Объект

Это был настоящий ад. Ужас происходящего сдавливал рёбра, будто свинцовая плита легла на грудную клетку, не давая вдохнуть. Понимание того, что единственный шанс освободить Айлона провалился, парализовало. Шанталь буквально чувствовала, как в ней ломается нечто опорное, на чём держалась былая решимость. Обессиленная, она стояла и не могла заставить себя думать. Ни одна мысль не шла дальше простого факта: всё напрасно. Безысходность была полной. И это пугало больше всего. Не будь Айлон таким тяжёлым, всё сложилось бы иначе. Шанталь бы просто похитила его — взвалила на плечи, затолкала в машину и вывезла к берегу. Простая, отчаянная схема, и в ней хотя бы был шанс. Но всё усложнял его размер: от макушки до кончика мощного хвоста он достигал как минимум двух с половиной метров. Один только хвост тянул на вес взрослого человека, если не больше. Он был слишком громоздким, чтобы уместиться в кабриолет, не говоря уже о том, чтобы Шанталь справилась с ним в одиночку. — Ты должна поехать домой и отдохнуть, — сказал Айлон. Его голос был низким, усталым, но в нём слышалась непреклонность. Он смотрел на неё долго, не отрываясь, будто пытался удержать её на плаву одной только силой взгляда. Шанталь выглядела ужасно: кровь, казалось, отхлынула от лица, оставив кожу неестественно бледной, почти серой, а в уголках глаз поблёскивали лопнувшие капилляры. Она сгорела изнутри, как истлевшая спичка. И всё же продолжала сидеть здесь, на холодном полу, словно боялась, что если встанет — всё рухнет окончательно. — Нет. Я не оставлю тебя, — прошептала она, мотнув головой с неожиданной резкостью. Волосы растрепались, прилипли к лицу. Она не смотрела на Айлона. Просто сидела, обняв колени. Неподвижная, застывшая в скованной позе, она напоминала загнанного зверя. Глаза опущены. Страх, вина, бессилие — всё это в ней переплелось в неразрывный клубок. Шанталь было стыдно. Не за саму попытку — за провал. За то, что подвела. За то, что не смогла вытащить его. Она едва подняла глаза — быстро, испуганно, — и сразу отвела взгляд в сторону. В комнате повисла звенящая тишина. Даже воздух, казалось, стал гуще. Шанталь вздрогнула, но не двинулась. Айлон продолжил, и голос его стал тише: — Я изнасиловал тебя. Хотел убить. Растерзать. Самым жестоким, болезненным способом. Собирался расчленить тебя, как препарируют животных в лабораториях. Хотел, чтобы твой старый ублюдок страдал так же, как страдала моя сестра, когда он препарировал её, разрезая, как кусок мяса. Она была жива. Понимаешь? Она ещё дышала, когда он начал. Айлон с трудом сглотнул, и его тело содрогнулось. Несколько секунд он молчал, затем медленно потянулся к Шанталь, стараясь не испугать её. Его пальцы коснулись её руки, прохладной и почти безжизненной, и он осторожно притянул её к себе. Он обнял её со спины, обвивая сильными руками, и опустил лицо в её волосы, зарываясь носом в мягкие, чуть влажные пряди. От неё пахло морской солью и фруктовым шампунем. — Даже зная всё это, ты решила помочь мне, — прошептал он, грея её своими ладонями, растирая плечи, пытаясь вернуть ей хоть немного тепла. — Это главное, Шанталь. Ты пыталась. А в том, что не получилось… твоей вины нет. Она не ответила сразу. Несколько секунд сидела молча, глядя в пол, пока её губы не дрогнули и голос, едва слышный, не прорезал тишину: — Какая разница? Это ничего не меняет, если ты всё ещё здесь. Здесь не было ни упрёка, ни гнева. Только пустота. Эмоции, прежде бурлящие внутри, вытекли из неё со слезами и истерикой, оставив опустошённую оболочку. Шанталь всегда считала себя рациональной. Собранной. Сильной. Но сегодня всё это рассыпалось. Сегодня она стала жертвой. Не внешних обстоятельств — своих собственных чувств. Шанталь молчала. Внутри всё горело. Не от боли, не от страха — от безысходности. А в голове, как назло, всплывали недавние воспоминания, когда она металась по третьему сектору, хваталась за любые, даже самые безумные идеи и цеплялась за них, как утопающий за круг: «Я довезу тебя на каталке до ближайшей лестницы, а дальше ты будешь просто ползти», — лихорадочно бормотала она, перебирая вслух сумасшедшие, нереализуемые варианты. — «Я тебе помогу, вместе мы как-нибудь справимся. Я… что-нибудь придумаю, обещаю…». Любая идея — детский лепет. Абсурд. Шанталь говорила о вещах, осуществить которые невозможно физически. Но остановиться она не могла: если замолчит, если примет невозможность — это станет концом. Концом для Айлона. Одержимая, истеричная, охваченная паникой — Айлон провёл почти час, уговаривая её остановиться. Он говорил с ней, как с ребёнком, гладил её ладонь, пытался разжать её пальцы, стиснутые до боли. А она снова и снова возвращалась к одному и тому же: «Я вытащу тебя. Я не оставлю тебя. Я что-нибудь сделаю». В этих словах не было смысла, только слепое упрямство. Он видел её измученной и сломленной — ту, над кем сам же и совершил насилие. В то время как Шанталь переживала всё, будто сама находилась в заключении. Её эмпатия противоречила всему, что он знал о людях. В подводном мире всё было иначе. Там учили презирать людей — как низший, неразумный, разрушительный вид. С малых лет русалкам внушали: люди — ошибка природы. Их существование наносит вред, а жизни лишены гармонии. Загрязнённые воды, сожжённые леса, истреблённые животные, болезни, войны — всё это было делом рук человечества. Они жили как паразиты — потребляли, разрушали, отравляли. Русалки верили, что природа пытается исправить свою ошибку — медленно, но неотвратимо: болезнями, катастрофами, вымиранием. Но людей было слишком много. Они расползались, как плесень, заселяя всё, что могли, вытравливая другие виды из их естественной среды. Там, где появлялся человек, рано или поздно наступала смерть. И чем больше их становилось, тем меньше оставалось живого. Айлон тоже так думал. Всю свою