Объект

Отец говорил слишком складно — до неестественности. Голос его звучал ровно, с идеально расставленными акцентами, будто зачитанный вслух сценарий. Казалось, он репетировал речь заранее, прогоняя фразы в голове снова и снова. Каждое его оправдание было гладким, тщательно выверенным, без запинок — и от этого ещё более подозрительным. Он не столько объяснялся, сколько старался произвести нужное впечатление. И всё же сквозь эту напускную уверенность пробивалась усталость. Возможно, в глубине души он верил, что если повторять одно и то же достаточно убедительно, это станет правдой. Шанталь сидела напротив, молчаливая и неподвижная, как изваяние. Она не перебивала, не задавала вопросов, не искала в его словах логических дыр. Её лицо оставалось бесстрастным. Она отключилась от происходящего и просто наблюдала за тем, как человек напротив отыгрывает свою роль. Ни одна морщинка не дрогнула, когда отец делал эффектные паузы, ни один мускул не отозвался на его широкий, почти театральный взмах рукой. Шанталь позволяла его словам пролетать мимо — или, наоборот, впитывала их так глубоко, что не оставалось места для немедленного анализа. Когда, наконец, отцовская тирада подошла к концу, в комнате повисло тяжёлое, натянутое молчание. Он ждал, затаив дыхание, будто от реакции дочери зависело нечто большее, чем просто разговор. Но в ответ — едва заметный кивок. Не одобрение, не согласие, не прощение. Просто знак того, что она его слышала. Разумеется, это было ложью. Как бы мягко ни звучала речь отца, как бы ни старался он одеть свои поступки в мантии научной необходимости и логической безупречности, Шанталь не могла ему доверять. Каждое слово, каждый оборот его сложной речи лишь отдаляли её от сути, как пелена дыма, которую он сам и распалял, надеясь, что дочь не разглядит правду за его терминами и формулировками. Он убеждал Шанталь, что всё делается ради неё. Что как только начнётся ремиссия, как только её тело позволит вмешательство, он введёт ей инъекцию — ту самую, созданную на основе сыворотки из тканей Айлона. И тогда, по его словам, можно будет всё прекратить. Он обещал, что объект №3652 будет свободен. Обещал, что это временно; что всё под контролем. Но это была неправда. Очередной спектакль. Ложь, красиво завёрнутая в оболочку добрых намерений. Шанталь с трудом следила за его терминологией — половина сказанного звучала как иностранный язык. Однако суть оставалась ясна. Отец не объяснял — он усыплял внимание. Лаберж пытался запутать, внушить, укутать в уверенность, за которой скрывались ужас и эгоизм. Он не говорил с ней — он работал над ней, как над задачей, которую нужно закрыть любой ценой. Но даже если предположить невозможное — даже если эта чёртова сыворотка действительно могла бы помочь, — это всё равно не оправдывало того, что он сделал. Он переступил черту — поставил одну жизнь выше другой. Нарушил не просто законы, но и саму этику, которая должна быть священна. Позволил своей любви к дочери и отчаянной привязанности затмить мораль — растворить её в уравнениях и ампулах. Отец не имел никакого права. Ни на Айлона, ни на его сестру. Ни на боль, которую причинил. Ни на страх, в который превратил их дни. Его действия были не только ошибочны — они были бесчеловечны. Ужасны. И что хуже всего, он даже не осознавал этого. — Я не жду, что ты меня поймёшь, — сказал он, тяжело вздыхая. — Потому что человек не в состоянии постичь того, чего не переживал сам лично. Такова природа. Лаберж остановился и посмотрел на Шанталь, но не встретился с ней глазами. Взгляд скользнул мимо — в пространство, которое лицезреть было проще, чем столкнуться с осуждением собственной дочери. — Всю свою жизнь ты посвятила самой себе, — произнёс он с нажимом. — Ты ни за кого не отвечала. Ты не знаешь, что значит бояться не за себя. Не