тепловизор, накинула ему на голову портативный электроэнцефалограф, попутно начала новую запись в блокноте, садясь перед Шульцом на пол. Ралль и Бозард не знали куда себя деть, пока остальные были полностью при делах, имели огромное сопереживание по отношению к напарнику, но ничем не могли помочь, сидя как на иголках. — Оруо, — окликнул капитан и оба, по-собачьи обратились в слух, слушая приказ — займи позицию. Петра, открой камеры и налей чай. — Есть, — снайпер встал на место у окна, вглядываясь в рассветную даль задумчиво, почти безлико, находясь мысленно не здесь. Девушка тихо покинула комнату, беря планшет с повербанком с собой на кухню, постоянно оборачиваясь. — Гюнтер, можешь рассказать свой первый день в МЦКЧС? — Обратился Моблит, давая возможность Ханджи лучше считать данные ЭЭГ. Градусник показывал 35.9. Учёная выписала цифры в блокнот и осторожно, глядя с опаской на капитана, потянула руки к спирту и упакованной игле. Голос Шульца был медленный, тягучий и невыносимо усталый. Всем своим видом он демонстрировал, что силы покидают его быстрее, чем бы хотелось. — Ммм, это был один из объектов Минобороны... Заброшенный... Произошёл пожар, угроза детонации склада с реактивными снарядами... — взгляд Гюнтера по мере рассказа становился всё более потерянным, будто он пытался вспомнить то, что всегда было в его голове. Но загадочность, перевоплотившись в отрешение, затянула глаза плёнкой и голос его, став эхом, тише на полтона, продолжал более активно — там воняло сыростью и кровью. Знаете, этот удручающий стук кирки, как лезвием по ушам. Их хотели эвакуировать, но я предложил иной план. Они мне не верили. Они сказали, что паёк уже был и что всем всё выдавали... В какой-то момент все присутствующие поняли, что Гюнтер несёт непонятную чушь, мешает факты, рассказывает неправильную историю. В какой-то момент он и сам это понял, подняв растерянный взгляд на Ханджи, наполненный болью и тоской, чувствуя, что снова начинает лить бессмысленные слёзы по самому себе. Учёная безжалостно честно, с лёгкой улыбкой интереса, сообщила вслух: — Субъект сохраняет доступ к ядру автобиографической памяти. Однако при попытке её активации происходит несанкционированная подгрузка контекстуально близких, но чужих данных. Он не разрушает субъект — он использует его как фреймворк для собственного воспроизведения. Показательная эмоциональная окраска подгруженного материала указывает на лагерный источник внедрённого. Температура 35.9°C, согласуется с гипотезой о снижении метаболизма в зонах конфликта, — она диктовала, передав блокнот Моблиту в руки и тот, чувствуя, как от нового ужаса его потряхивает, схватился за ручку, словно утопающий. Ханджи потянулась вперёд, хватая шульцево предплечье и удерживая одними пальцами, провела проспиртованной ваткой по серой коже. — Слишком шумно... Не хочу... — Гюнтер схватился за голову, выдернув резко руку, растворяясь в панике. Оруо, не способный держать себя на ногах, осел, хватаясь за единственное привычное — винтовку за спиной. Он видел как его товарищ болезненно терял себя прямо на глазах. Они вытащили его живого, но страшно повреждённого, и даже учёная, сидящая перед Гюнтером, не могла дать ему лечения. Зоэ, тем временем, продолжала, погружаясь в изучение с головой. — Не стирание, а конкуренция паттернов. Шульц сохраняет целостность ядра, но подвергается постоянной интерференции со стороны внедрённого паттерна. Субъект может быть использован. Внедрённый наверняка содержит данные об аномалии. В состоянии контролируемой активации он может предоставить информацию. Это рискованно, — Ханджи повернула голову в сторону Аккермана, оставляя решение за ним — но может сработать. А Леви не мог ничего произнести. Видел, как по его вине разрушается личность, оставляя после себя странные оборванные фразы. Крошатся старые привычки, ломаются привычные шаблоны, вытаскивая на свет психологического инвалида, теряющегося в собственной памяти. Он чувствовал общий немой вопрос, радовался, что Петра сейчас на кухне, но в голове набатом стучали общие проклятья, а вдали дробящий механический голос гулял