жизнь. До встречи с ней. И теперь он смотрел на эту человеческую женщину — хрупкую, сломанную, измученную до предела — и не мог понять, как в ней, представительнице этого обречённого вида, нашлось желание бороться за него. — Ты собираешься так всю ночь просидеть? — спросил Айлон. — Да, — слабо отозвалась Шанталь. — А дальше что? — Не знаю, — вздохнула она. — Но я тебя не брошу. Айлон оглядел комнату в поисках того, чем Шанталь могла бы укрыться или постелить на пол. Здесь было всё до тошноты стерильно и пусто. — Пол холодный, — сказал он, касаясь плитки. — Давай, ложись на меня, если ты такая упрямая и не хочешь возвращаться домой. Шанталь шмыгнула носом и посмотрела ему в глаза. Её щёки блестели от высохших слёз, ресницы слиплись. Плечи дрогнули, когда она зашевелилась. Шанталь перекинула ногу через его хвост и легла сверху, прижимаясь к его скульптурному торсу. Айлон приподнял её за бёдра и придвинул ближе к себе, оставляя хвост лежать между её ногами. Он обнял её и опустил руки на поясницу, медленно поглаживая. — Айлон, — прошептала она, касаясь ладонями его щёк. Шанталь посмотрела на его губы и в следующую секунду мягко поцеловала. Опустилась ниже и потёрлась носом о его шею, облизала тонкие полосы его жабр. — Они похожи на шрамы, — сказала Шанталь, проводя пальцами по симметричным линиям на его шее. — Красивые и ровные шрамы. — Не самый удачный комплимент, — отозвался Айлон с попыткой пошутить, — но спасибо. — Я серьёзно, — мягко сказала она, снова поглаживая его кожу. — И твои волосы… Они как водоросли, но шелковистые. Я раньше не видела таких. И глаза. И кожа… — Она прижалась к нему крепче. — Ты самый красивый мужчина из всех, кого мне доводилось видеть. Её голос дрожал, но в нём звучала неподдельная искренность. Слова вырывались, как признание: — Знаешь, я бы сказала, что в тебе идеально вообще всё. На его лице отразилось что-то сложное — не то усмешка, не то боль. Айлон отвернулся на мгновение, будто не знал, как принять такую хрупкую, чужую похвалу. — Кроме людей, все совершенны, — произнёс он наконец отстранённо, глядя в потолок. В этих словах не было язвительности, лишь горькая усталость и отголосок прошлого. Во взгляде Шанталь мелькнула краткая вспышка обиды — словно пощёчина, неожиданная и болезненная. Но она тут же погасла, вытесненная растерянностью. И лишь спустя пару секунд, когда смысл сказанного дошёл до конца, в ней вновь зажглось чувство вины — медленно, прожигая изнутри, как кислота. Она тоже была человеком. Тоже принадлежала к тем, кто уничтожал природу, ломал, загрязнял, убивал. Пусть сама и не держала оружия, не сбрасывала отходы в океан и не препарировала живых существ — Шанталь была частью вида, который это делал. И в этом, наверное, не меньшее преступление. — Ты прав, — выдавила она с болезненной честностью, опуская глаза. В её голосе слышалась печаль — тихая, негромкая, но настоящая. Шанталь не умела скрывать эмоции — по крайней мере, не с ним. Она была слабой. Как и все люди. И читалась так же просто, как открытая книга. Несмотря на резкость своих слов, Айлон не отстранился. Его пальцы продолжали рисовать ленивые узоры на её спине — то вверх по позвоночнику, то по дуге к лопаткам, то к талии, тёплые, терпеливые. И это странным образом успокаивало. Тепло его тела медленно вытесняло озноб. Дрожь в теле начала утихать. Некоторое время они молчали, пока вдруг Шанталь не нарушила тишину: — Поцелуешь меня? — спросила она неожиданно, так тихо, что казалось, испугалась собственного вопроса. Рука Айлона остановилась. Он замер. — Зачем? — нахмурился он, глядя на неё сбоку. — Не думаю, что ты в состоянии заниматься сексом. Стыд, отвержение, глупое ожидание — всё смешалось. Шанталь опустила голову и беззвучно легла щекой на его грудь, поворачиваясь к нему затылком. Айлон не увидел, как она моргнула слишком быстро и слеза прокатилась по её виску. — Люди иногда целуются и просто так, — прошептала она после паузы. — Не для секса. — Я в курсе, — спокойно ответил он. — Мы тоже. — Я тебя услышала, — выдохнула Шанталь. На секунду она задержала дыхание, пытаясь запереть эмоции внутри, но… не смогла. Горло сжалось. Из груди вырвался предательский всхлип, а глаза снова защипало от подступающих слёз. Она не понимала, почему её так цепляет этот разговор. Они знали друг друга всего несколько дней. И тем не менее ей было невыносимо больно от его отказа — не просто поцеловать, а вообще подпустить к себе ближе. Это была не логика. Это было нечто другое. Глупое, эмоциональное, слабое — как и всё в людях. — Тебе не стоит ко мне привязываться, Шанталь, — произнёс Айлон холодно, почти механически. — Это будет довольно глупо, если ты в меня влюбишься, не так ли? Она замерла. Даже не потому, что не знала, что ответить, а потому, что каждый его слог врезался правдой под кожу. Слова застряли в горле. Конечно, это глупо. Конечно, нелепо. Всё, что она делала в последние дни, вообще не поддавалось логике. Она шла в темноту, от которой любой нормальный человек убежал бы прочь. Добровольно тянулась к тому, кто совсем недавно хотел её убить. Кто презирал её род. Она, чёрт возьми, сама пришла в руки того, кто в ней изначально видел лишь объект, жертву, ошибку природы. — Но я могу понять твой интерес ко мне, — продолжил Айлон, и в его голосе скользнула лёгкая, почти незаметная нотка высокомерия. — Люди всегда тянутся к чему-то более совершенному. Я прочитал достаточно книг, включая учебники и пособия по психологии, которые любезно приносила мне подруга, чтобы скрасить моё заточение. Шанталь слегка приподнялась на локте, уставившись на него, будто не расслышала. — У тебя есть подруга? Человек? — переспросила она, нахмурившись. — Была, — кивнул он. — Уволилась недавно. Эти слова ударили сильнее, чем Шанталь того ожидала. Напряжение прокатилось по позвоночнику. Даже среди людей она