знаешь, каково это, когда твой ребёнок смертельно болен. Жерар Лаберж начал снова мерить шагами кабинет, как маятник, заведённый гневом и безысходностью. Его руки были сцеплены за спиной, спина выпрямлена, подбородок напряжён. Он был человеком науки, но сейчас говорил не как учёный, а как родитель, от которого требуют ответов, которых у него, по сути, нет. — Считай это философским отступлением, как тебе угодно, — бросил он через плечо, остановившись у книжной полки и проведя пальцами по корешкам. — Но я вижу в твоих глазах осуждение. Отец резко повернулся и посмотрел прямо на Шанталь. Лицо его было бледным, но взгляд полыхал. — А этого там быть не должно, — сказал он уже тише, с угрозой, в которой пряталась боль. — Ты не имеешь права. Ты можешь не понимать меня. Можешь не соглашаться. Но не смей судить. Он сделал шаг вперёд, и его голос снова стал ровным: — Любой на моём месте поступил бы так же, если бы знал, что можно спасти жизнь дочери, пусть ценой чужой боли. Люди говорят, что мораль абсолютна, но это до тех пор, пока перед ними не окажется чаша весов. На одной стороне — чужой ребёнок. На другой — твой. Жерар замолчал. Лоб его был влажным, в уголках рта дрожала сдерживаемая усталость. Он посмотрел на Шанталь не как на взрослую женщину, а как на маленькую девочку, которая не в состоянии понимать даже простых истин. — Я выбрал. И если бы пришлось, выбрал бы повторно. Шанталь не сразу заговорила. Она всё ещё сидела в прежнем положении — прямая спина, руки на подлокотниках кресла, подбородок чуть приподнят. Снаружи — спокойствие. Внутри — шторм. Слова отца отдавались в ней отголосками, цепляясь друг за друга, как шестерёнки неисправной машины, которую невозможно остановить. «Всю свою жизнь ты посвятила самой себе». Эта фраза задела особенно сильно. Шанталь хотелось возразить — громко и резко. Хотелось вскочить и напомнить отцу, что он многого попросту не знает; что не всё в жизни измеряется привязанностями; что она тоже боялась, просто всё ощущалось иначе. Но Шанталь сдержалась. Не потому что не могла — потому что не видела смысла. Отец уже сделал выбор, как и сказал ранее. И произошло это не сейчас, не сегодня, а тогда, когда он впервые принял решение использовать Айлона и его сестру в качестве доноров. Всё остальное — оправдания. — Ты говоришь, что я не могу тебя понять, — наконец заговорила Шанталь. — Возможно, ты прав. Я не родитель. И да, я не знаю, что значит просыпаться с мыслью, что твой ребёнок может умереть. Она встала и подошла ближе. Шаги были тихими, почти бесшумными, но в каждом движении чувствовалась уверенность. Она остановилась напротив отца. — Но я знаю, что такое быть заложником собственного страха и каково это: быть тем самым ребёнком, вокруг которого строится не жизнь, а система выживания. Шанталь посмотрела ему в глаза, прямо, не отводя взгляда. — Ты говоришь, что любой на твоём месте поступил бы так же. Может быть. Но это не делает тебя правым. Это не отменяет того, что ты отнял у другого существа свободу, тело и жизнь ради меня, не спросив, хочу ли я этого. Что ты вообще о них знал?! — в Шанталь звенела ярость, прорываясь сквозь сдержанность. — Они живые, чёрт возьми! У них были имена. Сознание. Чувства! У них была семья, своя жизнь, своё прошлое, свои мечты! Шанталь тараторила, не давая себе остановиться. Слова сами вытекали наружу — горькие и тяжёлые, как яд. — Ты лишил их всего и при этом ещё смеешь прикрываться моей болезнью? По-твоему, индульгенция, что ли?! Жерар стоял как вкопанный. Его лицо оставалось неподвижным, но что-то в измождённых глазах дрогнуло — едва заметно. Он хотел что-то сказать, но Шанталь не собиралась давать такую возможность. — Будь они людьми, которых защищает закон, ты бы осмелился на такое? — бросила она, с вызовом подойдя ближе. — Смог бы так же хладнокровно подцепить