по кругу, добивая нервы маленьким молоточком. Капитан даже не понимал что именно от него хотела в этот момент Зоэ. «Я не готов» «Хватит, прекрати, я больше не могу» «Помогите» — Нет, — отвечает Аккерман коротко на выдохе. Она подбирается, готовясь спорить, но оседает, стоит ей услышать как захлёбывается в собственном безысходном горе Гюнтер, смотрит в непонимании, будто всё, что было до этого — мелочь, по сравнению с его эмоциональным срывом, - пока нет. Бёрнер смотрит в пол. Навязчиво, устало проведя ладонью по лицу, и поднимается, едва касаясь Ханджи. — Доктор, вы устали, вам нужен перерыв, — сообщает он так, будто говорит с маленьким ребёнком. Ребёнком, предлагающему резать, травить седативными и пытать товарища для добычи необходимой информации. Ребёнком, придумавшему, как отвести в сторону толпу теней, просто эксперимента ради. — Ja? — Удивлённо уточняет она, оборачиваясь — Aber wir haben kürzlich geschlafen, oder? — Стоит дать нам всем время и структурировать собранные данные, — отзывается Моблит снисходительно, собирая все инструменты, что у них были с собой. Зоэ не сопротивляется, резво встаёт, поправляя очки и беря только то, что нужно ей в данный момент: брошенные ручку и блокнот, так и не заполненные ампулы и тонкий градусник с низким показателем. Покидает комнату, маниакальная, блуждающая в собственной голове, не замечая, какой животный ужас вызывает у Бозарда, находящегося в положении зрителя. Парень, сидя на полу, давно потеряв интерес к пейзажу за окном, уставился вперёд, царапая винтовку. Он ни за что не отвечает, он ничего не знает и ничего не предлагает, но вынужден смотреть, как жизнь товарища, медленно сходящего с ума, зависит от решений стоящих выше. Пустят его на опыты, что останется Оруо? Наблюдать, как с Гюнтера, смеющегося с глупых шуток про Петю, снимают кожу и поят таблетками вместо еды. Как живой человек превращается всего лишь в чёрный и бесцельный кусок мяса. Но капитан ведь этого не допустит, верно? Бозард считал себя сильным. На грани его винтовки — весь мир, заключённый в отражение всё понимающих глаз. В холодном свете можно клясться в самых страшных клятвах, веря в их исполнение, но стоит встретить опасность страшнее, чем ты сам, и вся честность проливается гадкой чёрной кровью. Выше неба только звёзды. Никто не давал права считать себя лучшим. Никто не придёт на помощь, когда мир трескается надвое. Натрое. Насовсем. Леви кидает последний взгляд в сторону Оруо, кивает, плавно перетекая из комнаты на кухню, чтобы проверить, всё ли в порядке и оставляя Гюнтера наедине с его страданием, не имея возможности поддержать и помочь. Петра наливает чай по кружкам, их ровно шесть, в одинаковых белых чашках из сервиза прошлого жильца. В углу кухни — его сумка, всё такая же педантично собранная, закрытая на все карманы. На столе золотой россыпью лежат крошки — Леви в привычном жесте берёт тряпку, вытирая, собирая в ладонь, выбрасывая, перемывая руки. Действует механически, почти шаблонно. Садится на старенький деревянный стул, раздражающе скрипучий, тянет к себе одну чашку. Скорее чувствует, чем видит, что Петра садится рядом. Молчит. Поднимает посудину от блюдца, ставит, повторяет действие несколько раз, но не пьёт, лишь перебирает мысли в голове, и, так и не разобравшись, кидает взгляд в окно. Там низкие серые тучи на бесцветном небе, ветер качает деревья плавно, гипнотически, почти сострадательно. Голос Ханджи, повторяющий одну и ту же фразу, утих, оставляя улицу и квартиру утопать в гробовой тишине. — Капитан, как думаете, они активны днём? — Задаёт она тихо вопрос, зная, что у него нет готовых ответов и никаких предположений. Спрашивает только для того, чтобы услышать свой голос и это приносит ей покой. Петра ещё не знает, что Гюнтер больше не владеет собой, не говорит о нём, боясь услышать правду. И Аккерман убеждается, что после всего, что пришлось пережить, им всем нужно время, хотя бы немного, чтобы понять, куда двигаться дальше, но не может признаться честно в собственной неосведомлённости, помалкивая в ответ — Ханджи собрала мегафон из подручных средств, ушли