не была для него первой. Не была особенной. Просто ещё одна. Очередной эпизод. — И что? — выдала она, не успев подумать. — Её ты тоже трахал? Айлон хмыкнул, сдерживая усмешку, но не издеваясь — скорее с лёгким удивлением от её внезапной резкости. — Нет, она мне в бабушки годится, — отозвался он спокойно. Шанталь нахмурилась, пытаясь вспомнить всех, кто работал в третьем секторе. Ни один из врачей или учёных не подходил под описание. И только спустя пару секунд в голове всплыла единственная фигура, подходящая под возраст и статус «подруги». — Уборщица? — спросила она, почти не веря собственной догадке. — Роза, — подтвердил Айлон. — А-а, — протянула Шанталь, заметно расслабившись. — Да, хорошая женщина. — Вы знакомы? — удивился он. Шанталь слегка покачала головой. — Не то чтобы… — призналась она. — Был день, когда я плохо себя чувствовала. Кажется, даже сознание тогда потеряла в лаборатории. Она помогла мне, привела в чувства, вызвала врачей. Айлон кивнул, поглаживая пальцем изгиб её поясницы. — Она приносила мне книги, сигареты и алкоголь, иногда просто разговаривала со мной. Не из жалости, — уточнил он. — Ей было… просто интересно. Или одиноко. Я не сразу понял. — Ты доверял ей? — спросила Шанталь. Айлон посмотрел на потолок, чуть нахмурившись. — Не сразу. Но со временем — да. Она никогда ничего от меня не требовала. Просто приходила, садилась рядом. Молчала. Иногда читала вслух. Шанталь молча слушала, ощущая, как внутри всё смешивается — ревность, растерянность, благодарность этой женщине и боль от осознания: ей никогда не удастся быть настолько бескорыстной. Она уже что-то хочет от него. И уже страдает, когда не получает. Прошло около получаса, но Шанталь так и не смогла полностью расслабиться. Тепло его тела ощущалось сквозь тонкую ткань собственной одежды, и его руки всё так же лежали на её пояснице, не делая ничего лишнего, но именно в этом — в этой выдержанной отстранённой ласке — и заключалась вся пытка. В голове всё ещё крутились его слова. Резкие, холодные, обидные. Шанталь чувствовала себя отвергнутой. Неловкой. Как будто совершила ошибку, попросив поцелуя. Она выставила себя навязчивой и глупой. Было обидно. Не потому, что Айлон был неправ, а потому, что был до жути прав. Шанталь действительно начала привязываться. Действительно почувствовала нечто похожее на влюблённость. И это выводило из себя. Она не привыкла терять контроль. Особенно над собой. Шанталь сжалась, стиснув зубы, и уставилась в потолок. Воздух в помещении казался тяжёлым, пропитанным её бессилием. Ей хотелось сбежать. Просто встать и уйти — на трясущихся ногах, но с достоинством. Только это было бы ещё одной слабостью. Она не умела уходить, не разобрав всё до конца. — Скажи мне, — заговорила она, нарушая тишину, — если бы не обстоятельства… ты бы никогда не заинтересовался человеком? В частности мной? Айлон не сразу отреагировал, словно не понял вопроса. Или не хотел на него отвечать. — Представь абстрактную ситуацию, — продолжила Шанталь, медленно, тщательно подбирая слова. — Мы могли бы случайно пересечься на пляже или… ну, где-нибудь вне этих стен. На поверхности. Вы вообще выплываете? Он наконец отозвался, но начал не с сути: — Да. И довольно часто, — сказал он спокойно. — Гроты, пещеры, скальные выходы, отмели… Иногда — пляжи на необитаемых островах. Нам нужно солнце. Ультрафиолет влияет на кожу, обмен веществ, нервную систему. — А чем ты питаешься? — спросила она, не сдержав интереса. — Я хищник. — Ты ел людей? — уточнила Шанталь, слегка приподнимая голову. — Или мы для вас то же, что и свинина для мусульман? Раз уж ты такой начитанный. Он засмеялся. Низкий, вибрирующий смех прокатился по его груди, приятно отзываясь у неё под щекой. — Ну, что-то вроде того, да, — ответил Айлон, всё ещё улыбаясь. — Люди у нас в культуре считаются… нечистой пищей. Но есть и менее привередливые особи. Некоторые не брезгуют. Айлон чуть повернул голову, чтобы посмотреть на неё. — Что касается меня, то нет. Я не ем людей. Шанталь расслабилась и одобрительно кивнула. — Хорошо, — сказала она, — приятно знать, что ты не считаешь меня едой. Молчание на секунду повисло между ними, но Шанталь не дала этому затянуться: — Это был не единственный вопрос, который я задала, — напомнила она, вновь возвращаясь к самому важному. — Ты так и не ответил. Если бы мы встретились при других обстоятельствах… ты бы обратил на меня внимание? Айлон не ответил сразу. Казалось, он взвешивал, насколько правдивым стоит быть. Или, может, пытался понять, чего она ждёт: лжи, утешения или холодной правды? — Не думаю, что заинтересовался бы тобой, — произнёс он ровно, почти безучастно. — В этом просто нет смысла, понимаешь? Слова ударили в самое сердце. Шанталь на мгновение перестала дышать. Лицо её чуть дёрнулось, мышцы скулы напряглись. Даже несмотря на то, что она ожидала подобного — может, где-то глубоко внутри, — это всё равно было больно. Он сказал это спокойно, искренне, без тени насмешки. Оттого — ещё хуже. Шанталь резко отвернулась, пряча реакцию, но скрыть её было невозможно. В ней зашевелилось нечто уязвлённое и злое. Не потому, что она страдала от неразделённой любви — пока нет. А потому, что это было унизительно. Её отвергли. Без сожалений. Без колебаний. Она не привыкла к отказу. Жизнь Шанталь до этого момента складывалась гладко: она была умна, красива, окружена вниманием, привыкла к лёгкости, к восхищению, к тому, что мужчины смотрят на неё с интересом. И пусть это давно наскучило, всё же было здесь что-то стабильное, привычное. А теперь всё разбилось на части. — Ты ведь человек, — добавил Айлон мягко, но с той же отстранённостью. — Помни об этом. — Но все эти сказки о сиренах и моряках… — пробормотала Шанталь слабо, почти неосознанно. — Сколько раз я слышала их… … — Просто сказки, — перебил он. — Ты же сама это