на крючок, держать в изоляции, колоть, резать, сканировать, как ты делал это с ними? Шанталь прищурилась, и её голос упал на октаву, делаясь низким и ядовитым. — Смог бы обойтись так же, скажем, с дочерью миссис Томпсон? У неё есть тело, есть кровь, есть, в конце концов, пригодные для анализа клетки. Тишина. Жерар медленно опустил взгляд. Казалось, слова дочери прорвались туда, куда не могли достучаться ни доводы, ни логика. — Они не люди, — выдавил он наконец. — Не совсем. Не полностью. Они… иные. И ты это знаешь. — Прекрасная уловка, — прошипела Шанталь. — Сделать их «иными», чтобы не чувствовать вины. Разделить на «мы» и «они», как это всегда делали палачи и тираны. Потому что «иных» мучить проще. Они не такие, как мы, значит, и жалеть их не надо. Правда? Шанталь резко отвернулась, стиснув кулаки. — Если ты правда думаешь, что это тебя оправдывает, тогда всё ещё хуже, чем я думала. — Шанталь шагала ближе, и каждый её шаг звучал как обвинение. — Знаешь, что страшнее всего? — прошептала она, глядя в упор. — Твой поступок только подтвердил эту теорию. Ты не стал выше. Ты стал доказательством того, что человек, даже с тысячами степеней и дипломов, по-прежнему готов хищно вцепиться в другого, если предоставится случай. Отец тяжело вздохнул и, устало прикрыв глаза, поправил очки на переносице. Ему хотелось поставить точку в этом разговоре. Слово должно было остаться за ним — не потому что он упрям, а потому что считал это единственным способом уберечь дочь от самой себя. — Просто не делай глупостей, Шанталь, — произнёс он сдержанным, но твёрдым голосом, в котором сквозила не только строгость, но и тревога. — Твоё состояние сейчас волнует меня больше, чем когда-либо прежде. Это не просто временный сбой или усталость, это граница. И нам важно вывести тебя в ремиссию. Жерар сделал шаг вперёд и слегка наклонился к ней, глядя поверх стеклянных линз. — Я не хочу слышать никаких возражений. Это не обсуждается, — его голос стал жёстче, отечески безапелляционным. — И, пожалуйста, не вынуждай меня применять меры. Я знаю, как дорога тебе свобода действий и насколько ты ценишь свою независимость и свою работу. Поверь, я понимаю. Но если выбор будет стоять между твоей безопасностью и твоим упрямством, я выберу первое. Без колебаний. Отец на секунду отвёл взгляд, сглатывая горечь разговора, и повёл плечом. — Взамен на твоё послушание я закрою глаза на то, что ты без разрешения появилась в лаборатории. Это было безрассудно. Глупо. Но я не стану устраивать разборки и допросы. Я понимаю твою жажду знаний, твоё любопытство. Ты моя дочь, и это многое объясняет. — Он посмотрел на Шанталь уже мягче, но не менее серьёзно. — Но скажи мне: что ты собиралась делать с объектом? Выпустить его? Помочь выбраться? Ты ведь знаешь, что одна бы не справилась. Жерар развёл руками, подчёркивая очевидное. — Ты подвергла себя опасности. Перенапряглась. И всё это впустую. Ты перегрузила свой организм, ослабленный болезнью, и оказалась на грани. Шанталь, ты могла умереть, — заключил отец, и его голос дрогнул. — Если бы я не приехал вовремя, ты бы погибла. Наступила пауза. Отец выпрямился и заговорил спокойнее, но твёрдость сохранилась: — Это твой шанс, Шанталь. Шанс не только на восстановление, но и на переосмысление. Это и мой долг как отца: защитить тебя даже тогда, когда ты не хочешь этой защиты. Поэтому… просто скажи, что услышала меня. И можешь возвращаться домой. Твои показатели стабильны. Сейчас тебе ничего не угрожает. Шанталь молчала. Её выражение оставалось непроницаемым, но в глазах промелькнуло что-то: то ли обида, то ли усталость, то ли мимолётная вина. Наконец, она коротко кивнула. — Я поняла тебя, — сказала она сухо, почти отстранённо. И, не дожидаясь дальнейших слов, не взглянув больше в его сторону, развернулась и покинула кабинет.