две запасные рации, один повербанк и один детонатор. Это нужно отразить в отчёте. Ралль как будто разговаривает сама с собой. От нервов она всё таки отхлёбывает чай, грея об него свои руки. Наконец, собравшись с мыслями, вскидывается, смотря прямо на Аккермана, и произносит: — Вызовем вертолёт? Сообщим о случившемся, попросим поддержку? — Она спрашивает жалобно, почти просяще. Чувствует, что все варианты заведомо проигрышные, а выходить из-за игрального стола уже поздно. Леви неожиданно вспоминает, что она самый младший специалист в этом разношёрстном отряде и несмотря на весь свой перфекционистический профессионализм (на чётко разложенные датчики и провода, всегда вовремя сдающиеся отчёты, правильное наблюдение) оставалась девушкой двадцати пяти лет. Чем занимаются в её возрасте? Ходят на скучную работу, заводя первую семью и читая банальные романы? Ищут себя в веренице бытовых событий? В её возрасте он убивал дураков, задолжавших кобуну Фуринкадзан-гуми, притворяясь, что всё происходит не с ним. «Очкастая сказала, что всё было спланировано, она ещё ни разу не ошибалась». «Даже если отправим запрос, ждать и надеяться придётся двое суток, за которые может произойти всё что угодно». «Возьми себя в руки, Ралль, ты не на учениях» — Петра — он поставил чашку на блюдце. Звук был неприлично громким в тишине. — Какой у тебя статус у «Теней» в классификаторе МЦКЧС? Она моргнула, на секунду вернувшись в привычную колею, приобретая осознанные задумчивые черты. —Класс «Омега». Нелокализуемая угроза с непредсказуемым профилем... — Ралль медленно начинала осознавать, к чему он ведёт. —А протокол для «Омеги»? —...Изоляция зоны. Полное эмбарго на информацию. Никакой эвакуации, — она произнесла это сама, и слова повисли в воздухе ледяной глыбой. Протокол. Правильный, чёткий, бесчеловечный протокол. —Вот и ответ, — Леви кивнул в сторону комнаты, где был Гюнтер. — Мы уже не спасатели. Или предлагаешь его бросить? Надежда в её глазах не угасла. Она испарилась, сожжённая холодной логикой собственных инструкций. Что остаётся, когда отнимают возможность победить? Осознать, что ты уже часть поражения. И пытаться его локализовать. - Я подвёл вас, - говорит он, невольно сжавшись, чувствуя как неприятно скользят с языка эти слова, - я обещал. Петра неохотно пожимает плечами. Не ей сейчас оказывать ему поддержку. - Он жив, - отвечает Ралль, утыкаясь в экран, - без Вас и Доктора Ханджи его бы здесь не было. Это уже что-то. Медленными, шаркающими шагами в комнату прошёл Оруо, бледный и потерянный, он начал приходить в себя, хватая свою чашку и усаживаясь у стены на полу, где в первый вечер сидел вместе с Гюнтером, собирая вопросительные две пары глаз. — Уснул, — поведя плечом, сказал он хрипло, смотря куда угодно, только не на них. Каждый чувствовал себя некомфортно, ощущал ту скользкую вину за беспомощность, мягко лежащую на плечах в переплетении событий. Ничего не оставалось, кроме как думать над тем, что делать со всем этим дальше, но разговор ещё на началах зашёл в тупик — мы же не отдадим его... Ей? Его неуверенность пронизывала кухню, оседала чайным послевкусием надежды и растворялась в тайных тропах неизвестного будущего. Аккерман смотрел себе в чашку. — Только она может его вылечить, — он сжал губы в тонкую линию, знал, что этими словами или окончательно от себя отвернёт, или станет голосом разума, который послушно примут — я не оратор, но мы не можем предсказать, что с ним будет дальше, а она может его от этого избавить. Вопрос не в том, «отдадим ли мы его». Вопрос в том, готовы ли мы заплатить цену за его шанс. Я согласен быть щитом для этой сумасшедшей, если это даст нам хоть крупицу понимания. — Капитан...