понимаешь. Не проводи параллелей между вымыслом и реальностью. — Ладно, — выдохнула Шанталь, чувствуя, как внутренняя упёртость постепенно растворяется в апатии. — Всё равно уже неважно. Её плечи поникли, взгляд стал стеклянным. Она лежала, позволяя его руке касаться её спины, и это прикосновение теперь жгло, насмехаясь над её уязвимостью. — Сомневаюсь, что у тебя когда-либо были сложности с себе подобными, — предположил Айлон. — Найди мужчину и переспи с ним. Он улыбнулся, беззлобно, даже лениво: — Вряд ли, конечно, он даст тебе хоть что-то, сравнимое с тем, что подарил тебе я. — Тебе обязательно быть таким самовлюблённым? — Шанталь фыркнула и, не сдержавшись, легко шлёпнула его по плечу. — Это отвратительное качество. — Ну вот, теперь я тебе отвратителен? — Он снова засмеялся, на этот раз тише, почти ласково. — Всё лучше, чем быть объектом твоих глупых влажных фантазий. — У меня был жених, — неожиданно призналась Шанталь. — Я ушла от него на прошлой неделе. — Рад слышать, что причиной стал не я, — усмехнулся Айлон. — Ты себе явно льстишь, — огрызнулась она, скрещивая руки на груди. — Думаешь? — Он медленно намотал на палец одну из её прядей и поднёс к носу, вдыхая запах. Было в этом что-то пугающее и в то же время нежное. — Даже не спросишь, почему мы расстались? — буркнула она, глядя в сторону. — Вы, люди, такие ветреные, — ответил Айлон. — Постоянно что-то ищете, путаетесь в чувствах. Да и какая теперь разница, если вы больше не вместе? — Я не ветреная, — отрезала Шанталь с оттенком обиды. — По крайней мере, я так не считаю. — И ты была в него влюблена? Она замолчала, глядя в потолок. Мысленно вернулась к воспоминаниям. Леон — его глаза, блестящие от уверенности; улыбка, выверенная до мелочей; манеры, обволакивающие, учтивые, безупречные. Мужчина, в которого трудно не влюбиться. — Была, — признала Шанталь. — Наверное. Это «наверное» звучало куда громче остальных слов. Она действительно была влюблена — в образ, в идею, в чувство защищённости, которое он ей давал. Но не в самого Леона, если подумать. — Но это… это не то же самое, — добавила она с тихим вздохом. — Это было удобно. Не больно. Не страшно. Шанталь замолкла. А потом едва слышно добавила: — С тобой страшно. Повисла тишина, будто весь воздух в помещении сжался в один сдавленный вдох. Шанталь не смотрела на него, глаза её скользили по стенам. Чтобы снова не разрыдаться от переизбытка чувств или неловкости, она поспешила сменить тему: — Сомневаюсь, что и ты прежде жил жизнью монаха, — выдала с хрипотцой в голосе, почти вызывающе, желая выровнять баланс между ними. Айлон хмыкнул, и уголки его губ приподнялись. Он позволил себе расслабиться, и в этот момент она ощутила, как невидимое напряжение, на мгновение повисшее между ними, чуть ослабло. — Нет, далеко нет, — с ленцой признал он. Его голос звучал как воспоминание, спокойное и уверенное. — Но я и не влюблялся. Никто из нас не влюбляется дважды. У некоторых это чувство не возникает никогда. Но если появляется, то без возврата, без пути назад. Поэтому нас, скажем так, не слишком много. Мы можем оставить после себя потомство только со своей парой, так устроен организм. Популяция оставляет желать лучшего. Пока не полюбим, мы по факту бесплодны. Понимаешь? Именно это делает нас совершенными. Каждый, кто появился на свет, был зачат в безграничной любви. Для нас дети — это следствие чувств. Для вас же — зачастую ошибка. В горле у Шанталь пересохло. Слова, звучащие из его уст, были такими цельными, такими… логичными — и в то же время безжалостными по отношению к её миру, к её реальности. Они обнажали всю хаотичность и уязвимость человеческой природы. — Невероятно… — прошептала Шанталь. — Теперь представь, каково это: знать, что твоего ребёнка, плоть и кровь, соединение двух душ и сердец, убивают. — Айлон скрипнул зубами, грубо сжав челюсти. — А именно это твой отец и сделал с моей сестрой. И я понятия не имею, в каком состоянии находятся мои родители, зная, что они определённо почувствовали её смерть. Они ощутили её потерю каждой своей клеткой. Шанталь думала, что задохнётся. Айлон был так резок, внезапно перейдя к самой сути. Боль в висках запульсировала повторяющейся резью, и она закрыла глаза. Вперемешку со слезами под веками начали расползаться абстрактные пятна, окрашенные багровыми оттенками. — Ей было двенадцать, совсем ребёнок, — холодно продолжил он. — Она часто плавала со мной на поверхность, и родители никогда не сомневались во мне. Со мной она была в безопасности. — Как её звали? — проскулила Шанталь. Если бы она только могла, то пожертвовала бы всем, даже своей никчёмной жизнью, лишь бы повернуть всё вспять. Она понимала, что это невозможно, что это до абсурдности наивно и глупо, но будь возможность исправить жестокость отца собственной жертвой, она бы это сделала. — Айла, — тепло отозвался он. — Айла и Айлон, — повторила Шанталь, захлёбываясь слезами. — Да. Шанталь ощутила, как мир вокруг начал таять в чернильной мгле. Перед глазами метались странные тени, а в ушах нарастал глухой звон. В затылок ударила волна обжигающего жара, распространившись по всему телу и вызвав дрожь в конечностях. Она упёрлась ладонями в широкую грудь Айлона, пытаясь оттолкнуться и обрести хоть какую-то опору в реальности, которая стремительно ускользала. Кончики её пальцев начали стремительно неметь от напряжения. Шанталь показалось, что вместе с этим онемением её поглощает и липкий ужас, готовый вырваться наружу. Стоило ей сосредоточиться на дыхании, как подкатила тошнота — не от физической слабости, а от осознания ужаса происходящего. Грехи собственного отца, его чудовищный поступок, который разрушил семью Айлона, терзали её сердце. Шанталь едва слышно застонала и попыталась подняться на ноги, вслепую водя руками по стене, чтобы удержать равновесие. Перед глазами всё плавало