~

Дом был тихим. Слишком тихим. Шанталь стояла посреди гостиной, с тряпкой в одной руке и флаконом с очистителем стёкол в другой, и вслушивалась, как отбивают такт часы на стене. За окнами лениво ползли облака, и свет дробился на стёклах, создавая тусклые отблески на паркете. Она вытерла подоконник с особым усердием, не жалея ни усилий, ни чистящего средства. Круговыми движениями натирала дерево до блеска, потом перешла к полкам. Одна за другой Шанталь вытаскивала книги, аккуратно вытирая обложки и бездумно заглядывая между страниц, лишь бы отвлечься. Хотя бы на секунду. Но мысли о нём не уходили. Айлон. Его имя звенело в голове глухим эхом. Неотступно. Шанталь поставила последнюю книгу на место и взяла ведро с водой. Оконные рамы мыла тщательно, не торопясь. Вода стекала по стёклам, как капли тревоги по оголённым нервам. И всё время перед глазами вставала картина: холод лаборатории и он — бледный, истощённый, но живой. «Ты могла умереть», — возник в памяти голос отца, а Шанталь в ответ заключила: но и Айлон мог. Она не винила отца. По-своему, возможно, он и был прав — в своей вынужденной недальновидности, например. Забота, страх, желание защитить — всё это взяло над ним верх. Поэтому Шанталь и не стала спорить, но внутри она не собиралась отступать. Когда окна были вымыты, она перешла в кухню, где со скрупулёзной педантичностью стала разбирать шкафчики. Перебирала банки с крупами, протирала полки, переставляла чашки и тарелки. Шанталь не могла сидеть без дела, иначе бы сошла с ума. Уборка давала иллюзию контроля, рутина вытесняла дурные мысли. Выпрямившись, она взглянула в окно, и в отражении стекла показалось лицо: уставшее, но решительное. Ни болезнь, ни запреты, ни разочарование в отце — ничто из этого не собьёт с пути. Шанталь просто сделает всё иначе. Осторожнее. Умнее. Потому что теперь, после всего, что случилось, она знала точно: другого шанса у Айлона не будет. Она отвернулась от окна, сняла резиновые перчатки и бросила их в раковину. Сердце стучало ровно, дыхание успокоилось. Шанталь больше не убегала от своих мыслей — наоборот, приняла их. Они стали энергетическим топливом. Приступив к мытью пола, она оперлась одной рукой на край ведра, другой скользя по кафельному полу влажной тряпкой. Ритм был медитативным. Каждое движение — точное, машинальное. Шанталь не думала о том, что делает, — она бежала от мыслей, которые навязчиво возвращались к одному и тому же: Айлон. Образ его лица, его дыхания, его обречённости и его надежды. На неё. В это время за спиной раздался звонок телефона — резкий, неуместный. Рингтон рассёк тишину, как скальпель плоть, заставив Шанталь замереть. Вода с тряпки закапала на паркет. Она медленно выпрямилась, вытерла руки о свободный край рубашки и подошла к столу, где вибрировал мобильник. Номер неизвестный. Шанталь нахмурилась. Мгновение колебалась и всё же приняла вызов: — Алло? — спокойно, чуть устало. — Добрый день. Я говорю с Шанталь Лаберж? — Да. Кто это? — Звоню из агентства взысканий «Ордо Финанс». Дело касается мистера Леона Веймана. Вам знакомо это имя? — В чём дело? — голос Шанталь стал ледяным. — Господин Вейман задолжал значительную сумму. Мы зафиксировали многочисленные просрочки по платежам и невыполнение долговых обязательств. Поскольку ранее вы были зарегистрированы с ним по одному адресу и состояли в близких отношениях, мы сочли возможным… — Нет, — перебила Шанталь. — Я не имею к его долгам никакого отношения. — Разумеется. Мы лишь устанавливаем контакт, поскольку он избегает общения. Мы знаем, что вы расстались, но иногда бывают случаи, когда бывшие партнёры соглашаются помочь… — Он