— окликнула Петра, внимательно смотря на него. В её больших зелёных глазах вдруг отразилось понимание, как будто она только сейчас окончательно проснулась — вы не виноваты. Вы сделали всё, что было в ваших силах. Гюнтер жив. Благодаря вам. Повисла тишина — густая, неудобная. Он не поверил ни слову, лишь медленно и неуверенно кивнул, приняв эту жертвенную ложь как долг. — Мы присмотрим за ним, пока он не придёт в себя, — продолжил Аккерман, переводя тему так тихо, что слова почти тонули в скрипе половиц. — Рядом с ним всегда кто-то должен быть. Сообщайте о любых изменениях. — Есть, — отозвались двое. Петра, допив чай до дна, поднялась под молчаливое сопровождение, вымыла чашку, поставила её на стол с незнакомой осторожностью и вышла с планшетом, начав свой дозор. Аккерман вспомнил, что никто из них так и не поспал как следует. — Оруо, пока свободен, — бросил он снайперу. Тот кивнул, не сдвинувшись с места, всем своим видом давая понять: сложные разговоры ещё не окончены. Бозарду всегда было тяжело подобрать подходящие слова, в его руках они рассыпались искрами у ног, так, что не собрать. — Что нам делать дальше? — Наконец сориентировался в коридорах вопросов он, задавая один и самый важный, допивая остывший чай — Они могут вернуться в любой момент. Аккерман не торопился с ответом. Смотря в окно он видел лишь серые низкие тучи и едва выглядывающий и хорошо сохранившийся дом. Не было птиц, как и не было жизни, а где-то там в глубине посёлка шныряли жуткие твари. — Пойду к очкастой. Узнаю подробности, а затем разработаем план, — сообщил в конечном итоге Леви, впервые за разговор взглянув на Оруо. Тот кивнул, принимая это решение, чувствуя, как разрешился внутренний спор и лёгкое облегчение растеклось по напряжённым мышцам. Захлопнувшаяся ловушка перестала быть такой ужасающей в осознании, что он не один. Бозард покинул кухню и в опустевшей кухне Аккерман перемыл все чашки, выливая так и нетронутые три. В комнате учёной было неизменно гадко. Бёрнер явно старался поддерживать здесь порядок, но хлам слишком быстро прибывал, а его силы — убывали. В конечном итоге даже вызвавший неоправданный восторг ковёр на стене оказался в характерных чернильных пятнах и начал раздражать Леви сразу же, как он вошёл. Зоэ систематизировала записи за низким раскладным столом и выглядела как никогда нормально: ещё влажные после душа волосы убраны в высокий хвост, одежда чистая, без уже привычного халата, а взгляд сосредоточенный и серьёзный, пока она переписывает текст из мелких блокнотов в дневник побольше. Аккерман уверен, она приведена в порядок титаническим терпением и верностью Моблита. Сам помощник разбирал все мелочи, использованные в исследованиях по поверхностям и сумкам, не в идеальном порядке, но хотя бы для быстрого к ним доступа и, когда зашёл Леви, взглянул на него, с сомнением кивнув. — Как ты поняла, что нужно отвлечь их именно так и именно в этот момент? — спросил он с ходу, находя себе место на ручке кресла и складывая руки на груди. Разговаривать с ней не хотелось. И ей, видимо, тоже, потому что ответа так и не поступило. Она не оторвалась от записей, лишь её палец на секунду замер над строкой, будто внутренний процессор поставил входящий запрос «Леви-вопрос-голос» в очередь с низким приоритетом. Её взгляд блуждал по синим закорючкам на полях, не отвлекаясь, будто Аккерман всего лишь муха в комнате, которая случайно залетела и теперь бьётся в бессмысленной агонии об стекло — фоновым шумом, мешающим сконцентрироваться на действительно важном. Он начинал закипать. — Прекрати, — тон угрожающе снизился, на что Моблит задумчиво замер, думая, как правильно ответить самому, но тревоги потеряли нужду, как только Зоэ дёрнулась после этой незамысловатой фразы, поворачиваясь в сторону капитана и копаясь в голове, в поисках заданного ей вопроса. Наконец, вспомнив, она кивнула, давая понять, что обратила внимание. — Сначала птица. Объект визуально присутствует, но не излучает. Значит, он не является биологическим источником информации. Значит, его «присутствие» воспроизведено. А так же тот самый плач и смех, которые оно издаёт — не гармонические звуки. Это белый шум, искусственно сгенерированный в речевом диапазоне. Всего лишь эмуляция. Они повторяются, вроде как приманка. Тени не выражают эмоцию — они её имитируют, потому что это высокоструктурированный, а значит, «ценный» с информационной точки зрения сигнал. Они сами стремятся к структуре. Значит, на неё же и откликаются сильнее всего, — на протяжении