и затухало, мерцая вспышками красного и белого света. Казалось, сама реальность разрывалась в клочья. — Шанталь? — голос Айлона прозвучал глухо и не пробился сквозь пелену в её сознании. Её лицо побледнело настолько, что кожа стала почти прозрачной. На лбу вздулась тонкая синеватая вена, выдавшая напряжение и внутреннюю борьбу организма. Шанталь отчаянно моргала, надеясь избавиться от мерцающих пятен перед глазами, но тщетно. Слабость подкашивала ноги, дыхание становилось всё более прерывистым и неглубоким. Она хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. В какой-то момент тело Шанталь предательски дрогнуло. Из её носа тонкой красной струйкой побежала кровь. Она даже не успела это осознать — силы окончательно покинули её. Шанталь обмякла и с оглушительным грохотом повалилась на пол, задев стоявший рядом металлический столик. Тот покатился и с глухим звоном упал рядом, добавляя в картину хаоса резкий, резонирующий звук. Айлон замер на долю секунды, ошарашенный происходящим. Его сердце сжалось от ужаса — всё произошло слишком быстро. Он отчётливо видел: кровь пошла из её носа ещё до падения, значит, это не было результатом удара головой. Этот факт лишь усилил тревогу. Спустя мгновение ступора Айлон бросился к ней. Он осторожно подхватил Шанталь и прижал к груди. Его пальцы дрожали, когда он провёл ладонью по её лицу, проверяя на наличие ссадин и гематом. Сердцебиение Шанталь было учащённым, но дыхание оставалось ровным, хоть и поверхностным. Это немного его успокоило, но лишь на долю секунды. — Шанталь… — прошептал Айлон, обхватывая её лицо руками и осторожно стирая пальцем дорожку крови. Его голос был полон мольбы. — Не пугай меня. Нервное напряжение, несвойственное Айлону, пронзило мышцы, сковало их, лишило привычной лёгкости. Его пальцы дрожали, когда он осторожно взял Шанталь за плечи и тряхнул, надеясь вызвать хоть какую-то реакцию. Он сжал её немного сильнее, но она оставалась безжизненной, как кукла. Тревога всё крепче сжимала его грудь стальным обручем. Мысли метались в голове, сталкивались, дробились в хаосе. В этот момент Айлон яростно пожалел о своей незаинтересованности в человеческой природе. О твёрдой убеждённости в их убогости. Люди — слабые, беспомощные создания, умирающие от любого пустяка: инфекции, незначительной травмы, собственной глупости. Чёрт бы их побрал. Всю свою жизнь Айлон воспринимал это как должное — презрение вместо заботы. Но сейчас… сейчас ему хотелось знать больше, чтобы спасти ту, кто протянула ему руку помощи. — Эй, малышка… — хрипло прошептал он, судорожно поглаживая её холодную щёку, — я ведь не знаю, что мне с тобой делать… Слова слетали с его губ тихо, отчаянно, по-детски беспомощно. Он наклонился ближе к Шанталь, колеблясь лишь миг. Затем, сжав зубы, прокусил свой язык до крови. Горький металлический вкус наполнил рот. Склонившись над ней, он осторожно придержал её голову, другой рукой зафиксировал расслабленную нижнюю челюсть и позволил каплям своей крови попасть ей в рот. Затем, действуя интуитивно, приподнял ей подбородок, помогая крови стечь дальше, в горло. Прохладная кожа под его пальцами вызывала ощущение неизбежности. Укол страха вспыхнул где-то глубоко под кожей и начал расползаться по венам вязкой горечью. Его кровь… Она никогда не была абсолютным исцелением. Она могла дать силы, поддержать жизнь, но не спасти в полном смысле слова. Айлон замер, наблюдая за Шанталь. Пульс под его пальцами сначала замедлился до едва ощутимого шороха жизни, почти исчез… и только спустя нестерпимо долгую минуту вновь набрал привычный ритм. Однако Шанталь не открывала глаз. Она погрузилась в сон — слишком глубокий, слишком неправильный. Даже без полноценного знания анатомии Айлон понимал: она была на грани, и его крови недостаточно. Шанталь лежала в его объятиях — слабая, уязвимая, целиком зависящая от него. Она была беззащитна. И её хрупкость — пугающая, пронзительная — вызывала в нём странные, совершенно необъяснимые чувства. Оттолкнув лишние эмоции, Айлон стиснул зубы и, действуя хладнокровно, начал обшаривать её комбинезон в поисках хоть какого-то способа связи. Его пальцы нащупали мобильный телефон. Незнакомый и чуждый предмет оказался в его руках. Невольно нахмурившись, он разглядел странный светящийся экран, коснулся его пальцем. «Распознавание лица не удалось. Введите код-пароль». Айлон сжал зубы. Он не знал, как обойти это. Но, интуитивно сообразив, поднёс телефон к её лицу. Экран мигнул и разблокировался. Маленькая победа. Сразу же, не теряя ни секунды, он неловко пролистал меню, отыскивая способ отправить сообщение. Его взгляд выхватил контакт под подписанным именем «Папуля» — Лаберж. Имя само по себе вызывало в нём ярость, но выбора не было. Сжав челюсти, он нацарапал короткое сообщение: «Я в лаборатории, мне плохо. Скорее приезжай». Отправив его, Айлон чуть не швырнул проклятый телефон в стену. Почти сразу мобильник затрясся от непрекращающихся звонков. Рингтон резал слух, бил по нервам. Айлон в панике нажимал на всё подряд, пока наконец не смог отключить звук и экран, погасив раздражающую трель. Тишина вернулась. Только дыхание Шанталь — редкое, поверхностное — и бешено стучащее сердце Айлона нарушали её.

~