сам должен выбираться из своей ямы, — отрезала Шанталь и оборвала вызов. Телефон упал обратно на стол с глухим стуком, а внутри… внутри всё замерло. Вот оно. Пазл, годами казавшийся странным, тревожным, бессвязным, теперь сложился идеально. Вот почему Леон тянул её в брак. Вот почему настаивал, уговаривал, льстил и не хотел отпускать. Леон понимал, что в случае её смерти, как законный супруг, он бы получил всё, несмотря на брачный договор. Он хотел не быть рядом — он хотел пережить её. Шанталь стояла неподвижно. Пыль дрожала в луче света, время остановилось. Но не было ни боли. Ни разочарования. Ни гнева. Лишь ясность. Шанталь узнала в себе холодную одержимость — это было в ней от отца. Когда в голове рождалась цель, всё прочее исчезало. И сейчас был только Айлон. Леон всё ещё оставался человеком со связями. Пусть и в дерьме по горло. Но это и делало его идеальным. Потому что у него ничего не осталось, а Шанталь могла дать ему то, чего он хотел. План начал складываться в голове стремительно, как будто уже давно бродил в закоулках сознания, готовый прорваться наружу — мысль за мыслью, образ за образом. Всё вставало на место с пугающей точностью — не план побега, а операция, холодная и выверенная. Как только Шанталь опомнилась, она резко обернулась. Телефон, всё ещё лежавший на столе, насмехался своим равнодушным экраном. Она метнулась вперёд — быстро, как сработавшая пружина. Схватила мобильник и сжала его так крепко, будто тот мог выскользнуть из вспотевшей ладони. Пальцы едва заметно подрагивали, но не от волнения — от концентрации. Шанталь знала, что должна действовать сейчас, пока всё ясно, остро и не обросло сомнениями; пока решимость не превратилась в осторожность. Экран засветился, и Шанталь уверенно открыла список контактов. Она пролистала несколько имён — пустые, неважные — и принялась ждать ответа. Гудок. Второй. Третий. Почти слишком долго — и вот, наконец, соединение. — Шанталь? — голос Леона звучал с лёгким удивлением. — Ну надо же… Неужто соскучилась? Он говорил мягко, с натянутой ленцой, но было слышно — он насторожен. Однако быстро взял себя в руки, и в голосе заиграла уже привычная, обволакивающая манера — та самая, которой он когда-то пленял, убаюкивал, втирался в доверие: — Я уж думал, ты забыла, что у тебя имеется преданный поклонник. Хотелось бы спросить, как ты, но, зная твою привычку избегать эмоций, уверен, ты всё равно ничего не скажешь. Знаешь, я ведь по-прежнему думаю о том, как всё могло быть. Мы могли бы… — Прекрати, — возразила Шанталь. — Довольно разыгрывать из себя заботливого жениха, Леон. Мне только что звонили коллекторы. Очень разговорчивые, кстати. На том конце провода — мгновение молчания, а затем: — Это… Я могу объяснить. У меня сейчас трудности, но я никогда не просил у тебя денег. Я молчал, потому что не хотел волновать тебя, ты и так болеешь, тебе тяжело, я хотел просто быть рядом, честно. Мне плевать на финансы, я не из-за них… Чёрт, я ведь действительно люблю тебя! Шанталь не смягчилась ни на йоту. Слова Леона нисколько её не тронули. — Хватит, — остановила она тихо, но с такой резкостью, что её слова могли бы разрезать кожу. — Если бы ты хотел быть рядом, ты бы был рядом. А не превращал «любовь» в удобную страховку. Леон молчал, и тогда она добавила: — Но если тебе всё ещё интересен мой статус в качестве жены, я могу согласиться. На своих условиях, разумеется. Леон едва нашёлся с ответом, прежде чем Шанталь продолжила: — Вечером. Я пришлю адрес. Обсудим детали. Шанталь не попрощалась. Просто сбросила вызов, и экран потух. Телефон вновь оказался в её ладони, холодный и безмолвный.