аргументации Леви всё выше поднимал бровь, кидая взгляды Моблиту — по крайней мере, такова была теория. Она подтвердилась на месте. — А попроще? — Всё же уточняет он, нахмурившись. Она склонила голову, словно соображая, как сжать сложный код в три строчки. —Попроще? Они пытаются копировать паттерны, потому что лишены своих. Значит, можно подсунуть им «вечный двигатель» — зацикленный звук, световую вспышку по таймеру — и они застрянут. Наш мозг — готовый, сложный, структурированный паттерн. Всё остальное — детские игрушки. Вы спрашивали про тот момент? Я просто дала им игрушку поважнее, — Ханджи покивала в подтверждение своих слов, а Аккерман почувствовал себя непроходимым идиотом. — Доктор Зоэ говорит, что, скорее всего, они питаются эмоциями и звуком. Вам повезло в тот момент, когда мы поставили звуковую петлю, а Гюнтера... В общем-то, будь он в сознании и в панике, ничего бы не вышло, — перевёл Моблит и, наконец, разобравшись, Леви почувствовал частичное облегчение, но мысль, что Шульца спасла его же приобретённая болезнь, вызывала отвращение. — На них не действуют пули и флешки, — сообщил капитан, вглядываясь в их лица и видя исследовательский интерес — более того, после флешки оно как будто взбесилось. Она даже отодвинула блокнот, как будто Леви наконец задал единственно важный вопрос. — О! Пуля — простой, примитивный паттерн. Кинетическая энергия, проникающее воздействие. Это не угроза, это… сырой, неструктурированный «шум». Они его игнорируют, — Она поймала его взгляд и продолжила, видя, что он слушает, даже если ненавидит каждое её слово — А флешка… флешка — это сверхплотный, но сверхкороткий выброс структурированных данных. Световая вспышка — это определённая частота, волна. Звуковой удар — давление. Для них это не «ослепление», а… вспышка чистого смысла на миллисекунду. И она тут же гаснет, — Ханджи сделала резкий, обрывающий жест пальцами — вы не причинили им «боль». Вы дали им наркотик и сразу отняли. Реакция — не ярость. Это фрустрация. Агрессивный поиск источника утраченного сигнала. Вы не отпугнули — вы спровоцировали фокус. Моблит, видя, как мрачнеет лицо капитана, поспешил перевести на язык тактики, опуская её восторженный тон: — Доктор Зоэ имеет в виду, что физическое оружие против них бесполезно. Оно для них как… дождь для скалы. А флешка — это как яркая вспышка в темноте для ночного хищника. Не пугает, а привлекает внимание и раздражает. После неё они не «злятся» в человеческом смысле, а… активизируют поиск. Леви молчал, переваривая это. Картина складывалась в чудовищную, но ясную мозаику. Он сам это видел: пуля прошла насквозь, а после светошумовой гранаты тварь ускорилась. — Вывод, — сказал он ледяным тоном, сухо, тонко, пытаясь сосредоточиться. Ханджи фанатично наклонила голову ближе, её голос стал тише, почти конспиративным, но от этого не менее безумным: — Вывод, капитан, в том, что против информационного поля нужно информационное оружие, — она щёлкнула пальцами, будто демонстрируя складывающуюся картину — давайте честно — мы здесь застряли. В пустом посёлке, с кучей Теней и заражённым Шульцом. Десятки лет назад здесь произошла авария, скорее всего связанная с несанкционированными опытами, Тени охотятся за паттернами, а заражают воспоминаниями прошлого. Как и было сказано, нас сюда отправили специально, зная всё это, но не предупредив. Что мы имеем? Мы имеем исправительно-трудовой лагерь в отвратительных условиях для выживания, после закрытый. Катастрофа в шестьдесят втором году глубоко взаимосвязана с тенями. Принцип их существования исходит из свойств местного происхождения, а у меня нет даже кусочка, чтобы выдвинуть предположения. Нам стоит добыть образец того, за счёт чего они живут и дополнительную информацию, тогда мы приблизимся к разгадке и, возможно, сможем вылечить Шульца. — Как нам с ними бороться? — Выдохнул Аккерман, чувствуя, как всё больше увязает в этом сером и мёртвом посёлке. — Бороться? — Она откинулась назад на спинку кресла, сидя по соседству, упёрлась взглядом в потолок, выдыхая. Тон Ханджи звучал несколько презрительно, будто он предлагал завести