Лаберж появился в лаборатории лишь спустя полтора изматывающих часа. С ним же в процедурную ворвалась и наспех собранная белобрысая крыса. Вечно прилизанные волосы торчали и пушились, небрежно повязанные резинкой. Сара была первой, кого Айлон увидел. В её руке было зажато чёрное устройство, и, к огромному сожалению, он уже был с этим знаком — электрошокер. Разряд. Боль. Тьма. Когда он пришёл в себя, первое, что почувствовал — холод. Металл столешницы прожигал спину насквозь, лишая всякой чувствительности. Руки снова были стянуты наручниками, плотно, без зазора, с привычной безжалостностью. Айлон не мог пошевелиться. Всё тело налилось тяжестью. Яркий белый свет ударял в закрытые веки, вынуждая зажмуриться сильнее. Глаза отказывались подчиняться — только тонкая щель между ресницами, и даже сквозь неё свет ранил, как остриё ножа. Силуэты вокруг расплывались в ослепительном мареве, но слух и обоняние подсказывали больше, чем зрение. Айлон слышал движение, короткие команды, шорох одежды. Запахи — его ориентир. Резкий, острый привкус страха витал в воздухе. Учащённое дыхание. Пульс. Пот. Всё это — от Лабержа. Ублюдок боялся. Айлон слышал, как забилось его сердце, торопливо, неровно. Движения — резкие, рваные. Лаберж был на грани. Страх за дочь? Шанталь… Она была здесь. Совсем рядом. Даже не видя её, Айлон ощущал её дыхание, её тепло. Её запах оставался таким же мягким, знакомым и странно утешающим. — Готовь систему для переливания, — распорядился Лаберж. Голос у него был хриплым, срывающимся, но тон — железный, без сомнений. Команда Лабержа отозвалась внутри Айлона странным тянущим холодом. Нервы, обнажённые, как оголённые провода, среагировали на слова прежде, чем разум успел осмыслить их. Переливание. Он уже знал, о чём речь. Знал, что это значит. И вдруг — нечто сломалось. Внутри, глубоко, там, где не должно было быть ничего. Шанталь. Он не видел её и не слышал, но ощущал — её кожу, влажную от пота, её сердцебиение, утихающее с каждой секундой. Эта тревога была не той, какой он знал её прежде. Она была… личной. Интимной. Обжигающей, как неуместное прикосновение. Он испугался за неё. Эта мысль, чуждая, чужеродная, едва оформившись, уже вызывала отвращение к самому себе. Айлон был хищником, созданием другого мира. Инстинкты его учили иному — он должен был использовать, выживать, отнимать. Сострадание к человеку было ошибкой. Привязанность — слабостью. Однако он видел, как Шанталь, испуганная и упрямая, пыталась его спасти. Как её взгляд дрожал, но не отступал. И это что-то сделало с ним. Он ненавидел это чувство. Потому что оно делало его уязвимым. Это ставило её выше него. За ширмой что-то тихо зашуршало — лёгкое движение, будто кто-то поправил простыню или перевёл дыхание. Айлон всё ещё не мог открыть глаза полностью: свет бил в них, словно пытался прожечь зрачки. Но слух обострился, как у зверя в темноте. Он слышал каждый шаг, каждое движение застывшего в тревоге воздуха. Он пытался различить её — Шанталь. Он знал, что она там, всего в нескольких метрах, но что с ней — оставалось загадкой. Ширма между ними — тонкий экран и в то же время глухая стена. — Катетер установлен, — проговорила Сара, срываясь на высоких нотах. Волнение. Она боялась. Лабержа? Процедуры? Последствий? — Хорошо. — Голос Лабержа был натянут, как струна. — Теперь к венозной линии объекта. Медленно. Поняла? — Поняла. Щелчок пластикового замка, лёгкое позвякивание металла. Возня с инструментами. Всё происходило как в замедленной съёмке, и Айлон чувствовал — его кровь начинает течь. Не насильно, не в результате ранения — а по вене, по трубке, вытекает наружу, уходит. Его сущность. Его сила. Его природа. — Кровь пошла, — шепнула Сара. — Поддерживай давление. Следи за уровнем. Не больше 120 миллилитров за пять минут. Я не уверен, как её организм воспримет это. — Лаберж тяжело выдохнул. — Она слишком слаба. Айлон сжал челюсти, пытаясь не зарычать. Внутри всё переворачивалось. Его кровь — его энергия — перетекала в неё. И он не мог её видеть. Не мог знать, жива ли, дышит ли, открыты ли у неё глаза, болит ли у неё что-нибудь. Он мог только чувствовать — время от времени — лёгкие всплески тепла, будто от её кожи поднимался жар. — Пульс стабилизируется, — проинформировала Сара, разглядывая монитор. — Был 42, теперь уже 60. Давление… 90 и 60. Появляется реакция зрачков на свет. — Продолжай. Пока всё идёт нормально, — отозвался Лаберж. В его голосе сквозило облегчение, но сквозь него проступала тревога, давняя и загнанная вглубь. — Как только достигнем 300 миллилитров, остановись. Если будет меньше, ничего. Главное — чтобы пришла в сознание. Пауза. — Ты уверен, что это поможет? — тихо спросила Сара, почти шёпотом. — Мы ведь не понимаем, как это вообще работает… Мы до сих пор не знаем, почему его кровь это делает. Это не просто регенерация, это… — Я знаю, — перебил Лаберж. — Не задавай вопросов. Просто продолжай. У нас нет времени на сомнения. Сара замолчала. Слышно было только лёгкое гудение аппаратуры, капающий где-то в углу раствор и равномерный щелчок прибора, считывающего ритм сердца. Щелчок, щелчок, щелчок — ровно, стабильно. Айлон сжал кулаки — насколько позволяли наручники. Его плечи дрожали. Он чувствовал, как с каждым мгновением слабеет, будто внутри него что-то тонкое и светлое, что когда-то было силой, теперь уходит в никуда. Но было и нечто большее — странное, тупое облегчение. Она жива. Она дышит. И это — его кровь в её венах. — Температура тела повышается до 36,2, — доложила Сара. — Была 34,6. Мышечный тонус восстанавливается. Смотри. — Хорошо. Всё хорошо. Продолжай. Звук шприца, лёгкий треск пластика — давление в системе переливания выравнивали вручную. Система была собрана наспех, старым способом, без автоматических насосов. Каждый шаг требовал контроля. И каждый шаг напоминал Айлону, что он — просто источник. Не пациент. Не человек. Донор. Инструмент. Сара вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. — Мы достигли отметки 290 миллилитров. Ещё немного, и… В этот момент за ширмой что-то зашевелилось. Глухо, слабо — как будто ткань простыни скользнула по коже. — Шанталь? — прошептала Сара. Она сделала шаг вперёд, звук её обуви по полу заглушил гул приборов. Тишина. Потом — слабый кашель. Айлон закрыл глаза, едва подавив стон. Внутри царила тишина — густая, наполненная звуками, которые мог уловить только он. Капли, бегущие по трубке. Звук крови, текущей в чужое тело. И ещё — странный