~

Вечер опустился на город лёгкой дымкой, и воздух в парке постепенно стал прохладным. У входа в центральную аллею под неярким светом фонаря дожидался Леон. Он был безупречен. Как и всегда. Роскошный тёмно-синий автомобиль красовался в двух шагах от него, отполированный до зеркального блеска. Наручные часы — класса «неприлично дорого» — бросались в глаза даже при тусклом свете. Всё в нём кричало о деньгах. И теперь, зная правду, это казалось смехотворным и жалким театром. Леон заметил её и сразу заулыбался. Он шагнул навстречу — привычно, уверенно. Его рука скользнула к её талии, и он притянул её ближе, наклоняясь губами к её щеке, но… Шанталь отстранилась. Резко, даже немного дёргано. Он замер, улыбка дрогнула, но смятение быстро скрылось под напускным безразличием. — Всё та же ледяная королева, — игриво пробормотал Леон. Шанталь ничего не ответила. Молча двинулась вглубь парка, и он пошёл следом, стараясь не выдать недоумения. Они шагали вдоль тенистой аллеи, где фонари мягко озаряли дорожку, оставляя за собой мрачные островки. Шанталь обдумывала предстоящий разговор. Слова подступали слишком резко, слишком остро, но она хотела начать мягче — не ради Леона, а ради контроля над ситуацией. Эмоции всегда были и будут врагом в таких делах. Шанталь вздохнула и задала вопрос, звучавший почти буднично: — Ну и? — спросила она, глядя в профиль Леона, в его идеально выбритую щёку и самодовольную линию скулы. — Как ты до этого докатился? Он тихо фыркнул, качнув головой, и отмахнулся: — Случается. Всякое бывает. — Случается, — согласилась Шанталь. — Но не с пустого места. Как давно у тебя проблемы? Или, может, уже тогда, когда мы познакомились, ты носил в кармане билет на «банкрота года»? Леон заметно напрягся. Шанталь почувствовала это и про себя усмехнулась, наблюдая, как он старается держать маску. — Ты всегда говорила, что деньги для тебя не главное, — пробормотал он с нотой уязвлённости, будто отыгрывал обиженного. — Не главное, — повторила Шанталь, кивнув. — Я бы и правда не обратила внимания, будь ты простым. Бедным. Или хотя бы честным. Но мне неприятно, когда со мной рядом оказывается не человек, а его рекламная обложка, пустышка, завёрнутая в бренд. Леон остановился и развернулся к ней лицом: — Не строй из себя праведницу. Ты бы даже не взглянула на меня, будь я простофилей. Женщинам вроде тебя подавай уровень. Статус. Машины. Не стоит лгать себе — подобное тянется к подобному, любовь моя. Если старик ещё может увлечься юной и свеженькой нищенкой, то роскошной женщине вроде тебя нужен победитель. А я просто… подыграл. Чтобы удержать тебя. Шанталь усмехнулась. Ни гнева, ни боли. Просто изумление — от того, насколько предсказуем он оказался. — Знаешь, — проговорила она, глядя ему в глаза, — я ведь действительно ломала голову: как тебе удавалось жить на широкую ногу? Продажа ретроавтомобилей, честно говоря, не кажется прибыльным делом. Спрос-то невелик. Нишевый бизнес. Шанталь содрогнулась, когда её кожа покрылась мурашками от встречного ветра, и поправила сползший на плечах кардиган. — А теперь у меня вопрос, — продолжила она. — Как именно ты зарабатывал деньги? Уверена, твои тачки не только не приносили дохода, они заставляли уходить в минус. Что было на самом деле? Контрабанда? Оружие? Наркотики? Она смотрела прямо на него, чуть прищурившись. В строгом взгляде не было осуждения — только расчёт. Леон замер. Ни усмешки, ни привычной бравады. Он стоял так, будто его обдало ледяным порывом арктического воздуха. Впервые за весь вечер — настоящий. Без маски. Улыбка, ещё мгновение назад играющая на его лице, медленно таяла. Глаза потемнели. В них появилось то, чего Шанталь ещё никогда не видела — угрюмое, почти острое напряжение. Он не ответил сразу. Леон думал, какую карту стоит вытянуть — защитную или атакующую. И впервые в жизни посмотрел на Шанталь иначе. Совсем иначе. Не как на девчонку. Не как на богатенькую наивную куклу, которой можно вскружить голову красивыми манерами и вежливой ложью. Нет. Сейчас он видел перед собой угрозу. И одновременно — партнёра. Ту, кто не просто замечает слабости, но умеет выворачивать их наружу — методично, бесстрашно. И, не моргнув глазом, вгонять нож в