Я хочу от тебя альбом

После «Вечеринки» Арсений гудит, как высоковольтные провода. Антон почти видит светящуюся по его контуру корону и уж точно чувствует, как электризуется воздух вокруг. Опасности нет, только притяжение — гипнотическое, обещающее, и усталость, почти усыпившая его по дороге домой, на время отступает. Антон вообще-то уже давно должен был привыкнуть, но каждый раз удивляется, сколько же в Арсении энергии. Он как бесконечный источник, если суметь подключить, то явно можно обеспечить целый город светом. Антон наблюдал за ним всю ночь и может по пальцам пересчитать моменты, когда Арсений останавливался. Всё остальное время он танцевал, бегал, прыгал, летал, в конце концов, в обоих смыслах, и отрывать от него взгляд каждый раз становилось всё сложнее — настолько эта квинтэссенция свободы завораживала. Хорошо, что волнение перед собственным выступлением отвлекало его в достаточной степени, иначе снова пришлось бы потом смотреть на своё лицо с открытым ртом и глазами-сердечками в каждом рандомном видео. Хотя ему всё равно удавалось выхватывать его отдельными вспышками, а каждый раз, когда Арсений отрывался под его треки, что-то внутри горячо и правильно сжималось, и Антон хотел объять и обнять весь зал — столько в нём было счастья и понимания, что он на своём месте. Под конец Арсений как будто бы устал, присмирел, но одного якобы случайного касания беспокойных пальцев за сценой оказалось достаточно, чтобы Антон понял: ночь ещё не закончилась, Арсений всё ещё искрит. Если его такого не отключить, он промается до утра. Но, конечно, в захлопнувшуюся дверь их квартиры Антон вжимает его не поэтому. Трогать наконец-то можно, и Арсений, жаркий, вибрирующий и прекрасный, отзывчиво льнёт в ответ. Им бы в душ, обоим, но губы сминаются под напором, а пальцы сжимают и гладят, притягивая ближе. Благоразумности хватает лишь на то, чтобы разуться и скинуть куртки, а после клубком сплетённых конечностей завалиться в ванную и, на секунду разъединившись, вымыть руки. Причём Антону приходится намыливать и свои, и Арсовы, потому что тот от его шеи отлипать отказывается. У Арсения уже стоит, Антон чувствует бедром его заинтересованный член, и вся выдержка уходит на то, чтобы не поднять и не усадить его на стоящую здесь же стиралку. Но, во-первых, после такой дикой ночи хочется всё-таки чего-то порадушнее, чем бездушный пластик, а, во-вторых, прошлую машинку они таким образом и сломали. Поэтому он торопливо смывает, наконец, мыльную пену с ладоней и, не выпуская родных влажных рук из своих, тащит Арсения в спальню. Перед кроватью тот выпутывается из хватки и, развернувшись, падает спиной на покрывало, раскинув руки в стороны. Антон на секунду зависает, потому что к этому виду тоже абсолютно невозможно привыкнуть, но Арсений молчаливое любование прерывает — ему больше нравится активное обожание. Он стягивает свою футболку, а после тянет руку в карман штанов и вытаскивает из него тот самый синий лифчик, который требовал вернуть на сцене. И смотрит, зараза такая, глаза свои колдовские распахнул, ямочку на щеке выставил, невинность и страсть в одном флаконе — взболтать, но не смешивать, а если рискнули, то наслаждайтесь. А Антон — что? Антон силён в своей слабости. Он ложится рядом, ведёт рукой от колена до бедра, не отказывая себе в желании промять упругую кожу, и забирает тканевый трофей. После тянет оба тонких запястья вверх, укладывает их на подушку и связывает лифчиком. Арсений выгибается — показательно, открыто, разводит ноги в стороны и обнажает шею. Антон нависает над ним, целует его кадык, скользит языком по солёной коже дальше, к уху, чтобы прикусить беззащитную мочку и шёпотом прорычать: — Ар-р-рсений. Реакция следует незамедлительно — Арсений стонет высоко, дёргает головой, ища