влажный плеск в другой системе, параллельной: из Шанталь. Он слышал, как её кровь, родная, слабая, обессиленная, сливается в пластиковый контейнер, где уже не имела никакой ценности. Её кровь вытекала, пока его шла взамен. Он чувствовал это всем телом. Сначала он не осознавал, что именно происходит, пока не услышал глухой приказ Лабержа: — Достаточно. Прекратить слив. Щелчок. Звук переключателя. Движение Сары — поспешное, чёткое. Всё происходило без лишних слов. Он слышал, как она вернулась к капельнице и поменяла шланг, перекрывая поток в один конец, и усилила — в другой. — Давление стабилизировать. Подачу крови уменьшить до минимального уровня. Пусть идёт медленно, организм сам начинает её усваивать. — Голос Лабержа дрожал. — Её сердце… Оно слишком долго работало в дефиците, но тело должно принять его кровь, адаптироваться. Пауза. Затем снова голос. Сухой, отстранённый. Профессиональный. — Прикрепи её. Руки и ноги. Надёжно. Если очнётся, она может дёрнуться, выдернуть катетеры. Или начать бредить. Я не допущу, чтобы она что-то себе повредила. Не сейчас, когда мы так близки. — Ты уверен? — робко спросила Сара. — Это может… напугать её, если она проснётся в таком состоянии. Привязанная. — Я делаю всё это ради неё, — резко ответил Лаберж. — Всё, что ты видишь, — ради её жизни. Ради её будущего. Если нужно будет держать её на привязи — так тому и быть. Это только на время. Пока кровь окончательно не смешается. Пока её тело не перестроится. Его тон был непреклонным, в нём чувствовалась усталость, фанатизм и нежность, перемешанные в один странный, тревожный коктейль. Как будто всё человечное в нём уже давно сгорело, и осталась только цель — удержать дочь живой во что бы то ни стало. Даже если ради этого придётся принести в жертву всё остальное. Картина постепенно приобретала ясность. Пазл складывался. Айлон слушал, как звенят пряжки ремней. Одна, вторая, третья… Металл по коже, ткань по столу. Тело Шанталь зафиксировали. Осторожно, но крепко. Он стиснул зубы, чувствуя, как ярость поднимается из глубины. Всё происходящее было извращением — против природы, против морали. Он должен был бороться, вырываться, кусаться, шипеть, проклинать. Но он не сделал ничего. Он лежал, прикованный, измождённый, слушая, как она дышит. И зная, что это дыхание даётся ей благодаря ему. — Пульс стабилен. Дыхание ровное. Электроэнцефалограмма… — Сара всматривалась в монитор, — почти в норме, хотя активность в височных долях всё ещё снижена. Это, возможно, из-за остаточной гипоксии. Или… — Или из-за метастаз, — спокойно закончил Лаберж. Он стоял рядом, зажав руку в кулак, и глядел сквозь ширму, как будто мог видеть, что происходит по ту сторону. — Мы слишком долго тянули. В её состоянии ждать больше нельзя. — Рак крови и мозга… — повторила Сара почти шёпотом. — При обычных условиях это было бы терминально. Мы бы уже планировали паллиативное сопровождение. Но сейчас… — Сейчас всё иначе, — сухо подтвердил Лаберж. — Благодаря ему. Он бросил взгляд в сторону Айлона. Холодный, деловой, как на образец в лабораторной чашке. Никакого сочувствия. Никакого уважения. Только расчёт. Только результат. Сара не ответила сразу. Она смотрела на графики на мониторе и тихо добавила: — Если перелитая кровь сохранит активность в течение 48 часов и опухолевые клетки начнут регрессировать, это послужит началом ремиссии. Но только началом. Без нейрохирургического вмешательства она не продержится. — Я знаю, — Лаберж прошёлся вдоль стола. — Я просчитал всё. Переливание его крови — это первый шаг. Мы даём её организму шанс. Он начнёт использовать регенеративные компоненты, вычищать злокачественные клетки. В мозге это пойдёт медленнее — кровоток там слабее, особенно с учётом отёка. Но когда процесс начнётся, я увижу это на МРТ. — И потом… операция? — мягко уточнила Сара. — Я буду ассистировать? — Конечно, — коротко кивнул он. — Мне нужен тот, кто знает анатомию мозга не хуже, чем я сам. Ты помогала мне с первыми вскрытиями. Ты знаешь структуру его ткани, умеешь работать под любым давлением и нагрузкой. И я могу довериться только тебе в этом деле. Сара на мгновение отвела взгляд и покраснела. — Расскажи подробнее. Что именно ты исследовал? До сих пор ты был очень скуп на отчёты. Лаберж вздохнул, и его лицо на мгновение смягчилось — не от усталости, скорее, от горького удовлетворения. — Я проводил полное картирование его ЦНС. Нейросканирование, микросрезы тканей, секции. Сначала в состоянии покоя. Потом — под различными нагрузками: стресс, гипоксия, боли. Я создавал стимулы, чтобы вызывать регенеративную реакцию и наблюдать за восстановлением. Он восстанавливался каждый раз. Сара слегка побледнела, но ничего не сказала. — Я удалял участки коры, наблюдал, как они восстанавливаются. Затылочная доля, моторные центры, участки, отвечающие за память. Всё восстанавливалось. С точностью до структуры. — Ты… — Сара чуть нахмурилась. — Ты удалял его память? — Да. И она возвращалась. Не вся сразу. Но если подталкивать, если снова ввести его в знакомую среду — он вспоминал. Это уникальный феномен. Его мозг не просто регенерирует. Он хранит слепок самого себя. И если я пересажу фрагмент этого мозга Шанталь… Лаберж, запыхавшись, сделал паузу. Дыхание стало тяжелее: — Её мозг начнёт работать, как и его. Отторжение исключено. Повреждённые ткани будут восстановлены. Сара медленно кивнула. — Но для этого фрагмент должен быть… живым. Целым. — Да, — подтвердил Лаберж. — И это убьёт его. Без той части объект 3652 не восстановится. Лобная доля, центр инициативы, мышления и контроля, фронтальный мозг — это ядро личности. Удаление этого центра в его случае равноценно эвтаназии. Лаберж отвернулся, глядя на мониторы. — И ты готов? — спросила Сара. — Даже зная, что он сознательный? Всё чувствует и всё понимает? — Он не человек, — оборвал Лаберж. — У