Тени внутри нас

Кевин сидел на залитой колумбийским солнцем террасе, дни текли мимо, как мутная река, где прошлое и настоящее переплелись в болезненный узел. Солнечные лучи ласкали лицо, но Кевин не чувствовал их тепла. Взгляд его оставался пустым, скользящим по поверхности мира, словно неприкаянный призрак, не находя ни в чем опоры. Смерть Рико… Весть об этом обрушилась, как снежная лавина, погребая под собой хрупкие остатки надежды. Кевин не питал иллюзий насчет Рико. Знал его жестокость, его искусство манипуляций. Но он знал и то, что Рико – часть его прошлого, часть той жизни, от которой он когда-то так отчаянно бежал, и в которой, в то же время, был так прочно укоренён. Уход Рико означал конец целой эпохи, обрыв последней нити, связывающей с призраками прошлого. Жан… Имя коснулось его сознания, как легкое дуновение ветра. Он помнил их последний разговор, обрывки фраз, полные горечи и отчаяния. Жан… Звонил ли он? Писал ли? Кевин не помнил. Он заблудился в лабиринте боли, где голос друга звучал лишь далёким эхом. Он не мог позвонить. Просто не мог. Не сейчас. Слишком много всего сломалось внутри, чтобы ещё и разделять чужую боль. Дни проходили в полузабытьи, сотканные из монотонных ритуалов. Кевин ел, спал ,а точнее, пытался. Он до сих пор время от времени включал ночник. Это было не просто привычкой — воспоминания о том месте, в котором он вырос, продолжали сжигать его изнутри. Каждую ночь, когда темнота заполняла комнату, его тревога становилась почти невыносимой. Он не мог заснуть спокойно. Ночник был тем крошечным источником света, который немного облегчал это состояние. Хотя он знал, что это лишь временное утешение ,так было проще — хоть немного уменьшить беспокойство, которое не отпускало даже во сне. Одним днем Нил ворвался в его комнату, словно буря, и вытащил на корт. Кевин сопротивлялся, но безуспешно. Он стоял, держа в руках ракетку, и смотрел на мяч, лежащий на земле. Движения казались чужими, непослушными. Нил бросил мяч, и Кевин ударил. Удар получился слабым, неточным. – Ещё раз, – ровно, без эмоций, произнёс Нил. Кевин ударил снова. И снова. И снова. Каждый удар отзывался болью в мышцах, в голове, в истерзанной душе. Но с каждым ударом, казалось, уходила и часть боли. Он бил, вкладывая в каждый удар все своё отчаяние, всю свою ярость, всю свою скорбь, словно выбивая из себя тьму. После тренировки он чувствовал себя опустошённым, но в то же время немного легче, словно вместе с потом из него вытекло немного яда. В тот вечер он впервые за долгое время заснул без снотворного. Сны были беспокойными, полными теней и обрывков воспоминаний, но сквозь них пробивался слабый луч света, как проблеск надежды в тёмном царстве. На следующий день он снова вышел на корт. И на следующий. И на следующий. Постепенно движения становились более плавными, более уверенными. Взгляд – чуть менее пустым, как будто в нём зарождалась искра жизни. Он знал, что боль не уйдёт быстро. Смерть Рико останется шрамом на его душе. Вопрос Жана будет терзать его ещё долгое время. Но он начал понимать, что можно жить дальше. Можно найти способ справиться с этим грузом. Можно отвлечься, найти новые цели, новые смыслы. Он всё ещё был сломлен, как старая ваза. Но, возможно, осколки ещё можно склеить. Возможно, из этих осколков можно создать что-то новое, что-то более сильное, что-то более настоящее. Возможно, в конце концов, он снова сможет увидеть свет. Аарон всегда был рядом, поддерживая Кевина своим молчаливым присутствием. Он выслушивал его ночные исповеди, не перебивая и не осуждая, позволяя излить душу. В моменты отчаяния Аарон просто сидел рядом, как маяк, удерживающий Кевина от полного погружения в пучину отчаяния. Однако, спустя всего три недели, он начал сожалеть о своём самопожертвовании. Каждое утро начиналось с навязчивого присутствия Кевина, словно кошмарного будильника. Благородная миссия – уберечь друга от бездны алкогольной зависимости – превращалась в его личный ад. – Попробуй только обмануть меня, и я тебе глотку перережу! – прорычал Аарон в один из первых дней, когда Кевин попытался украдкой пригубить спиртное. Угроза возымела действие, и Кевин, казалось, решил искать спасение в другом. Тренировки. Встать на путь искупления, найти спасение в объятиях спорта – идея, казалось, озаренная светом надежды. Но как