губы, и Антон тут же его целует, глубоко и влажно, совсем не кинематографично, но правильнее этого нет ничего на свете. На вкус он как море, и электричество, и всё, что Антон любит в жизни. Он непостижим и знаком до самой крошечной родинки под сердцем одновременно, и Антон целует, целует, целует, сплетая языки и дыша им, его запахом и любовью, пока у мира, огромного и бескрайнего, снова не становятся голубыми глаза. Одна рука по-прежнему сжимает лишённые свободы запястья, потому что Арсению нравится, когда Антон так делает. Они оба знают, что лифчик — фикция, Арсений освободился бы от него даже с закрытыми глазами, а больше всего он любит, когда Антон держит его сам, своими руками, заземляя и освобождая. Но у Шастуна, увы, нет дополнительной пары конечностей, а Арсения хочется трогать постоянно и во всех местах. Иногда он физически чувствует этот зуд, который не убрать и не вылечить ничем, кроме мягких завитков волос и нежной кожи в родинках и веснушках. Солнце Арсения расцеловало и отправило на Землю, чтобы целовал Антон, и это то, что он хочет делать вечно. Чтобы Арсения окончательно раздеть, приходится оторваться и от припухших губ, и от доверчиво отданных ладоней. Когда он стягивает с него штаны, член тяжело шлёпается на живот — мокрый и требующий внимания. Антон не сопротивляется призыву и, наклонившись, лижет обнажившуюся головку. Будь Арсений сейчас в обычном состоянии, он бы сказал что-то вроде: «Стой, Шаст, я же не был в душе, что ты делаешь», хотя Антон не чувствует ничего, кроме его вкуса. Но Арсений, отражавший и заряжавший сегодня тысячи людей, про брезгливость вряд ли помнит. Его бёдра тут же взлетают над кроватью, стремясь усилить контакт, но Антон уверенно возвращает их обратно, на что ожидаемо получает ещё один тонкий стон. Когда-то Арсений стеснялся быть громким. Не только в постели, но и в целом, отсюда и вечно прикрытый ладонью смех, и появляющийся периодически тихий голос, и какая-то необъяснимая робость, словно тормозящая и присыпающая все его искренние реакции видимостью «нормальности». В обычной жизни это заметить было сложнее, а вот наедине, в тишине спальни, оказалось, что звуки Арсений и правда старается заглушить. Они словно жили отдельно от него, и каждый раз, когда Антон делал ему хорошо, стучались в окна и двери, но он их не впускал, не доверял им и слишком опасался быть уязвимым. Прошло немало времени, прежде чем он доверился бережным Антоновым касаниям, услышал все сокровенные слова и открылся, больше не прячась, а Антон, тронутый до глубины души и любящий его так сильно, узнал, что у него есть кинк на звуки, если эти самые звуки издаёт Арсений. Поэтому сейчас он, расслабляя горло, пропускает член глубже, а уши оргазмируют от стонов, смешанных с его именем и невнятными просьбами. Всё смешивается — кожа, вдохи, тяжесть на языке, стремление подарить удовольствие, и Антон останавливается только тогда, когда бёдра Арсения начинают дрожать. Отпускает член, целует тонкую кожу в паху, переводя дыхание, и поднимается, вытирая рот. Пока раздевается сам, ловит взгляд Арсения сквозь ресницы — томный, любующийся, и смущение — отголосок того, другого, которое Арсений в нём сумел побороть — приятной щекоткой бежит по позвоночнику, чтобы завернуть и упасть в живот почти кипяточным желанием. Его руки — невероятно сильные, выносливые и умеющие делать абсолютно всё — покорно продолжают лежать там, куда Антон их положил, и эта контрастность Антона как всегда размазывает. Он сдвигается по кровати и накрывает Арсения собой — медленно, неотвратимо, глядя в глаза и с восторгом замечая, как зрачки окончательно вытесняют голубую радужку. Тренированные бёдра тут же запирают его с обеих сторон в самой сладкой клетке в мире, а Арсений подаётся навстречу так