собаку, — С ними нельзя бороться в привычном понимании вещей. Можно манипулировать. Можно перенаправлять. Предлагать альтернативные источники данных. Прямое противостояние бесполезно. Её пальцы снова забегали по воображаемой клавиатуре, издавая глухой стук. — Пока у нас нет образца и информации — мы слепцы. Но у нас есть Шульц, — её голос стал холодным и аналитичным, — он — живой носитель чужого паттерна. Взаимодействие с Тенью оставило в нём отпечаток. Это значит, что через него мы можем прочитать их. Он — ключ к их «прошивке». Леви почувствовал лёгкое раздражение. Он уже понял, к чему она клонит. — Ты предлагаешь использовать его как приманку? — его голос прозвучал тише, но в нём зазвенела сталь. — Нет же! — Ханджи резко мотнула головой, и впервые в её тоне прозвучало что-то, отдалённо напоминающее аккермановское раздражение, — Как интерфейс. Приманка — это пассивный объект. Интерфейс — это активный проводник. Мы можем попытаться не вытягивать из него информацию силой, а… направить процесс в обратную сторону. Дать его сознанию стабильный, якорный паттерн, который будет конфликтовать с внедрённым. Заставить системы гасить друг друга, — она посмотрела на Леви прямо, её взгляд был лишён всякой эмпатии, но полон вызовом, — Вы запретили скальпель. Хорошо. Тогда дайте мне доступ к его сенсорному восприятию. Я смогу подобрать «противоядие». Моблит, до этого молчавший, осторожно вставил: —Доктор предполагает возможность неинвазивной терапии. Если «заражение» — это внедрённая информация, то её можно попытаться «заглушить» другой, более мощной или диссонирующей информацией. Но для этого нужны точные данные о природе паттерна у Гюнтера. И… полная кооперация с его стороны. Если он в сознании. Леви молчал, переваривая это. Идея была чудовищной, но в её безумной логике был смысл. Это не было пассивным ожиданием. Это было действием, пусть и страшным, пусть и рискованным. — И где мы возьмём этот… «якорный паттерн»? — Уточнил он, постепенно начиная вникать — У нас нет библиотеки чистых воспоминаний. Ханджи улыбнулась — коротко, без тепла. —Он у вас уже есть, капитан. Ваш отряд. Вы — его стабильная, живая память сейчас. Его связь с реальностью, — она показательно махнула рукой, пока Моблит осторожно сел на ручку её кресла, опираясь на спинку. Верный пёс под беспощадной рукой злого гения. Леви чувствовал, что эта преданность его злит до скрежета, — пока что мы можем только предполагать, собранных данных недостаточно, но если выход всё же есть, мы его найдём. — Как он выглядит? — Задал наводящий вопрос Аккерман, а после вскинул руки — Стой, подожди. Мне для начала нужно подумать над всем этим. Как на счёт защиты? Что можно сделать, чтобы обезопасить нас хотя бы на сутки? Ханджи задумалась на секунду, её пальцы замерли в воздухе. Вопрос уже был ей задан, отсупать поздно. Она посмотрела на Леви, оценивая его состояние. — Защита на сутки... Капитан, если отталкиваться от гипотезы, что они реагируют на структурированные сигналы, то нам нужно стать максимально "шумовыми", неинтересными. Первое: тепловая маскировка. Второе: электромагнитная тишина. Вся электроника, кроме самой необходимой для связи друг с другом внутри дома и наблюдения, — выключена и экранирована. Никаких импульсных блоков питания. Третье: акустический фон. Нужен постоянный, но абсолютно хаотичный и низкоуровневый звук. Не тишина, которая позволяет услышать наши шаги, а... белый шум. Шум дождя на записи, если найдётся, но лучше — реальный источник. Ветер в разбитой вентиляции уже есть. Можно его усилить, осторожно настроив тягу в вентиляционных ходах. Мы станем частью фонового гула дома. А так же визуальная статика. На окнах уже есть грязь и иней. Не стоит трогать. И не мыть. Не создавать чётких силуэтов на просвет. Лучше вообще зашторить, но не забивать — это громкий звук. Ну и психологический фактор. Главное — контроль паники. Любая вспышка страха, особенно коллективная, сама по себе может стать структурированным выбросом. Нужен жёсткий распорядок, дежурства, простые задачи. Пусть мозги будут заняты рутиной, а не ужасом. Ханджи, слушая саму