же жестока ирония судьбы, когда эта благородная цель сталкивается с суровой реальностью раннего утра, с тем мучительным пробуждением после заслуженного отдыха, когда тело протестует каждой клеткой, а разум шепчет о предательстве. Вставать в шесть утра на пробежку после заслуженных двух месяцев безделья? Это уже слишком. И вот, в этот час предрассветной тьмы, когда мир еще дремлет, Аарон, словно обреченный, вытаскивает себя из теплой постели, проклиная в мыслях всё и вся. В его глазах – отблески бунтарства, а в сердце – робкая надежда на то, что эти мучения не напрасны. На лице Кевина играет лукавая ухмылка, он предвкушает страдания друга, наслаждается его слабостью. – Зато будешь в отличной форме, – бросает он, словно подливая масла в огонь. Но Аарон не сдается, он огрызается в ответ, желая Кевину не меньших мучений. – Чтобы у тебя ноги отказали, – бурчит он, но в этих словах нет злобы, лишь лёгкий намёк на вражду. И вот они бегут, сквозь утреннюю прохладу, под первыми лучами восходящего солнца. Аарон чувствует, как боль в мышцах отступает, уступая место странному чувству свободы. Он не может объяснить это словами, но с каждым шагом ему становится легче, словно с плеч сваливается груз прошлых ошибок. К тому же у них с Кевином был секрет – тайная договорённость о потреблении энергетиков в обход строгого надзора Эндрю. Солнце уже окончательно взошло, окрашивая парк в мягкие золотистые тона. Кевин, тяжело дыша, рухнул рядом с Аароном на деревянную лавочку. После утренней пробежки ноги гудели, а в груди всё ещё клокотало эхо быстрого бега. Вдруг, прерывая тишину, Кевин небрежно бросил: – Слушай, вы с Кейтлин всё ещё вместе? Аарон замер, вперив взгляд в глаза Кевину. Правду или ложь? Этот вопрос словно вынырнул из ниоткуда, застав его врасплох. Чёрт, что же ответить? В голове промелькнула целая буря мыслей. Кейтлин… Боже, она была просто ангелом – понимающая, любящая, преданная. Но, как оказалось, даже у ангелов есть предел. Бесконечные судебные тяжбы, постоянные разборки с Дрейком, да и собственные тараканы Аарона в голове превратились для неё в непосильную ношу. Судебное заседание переносили снова и снова, приговор так и не выносили, и месяц назад Аарон, мучимый чувством вины, принял тяжёлое решение – прекратить эти отношения. Он просто не мог больше тянуть её на дно. Но Кевину он об этом ни словом не обмолвился. Да и вообще, никому не говорил. Собравшись с духом, Аарон огрызнулся, стараясь придать голосу равнодушный тон: – Вот мы в магазин заходили, но забыл купить – не твоё собачье дело. Кевин усмехнулся и ткнул его локтем в бок. – Ну, смотри, ты тут вызвался мне помогать, это, конечно, благородно с твоей стороны. Но как же твоя девушка? Или ей тоже нравится каждое утро носиться по парку? Хотя, что-то я её ни разу не видел в последнее время, – в голосе Кевина прозвучала явная поддёвка, а в глазах плясали лукавые искорки. Аарон почувствовал, как к щекам приливает кровь. Врать становилось всё труднее. Он отвёл взгляд и выдавил из себя натянутую улыбку: – Она уехала в Мексику. Решила отдохнуть от всего этого. Мексика… Боже, какая нелепая ложь. Но правда могла обернуться ещё большей головной болью, и Аарон был готов на всё, лишь бы избежать лишних вопросов. Кевин понимающе похлопал его по спине. – Значит, за эти два месяца, пока твоей благоверной нет рядом, я из тебя точно атлета сделаю, – он подмигнул Аарону и достал из рюкзака банку энергетика. – Пошёл нах*й, – сразу же выпалил блондин. Раздался характерный звук отрывающегося ключа, и шипучий напиток утолил жажду Кевина после пробежки. Аарон же сидел, глядя вдаль, и чувствовал, как клубок вины и лжи затягивается всё туже у него в груди. Тёплый ветер ласкал лицо, нежно трепал светлые пряди. Он помогал Кевину, да. Поддерживал его, выслушивал его редкие, но такие важные слова. Он даже испытывал подобие гордости за то, что мог быть опорой для этого вечно надменного и упрямого экси-маньяка. Но эта гордость была отравлена ненавистью. Ненавистью к себе. Аарон чувствовал себя лицемером. Он был сломлен, зависим, и каждый раз, когда он смотрел на Кевина, он видел отражение своей собственной слабости. Кевин боролся со своими демонами, и Аарон хотел бороться вместе с ним, но он был слишком поглощен своими собственными. Внутри него бурлил комок тревоги, который с каждым разом становился только больше. Отсутствие крека душило его, ломало кости, выворачивало наизнанку. Он пытался заглушить эту тревогу, занять себя учёбой, тренировками, даже решил помогать Кевину, но ничто не помогало. Пустота внутри разрасталась, поглощая его. И виной всему был Нил. Этот гребаный Нил. После его выходки с публичным признанием, Эндрю отрезал Аарона от крека. Он клялся, что это ради его блага, что он пытается помочь ему. Но Аарон не хотел помощи. Он хотел забыться, утонуть в оцепенении, в котором ему было так комфортно. – Спасибо, – внезапно произнёс Кевин, нарушив тишину. Аарон вздрогнул. – За что? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. – За то, что ты здесь, – ответил Кевин, не глядя на него. – Это… это много значит. Аарон отвернулся, глядя себе под ноги. Ему стало противно. Он не заслуживал благодарности. Он был эгоистом, думающим только о себе. Он должен был сказать Кевину правду, признаться в своей слабости, в своей зависимости. Но он не мог. Страх, что Кевин увидит его настоящим, сломленным и жалким, был сильнее. И Кевину точно не до этого. Он был заперт в клетке собственного разума, и ключ от этой клетки был утерян. Он помогал Кевину, но не мог помочь себе. И эта мысль терзала его, как голодный зверь. Он знал, что нужно что-то менять. Но он не знал, с чего начать. И это было самым страшным. Потому что без крека он чувствовал себя потерянным, беспомощным, словно лодка без руля в бушующем океане. И он боялся, что этот океан поглотит его целиком. Блять. *** Окутанные влажным колумбийским воздухом, Нил и Эндрю почувствовали, как зов приключений настойчиво влечет их в новые места. После нескольких невыносимых дней, проведённые с Кевином, Аароном и Никки, они приняли решение – настала пора уединиться. Они уехали ночью — без шума, без слов, оставив позади городские огни и тяжесть чужого присутствия. Влажный колумбийский воздух цеплялся за кожу, оставляя липкий след на воротниках рубашек. Нил сидел за рулём, его пальцы крепко сжимали руль, пока машина уносила их прочь по извилистым дорогам. Эндрю сидел рядом, молчаливый и напряжённый, глядя в окно на мелькающие в темноте силуэты деревьев. — Ты уверен? — тихо спросил Эндрю, когда впереди замаячил свет старого придорожного мотеля. — Уверен, — ответил Нил, припарковывая машину у облупленного деревянного фасада. Они вошли внутрь. Вестибюль мотеля был пустым, пахло сыростью и чем-то затхлым. Старый администратор с газетой в руках поднял глаза на них, но ничего не сказал — лишь протянул ключ, и Нил молча взял его. — Устал? — тихо спросил Эндрю, его губы коснулись шеи Нила. Нил прикрыл глаза, ощущая, как напряжение, скопившееся в теле за последние дни, постепенно растворяется. — Не хочу об этом думать, — ответил он. Эндрю повернул его к себе, заглянул в глаза. В полумраке его взгляд казался темнее обычного. В них вспыхнуло что-то горячее, и Нил понял, что Эндрю чувствует ровно то же, что и он — желание сбежать, раствориться в этой тишине и друг в друге. — Тогда не думай, — шепнул Эндрю и поцеловал его. Они снова оказались в этом странном, почти невесомом состоянии, когда границы между телами и мыслями стирались. Только дыхание, только вкус соли на губах, только руки, сжимающие плечи друг друга с такой силой, будто в этом касании заключалось всё их спасение. Они рухнули на скрипучую кровать, старый матрас жалобно застонал под их весом. Нил рассмеялся, зарываясь пальцами в волосы Эндрю. — Думаешь, эта кровать выдержит нас? — У нас нет другого выбора, — ухмыльнулся Эндрю и склонился к нему, вновь покрывая поцелуями его шею. Они любили друг друга в тишине, под шум прибоя за окном и слабый свет луны, проникающий через тонкие занавески. В эти моменты весь остальной мир исчезал. *** Никки, Кевин и Аарон, словно стая перелетных брошенных птиц, возвращались в студенческое общежитие. По мере приближения к знакомому зданию, Кевин все больше нервничал, представляя, как ему придется делить пространство с двумя самыми непредсказуемыми личностями из их компании. Едва переступив порог унылой общей комнаты, Аарон, словно вынося безапелляционный приговор, отрезал, не глядя ни на кого: - Кевин будет жить с нами, а не с ними. Кевин сжимал в руках спортивную сумку, и сразу же понял, что это место не изменилось — обшарпанные стены, запах дешёвых