стремительно, что едва не скидывает его с себя. Губы снова притягиваются, а когда Антон на пробу двигает тазом, Арсений скулит ему в рот. Он трётся, дразня и себя, и Арсения, и это приятно, но недостаточно. Полноценно двигаться не получается — и сил нет, и ноги Арсения не дают, поэтому Антон просит: — Обними меня за шею. Арсений тянет руки раньше, чем Антон успевает договорить — их связь нерушима. Антон меняет их местами, но, улёгшись, тут же решает, что это слишком далеко, и приподнимается, чтобы усесться, опираясь на подушки. Вот так — хорошо, думает он, когда тёплая тяжесть опускается сверху, а перед глазами оказывается грудь Арсения. Он обнимает его за поясницу и лижет ближайший к нему сосок, а потом аккуратно прикусывает его, чувствуя, как в волосы вплетаются пальцы. Арсений стонет и толкается, размазывая смазку по животу, пока Антон вылизывает второй сосок, чтобы потом укусить уже сильнее. Арсений ахает и тянет его за волосы, отрывая от своей груди, чтобы тут же впиться кусачим поцелуем в губы. Продолжая удерживать его одной рукой, другой Антон вслепую шарит под подушкой и находит смазку. Чтобы открыть колпачок и выдавить содержимое на ладонь, приходится разорвать поцелуй, но через мгновение Арсений уже приникает к его губам снова. Впрочем, дальше Антону зрение и не нужно: он просовывает руку между их телами и сталкивает члены, смазывая и оглаживая их, пока Арсений, кажется, хочет проглотить его целиком. Или это он сам? Иногда и правда кажется, что они давно соединились на всех уровнях, вплавились друг в друга и превратились в кого-то нового, всемогущего, полного любви и поэтому неуязвимого. Нацеловавшись, Антон отодвигается, снимает по-прежнему связанные руки Арсения со своих плеч и тянет вниз. Тот понятливо обхватывает оба члена, прижимая друг к другу, и проходится большими пальцами по головкам. Антон тем временем устраивает свои ладони на Арсовых ягодицах вроде и в качестве подстраховки, но больше потому, что это их законное место. Антон со связанными руками уже потерял бы равновесие и свалился с кровати носом вниз, но Арсений умеет и не такие акробатические пируэты. Он двигает и связанными руками, и всем собой, гибкий, нетерпеливый и ошеломляющий, и Антон хочет выжечь эту картинку под веками. Это всё — снова танец, один из бесконечного множества абсолютно удивительных танцев, и к краю его подводит именно он, а не рука на члене. Антон кончает ярко и сильно, жмурится, выпуская всё скопившееся за день напряжение длинным выдохом сквозь зубы, а после чувствует, как ускоряется Арсений, и успевает открыть глаза и на него посмотреть. Вид — расхристанный, почти растерзанный, рот — алый и грешный, зацелованный, глаза — бешеные, и когда Арсений кончает, он почти вырубается. Антон прижимает к себе его вмиг расслабившееся тело, гладит по спине, пока оргазм перетряхивает его целиком, целует влажные виски и закрытые веки. Потом чуть отстраняется, чтобы освободить руки, вытереть их ненужным больше лифчиком и выбросить его на пол. Арсений тяжелеет, укладывает ладони ему на грудь и редко моргает, похожий на взлохмаченного совёнка. До его отключки — примерно две минуты, и Антон тратит их на то, чтобы бережно Арсения развернуть и уложить на кровати. Мысль о душе или хотя бы о влажном полотенце мелькает в голове, но не задерживается. Вместо этого Антон тянет плед, лежавший в ногах, укладывается за Арсением и накрывает их обоих. Рука привычно тянется обнять и на полпути сталкивается с арсеньевской, которая переплетает их пальцы и тянет к сердцу. Лучше и быть не может. — Антон, — сонно шепчет Арсений. — Да, прекрасный? — Я хочу от тебя альбом, — говорит Арсений и замолкает, но Антон знает, что это ещё не всё. И оказывается прав, когда тот добавляет: — А это повод… устроить вечеринку.