себя, согласно кивала, а затем добавила, глядя в пространство: —И точка "дельта"... та самая будка. Туда можно вынести одну из раций, настроить на автономную работу и оставить передавать... не петлю моего голоса. Что-то менее антропоморфное. Просто... чистый тональный сигнал. Раз в десять минут. На три секунды. Как маяк-приманка. Чтобы, если что-то начнёт сканировать, оно прежде всего зацепилось за этот далёкий, чёткий, но скучный паттерн. Это даст нам время на реакцию. Леви медленно кивнул, его мозг уже начал обрабатывать информацию, раскладывая её по полочкам. Защита не была гарантией, но это был план. Конкретные действия. — Хорошо. Распишите это по пунктам. На счёт тепла и статики понятно, но чтобы добраться до будки необходимо прикрытие, изначально, — он размял плечи, готовясь взять на себя самую трудную задачу — идти так, значит идти зверю в пасть. Ханджи наклонилась вперёд , её взгляд стал отстранённо-аналитическим. — Прикрытие? Нет. Это лишние сигналы. Логистический шум, — она провела пальцем по виску, будто стирая несущественную переменную, — вам нужен не отряд. Вам нужен камуфляж. Вы не должны идти несмотря на них. Вы должны идти незаметно для них. Она выдержала паузу, раздумывая сама и давая время впитать информацию. — Шахта. Думаю, это место максимальной концентрации паттернов. Для них — святыня. Или свалка данных. В любом случае — фон там настолько плотный, что единичный движущийся объект с низкой информационной энтропией... — она поискала аналогию, — ...будет как комар в рёве реактивного двигателя. Неразличим. Моблит напрягся, предчувствуя, куда клонит Зоэ. — Вы предлагаете капитану идти одному в самое опасное место? — Его голос дрогнул. — Он не пойдёт один, — поправила Ханджи, и в её единственном глазу мелькнула та самая опасная искра, — он пойдёт с носителем. С Шульцем. В комнате повисла гробовая тишина. Леви не шелохнулся, но каждый мускул на его лице напрягся. — Ты бредишь, — тихо произнёс он, — Гюнтер едва держится в сознании. — Именно поэтому, — парировала Ханджи, не моргнув, — его паттерн уже заражён, уже вплетён в их поле. Он для них... свой. Или, по крайней мере, не чужеродный шум. Они будут реагировать на него слабее. Он станет вашим пропуском. Вашим биологическим камуфляжем. Она подняла палец, предвосхищая возражение. — Более того. В зоне высокой концентрации его состояние может... стабилизироваться. Или, наоборот, ускориться. Это даст нам критически важные данные в реальном времени. Мы сможем увидеть, как паттерн взаимодействует с источником. Это единственный способ понять механизм заражения и найти точку воздействия. Моблит был бледен как полотно. Предчувствовал, что учёная отправляет их товарищей на явную смерть и не знал как это остановить. — Ханджи... это чистый риск. Мы не знаем... — Мы ничего не знаем! — Её голос впервые зазвучал с металлической нотой — А знать — необходимо. Это не прихоть. Это единственная стратегия, кроме пассивного ожидания смерти. Вы хотите защититься на сутки? Я даю вам способ получить шанс на постоянную защиту. На понимание. Она перевела взгляд на Леви, и её тон снова стал ледяным и бесстрастным. — Решение за вами, капитан. Можно остаться здесь, заглушить всё и надеяться, что они пройдут мимо. Статистический шанс на это... примерно 17%, с учётом всех рисков. Или можно взять инициативу. Использовать единственный актив, который у нас есть — аномальное состояние Шульца — чтобы получить ключ. Риск выше. Но и потенциальная отдача — тоже. Она откинулась назад, закончив. — Вы спросили, как добраться до будки. Я говорю: чтобы поставить один маленький маяк, нужно сначала решить, готовы ли вы зажечь большой факел. Факел — это знание. А топливо для него — в шахте. И ваш заражённый сапёр — спичка, которая может его поджечь. Или потушить навсегда. Вместе с собой. Леви смотрел на неё, и в его чёрных глазах бушевала буря. Она предлагала не тактику. Она предлагала философию выживания, страшную и безжалостную. Использовать товарища как щит и приманку. Превратить его страдание в инструмент. — У нас нет информации о шахтах, разбросанных по территории, а так же — что нам делать, если Тень перехватит нас по пути , если защиты нет? — Идти на верную смерть и тащить за собой полумёртвого товарища не хотелось. Риск был так высок, что самоубийственная операция теряла смысл. Останешься? Выйдешь? Всё одно. Ханджи замерла. Её бровь дёрнулась — лёгкий, почти машинный тик, признак перегрузки, когда реальность требует учитывать слишком много эмпирических переменных сразу. Она не думала о картах. Она думала о паттернах. — Карта... — Она произнесла слово, как будто это был редкий биологический вид, — ...