сигарет и пиццы. Аарон уже сидел на продавленном диване в общей комнате, склонившись над телефоном. — Не думай, что я смогу спать на этом, — бросил Кевин, кивая на диван. Аарон даже не взглянул на него. — Это проблема не дивана, а тебя, — ответил он ровным голосом. — Это же катастрофа, — пробормотал он. — Не будь таким драматичным, — лениво откликнулся Аарон из-за стола, где он копался в своем телефоне. — Как я вообще должен здесь спать?! — Лечь, закрыть глаза и заснуть, — ответил Аарон без тени эмоций. — Отлично. Я просто умру на этом диване. Никки засмеялся на кухне. — Умрёшь красиво, — бросил он через плечо. Кевин раздраженно выдохнул, но спорить не стал. Он знал, что в этом тоне таилась скрытая угроза — продолжишь ныть, Аарон просто выкинет тебя за дверь. На кухне Никки шумно возился с кастрюлями, напевая под нос какую-то бессвязную мелодию. Он ловко нарезал овощи, бросал их в кипящую воду, а запах специй начал наполнять комнату. — Ужин через пять минут — бодро крикнул Никки, явно стараясь поднять настроение в комнате. Кевин снова уткнулся лицом в ладони. В этот момент Аарон поднялся с места и направился к своей комнате. — Куда ты? — бросил ему вслед Кевин. — Не твоё собачье дело, — коротко ответил Аарон и вышел за дверь. Кевин раздражённо посмотрел на Никки. — Почему он такой? Никки пожал плечами. — У него свои секреты, — улыбнулся он. — Не лезь к нему. Лучше поешь — станет легче. Аарон вернулся в свою комнату, закрыл дверь и включил тусклый настольный светильник. В комнате царил полумрак — только слабый свет лампы ложился на груду учебников и стопку распечатанных бумаг на столе. Аарон сел, открыл ноутбук и вытащил из сумки несколько переплетённых папок с заданиями. Он давно подрабатывал в университетской библиотеке, но никто об этом не знал. Это была его личная территория — пространство, где он мог оставаться наедине с собой и упорядочивать мысли. Работа была простой, даже скучной: проверка карточек, систематизация фондов, помощь студентам в поиске нужных книг. Но для Аарона это было способом отвлечься — от шума, от людей, от собственных мыслей. Сейчас перед ним лежало задание — составить каталог недавно поступивших книг. Аарон взял в руки ручку, провёл по бумаге пальцами, затем начал записывать заголовки и номера на чистый лист. Рука двигалась быстро, почти механически — в этой рутине было что-то странно успокаивающее. Время шло, но Аарон не замечал этого. Он работал молча, погружённый в ритм записей и шелеста страниц. Только где-то за окном слышался шум ветра, и из-за двери доносился приглушённый голос Никки, что-то весело рассказывавшего Кевину. Аарон замер, держа ручку в руке. Внутри зашевелилось знакомое напряжение — то ощущение, когда эмоции становятся слишком громкими, и их нужно куда-то выплеснуть. Он вытащил из ящика блокнот, достал карандаш и начал рисовать. Он рисовал себя. Рука двигалась уверенно, будто уже знала все линии наизусть. Чёткий контур скул, напряжённый взгляд, складка между бровями. Но с каждым новым штрихом выражение лица на бумаге становилось всё жёстче, почти враждебным. Он никогда не рисовал себя красиво. В своих портретах Аарон всегда видел только несовершенство — пустоту во взгляде, напряжённые линии челюсти, губы, сжатые в узкую полоску. Он изображал себя таким, каким видел — холодным, замкнутым, полным противоречий. В каждом штрихе чувствовалась нелюбовь, даже раздражение — словно он пытался разобраться в себе и раз за разом сталкивался с разочарованием. Глаза на портрете смотрели на него осуждающе. В них читалось что-то тяжёлое, непримиримое. Аарон сжал карандаш, проводя линию сильнее, чем следовало. Бумага чуть не порвалась под нажимом. Он отложил карандаш и долго смотрел на рисунок. Ему хотелось что-то исправить — сгладить резкие линии, смягчить тень под глазами, приподнять уголки губ. Но вместо этого он взял ластик и провёл по линии взгляда, стирая её. Пустое место осталось на бумаге. Аарон закрыл блокнот и убрал его в ящик. Никто не должен был это видеть. Никто не должен был знать, как он видит себя на самом деле. Он вернулся к заданиям, сосредоточившись на каталоге. Работа помогала отвлечься, уйти в себя. Но в сознании всё ещё стояло это лицо — его собственное лицо, смотрящее на него со страниц блокнота. Слишком знакомое, слишком честное — и потому невыносимое.