него нет гражданства, имени, прошлого. Только тело. Организм. Материал. Всё, что он есть — теперь в ней. И если ради её жизни я должен уничтожить его — я уничтожу. Сара не ответила. Она лишь посмотрела на пульсирующую линию монитора, на замедленные движения в крови, на то, как спокойно и ровно текут данные на экране. Сара молчала несколько секунд, переваривая услышанное. Затем подняла глаза на Лабержа, и в них горел интерес — тот самый, научный, холодный, точный, как лезвие скальпеля. Она сделала шаг ближе, чуть выпрямилась. — Это… гениально, — сказала она тихо, но с нарастающим воодушевлением. — Абсолютно гениально, Жерар. Ты не просто работаешь на грани, ты эту грань переписываешь. Она медленно провела пальцами по краю столешницы, осознав, что впервые назвала Лабержа по имени, но он никак на это не отреагировал. — Я знала, что ты работал над чем-то масштабным, — продолжила она. — Но даже представить не могла, что ты дошёл до такого уровня. Самовосстановление тканей, нейропластичность на уровне, который вообще не описан… Ты мог бы получить Нобелевскую. Если бы кто-то когда-нибудь узнал. Сара слегка улыбнулась и кивнула. — Но всё же, — она снова вернулась к профессиональному тону, — ты сказал, что часть мозга с клеточной структурой и связями сохранит функциональность. Не может ли так случиться, что вместе с этим передадутся и… воспоминания? Лаберж фыркнул. Он будто ожидал этого вопроса. — Нет, — уверенно сказал он. — Нейроны — не флешка. Память — динамический процесс, завязанный на постоянной циркуляции информации, гормонах, взаимодействии с телом, с личностью. Передача тканей не связана с передачей сознания. Или чувств. Или образов. Более того, её собственный мозг перестроит эту ткань под себя. Мои расчёты показывают, что нейроны будут адаптироваться к уже имеющимся синаптическим цепям. Они встроятся, но не принесут с собой ничего чуждого. Максимум — поведенческую пластичность и быструю адаптацию. Сара кивнула, теперь уже с искренним облегчением. — Это будет… по-настоящему интересный опыт, — сказала она, снова почти восторженно. — Уникальный случай. Возможность наблюдать, как человеческий мозг взаимодействует с тканью другого вида. Вживую. Не в модели. Не на теории. Лаберж бросил взгляд на часы. — Если всё пойдёт по плану, ремиссия наступит в течение 36 часов. Первые признаки мы должны увидеть уже через 12 — это будет снижение уровня онкомаркеров в крови. Дальше — стабилизация клеточного деления в костном мозге и нормализация лимфатической активности. Он прошёлся вдоль аппаратуры, проверяя показания. — Если всё подтвердится, выведем её на плато, и через пару недель проведём операцию. Ждать дольше — опасно. Её тело может начать отторгать чужеродную ткань, если иммунная система успеет полностью восстановиться. Сейчас она подавлена, а значит — у нас окно. — Две недели… — задумчиво повторила Сара, глядя в сторону ширмы. — Это почти ничего. Она снова взглянула на Лабержа и добавила: — Я всегда тобой восхищалась, Жерар. Ещё с института. Ты никогда не шёл по протоптанным дорожкам. И всегда знал, что делаешь. Даже если это значило идти против всех. Голос Сары слегка дрогнул, и она, будто осознав это, опустила глаза. Но на этот раз не смогла полностью спрятаться за привычной маской научной сдержанности. Что-то внутри неё треснуло — может быть, из-за напряжённой обстановки, может, из-за усталости, а может, потому что они были сейчас так близко — наедине, связаны не просто работой, а тайной, слишком тяжёлой для того, чтобы носить её поодиночке. — Ты ведь даже не заметил тогда, — добавила она чуть тише. — Когда я впервые увидела тебя в аудитории… Ты читал курс нейрофизиологии нам, второму курсу. Никто не понимал и половины из того, что ты говорил, но я… Я ловила каждое слово. Мне казалось, ты дышишь иначе. Думаешь иначе. Как будто из другого мира. Она шагнула ближе, напряжённо сцепив руки за спиной. — Я знала, что ты женат. Что ты старше меня на двадцать пять лет. Но мне было наплевать. И наплевать сейчас. Это чувство — оно… не требовало ничего. Оно просто было. Всепоглощающее. Нелепое. Неуместное. Но я несла его в себе, как несут редкое заболевание, не поддающееся лечению. Сара слабо улыбнулась, почти с иронией: — Я пыталась избавиться от него. Придушить, вытеснить работой, практикой, дисциплиной. Научилась быть рядом с тобой, не подавая виду. Училась молчать и смотреть на тебя как на коллегу, под началом которого мне довелось работать, а не как на мужчину, которому готова была отдать всю себя. Но… Сара подняла взгляд, и на этот раз он был прямым, и она позволила себе намного больше, чем раньше. — Когда ты сказал, что можешь доверить операцию своей дочери только мне, когда ты назвал меня единственным человеком, кому доверяешь… Я будто вышла из собственного тела. Я больше не могу скрывать это, Жерар. Она замолчала, всматриваясь в его лицо. Он всё ещё смотрел на экран, на показания жизненных функций Шанталь, не отводя взгляда. Словно не услышал или намеренно игнорировал. — Не переживай, — выдохнула Сара чуть напряжённо, отворачиваясь. — Я не нарушу границы. Не начну требовать невозможного. Просто… Я больше не могу делать вид, что ничего не чувствую. В её голосе было что-то усталое, но вместе с тем — облегчённое. Эти слова лежали на сердце слишком долго. Мгновение оба молчали. В комнате снова звучал лишь ровный гул аппаратуры, ритмичные сигналы инфузионных насосов и хриплая тишина, в которой клубилось слишком много невысказанного. Лаберж наконец оторвал взгляд от монитора и посмотрел на Сару. Его лицо не изменилось, ни один мускул не дрогнул, но взгляд стал тяжёлым. — Мне не до этого, — сказал он сухо. — Сейчас главное — Шанталь. Всё остальное — потом. Сара кивнула, приняв это как должное. Но где-то внутри неё это «потом» прозвучало почти как вызов. Ведь он не сказал «никогда».