не нужна. Шахта — не точка на плане. Она — аномалия в поле. Её можно найти по градиенту. Она повернулась к Моблиту, её взгляд стал требовательным. — Дай ему портативный магнитометр и ЭМ-детектор. Ищи не дорогу — ищи искажение. На фоне общего шума будет пятно... тишины. Или наоборот, крика. Место, где датчики сойдут с ума или, наоборот, умрут. Это и будет вход, — затем она резко перевела взгляд на Леви, — а если перехватят?— она повторила его вопрос, и в её голосе прозвучало что-то вроде холодного любопытства, — вы же не станете с ними бороться. Вы просто... перестанете быть для них интересными. Бросите маяк. Флешку. Рацию. Всё, что создаёт чёткий паттерн. И уйдёте в сторону, став шумом. А Гюнтер... — Она на секунду замолчала, подбирая слова, — ...Гюнтер, если контакт неизбежен, должен стать вашей тенью. Не отделяться. Его заражённый паттерн может... смазать ваш собственный. Сделать вас неотличимым от общего фона для них. Это как... мимикрия. Опаснейшая, нестабильная мимикрия. Моблит не выдержал. Его голос дрогнул от подавляемого ужаса и он пытался исправить рождающуюся на глазах трагедию. Мозг, погружённый в рассуждения, забил тревогу. — Капитан, это чистая теория! У нас нет никаких данных о безопасном пороге контакта или о том, как именно его состояние повлияет на их восприятие! Мы можем... мы можем спровоцировать именно то, чего пытаемся избежать! — Он отчаянно посмотрел на Леви и в этот момент в его голове родилась идея — Есть другой вариант. Не шахта. Архив. Административное здание лагеря, или лаборатория, если она была. Там могли храниться документы, отчёты, уже добытые образцы. Риск ниже. Стены, крыша. И... и мы можем попробовать найти другие источники информации. Ханджи тут же оживилась, её мозг схватил новую нить и Моблит выдохнул, проведя рукой по затылку. — Да. Логично. Приоритет — не источник сырья, а база данных. И... живой носитель адаптивных алгоритмов выживания. Отличная гипотеза, Бёрнер. Леви слушал, ощущая, как почва уходит из-под ног. Оба варианта вели в ад. Один — в чрево аномалии, с сомнительным щитом из полуразрушенного сознания товарища. Другой — в лабиринт бумажного кошмара через длинный путь по открытой местности с высокой вероятностью встречи с уродливой мордой. — Архив... — медленно проговорил он, пробуя слово на вкус. Оно звучало тверже, чем «шахта». Крыша. Стены. Бумаги, а не сырая тьма под землёй. — Административный корпус. Где он? Моблит, сосредоточившись, потянулся к разложенным бумагам. — По довоенным схемам ЗАТО... он должен быть в северной части, ближе к КПП. Двухэтажное кирпичное здание. Его должно быть видно. В отличие от шахт, он точно отображается на карте, что есть у Петры. — Видно, — повторил Леви без интонации. Значит, и для Теней оно тоже «видно». Открытое пространство. Длинная улица. Ловушка. Он встал. В костях ныла усталость, в висках стучало. — Соберите всё, что может пригодиться для разведки к архиву, — он посмотрел на Ханджи — твоя задача — через три часа дать мне хотя бы один предсказуемый параметр. Хоть что-то, на что можно опереться. Не теорию. Конкретику. Температуру, при которой их активность падает. Частоту звука, на которую они не реагируют. Любую константу в этом хаосе. Иначе мы просто пойдём на ощупь. А в темноте на ощупь ходят только к могиле. Он не стал ждать ответа, развернулся и вышел, оставив их среди хлама и безумных идей. Ему нужно было проверить периметр. Обсудить маршрут с Ралль. Прощупать тишину. И решить, кому из его людей он прикажет идти с ним в эту разведку, которая могла стать для них последней.