самую мягкую точку. С усилием. Профессионально. С интересом. Он мог бы рассмеяться — в прошлом. Мог бы обидеться — в другом разговоре. Но сейчас он стоял, сжав челюсти, и ощущал, как теряет почву из-под ног. Шанталь вела, и правила игры оставались за ней. Он всегда считал, что, если правда всплывёт, это разобьёт Шанталь. Она ведь слишком тонкая, слишком из «приличного мира». Её сломают грязь, предательство и двойное дно, которые были частью Леона. Он был уверен в этом и поставил бы на такой расклад всё, что у него когда-то имелось. Но теперь… Он смотрел в её глаза — холодные, точные, спокойные — и понимал, что ошибался. Шанталь не просто выдержит правду. Она будет использовать её. Против него, против других, в своих целях. И было в этом что-то притягательное. Леон вдохнул. Медленно. Потом чуть покачал головой. Улыбка не вернулась — осталась только усталость в уголках глаз. — Ты не знаешь, во что ввязываешься, — предостерёг он почти шёпотом. — Не перебивай. Я не спрашивала об опасности. Я спросила: что именно ты делал? Он молчал ещё секунду. А потом очень тихо, без бравады, признавая неизбежное, выдохнул: — Всё, что ты назвала. По чуть-чуть. С разными людьми. Шанталь кивнула. Без удивления. Без отвращения. — То, что нужно. Они молча миновали извилистую дорожку, обогнули тёмные кусты и вышли к краю парка — к обрыву, с которого открывался панорамный вид на ночной город. Внизу расстилались огни: улицы, вспышки фар, ровные ряды домов, дышащих электричеством и жизнью. Светлое небо было затянуто дымкой, а над головами гудело электричество редких фонарей, но здесь, на обрыве, царила тишина и безлюдье. Идеальное место для разговоров, которых быть не должно. Леон молча достал портсигар. Руки у него слегка дрожали — от напряжения, от злости, от неуверенности. Он поджёг сигару и глубоко затянулся, держа её между пальцами, как актёр в старом фильме. Шанталь остановилась рядом — прямая, собранная. Смотрела на город, но мысли её были далеко за его пределами. Она знала, чего хочет. И теперь готова была назвать цену. — Мы поженимся, — будничным тоном бросила Шанталь. Леон повернул к ней голову, нахмурившись, но она не дала ему времени среагировать. — Без брачного договора. Более того, я помогу тебе разобраться с долгами. Мой отец пополняет мой банковский счёт с самого моего рождения. Уверена, там более чем достаточно, чтобы вытащить тебя из всего дерьма, в которое ты влез. Тебе не придётся ждать моей смерти. Я могу быть щедрой, когда мне что-то нужно. Леон молча смотрел на неё. Сигара тлела у его губ, и он снова втянул дым, на этот раз жадно, глубоко. Он ожидал чего угодно — скандала, упрёков, угроз, даже мести. Но такого — нет. — И что тебе нужно? — спросил он осторожно, глядя на бывшую невесту как на что-то чуждое. Шанталь повернулась к нему лицом, и взгляд её был непоколебимым. — Небольшое ограбление, скажем так. Леон чуть не поперхнулся дымом. — Что? Ты в своём уме? Я и без этого весь в проблемах! — Удивишься, — спокойно отозвалась Шанталь, — но это не совсем незаконно. — Ах, ну раз не совсем… — саркастично буркнул он. — Это ограбление моего отца. У него находится объект, на который он не имеет никаких прав. Я хочу его забрать. И ты мне в этом поможешь. Леон взглянул на Шанталь, как на умалишённую. Однако в её глазах не было и намёка на безумие — только ясность и расчёт. — Объект находится в лаборатории МИЦа, — продолжила она. — Он довольно тяжёлый. И ещё один важный момент: я не хочу, чтобы тот, кто этим займётся, видел его. Вообще. Ни мельком, ни случайно. Никаких свидетелей. Понял? Леон выдохнул сквозь зубы. Последний, кому он хотел переходить дорогу, это Жерар Лаберж. Слишком уж влиятельной в городе фигурой он был. — Шанталь, ты даже не представляешь, какой это абсурд. — А ты не представляешь, насколько мне плевать, Леон. У меня есть цель. У тебя — проблема. Ты получишь деньги, я — то, что мне нужно. Все выигрывают. — Кроме твоего отца, — хмыкнул он. — Мой отец привык выигрывать, — холодно ответила Шанталь. — Самое время попробовать проигрыш на вкус. Между ними повисла тишина. И только город внизу продолжал гореть, сверкая равнодушными огнями вдоль вечно оживлённых трасс. У самого края, где ветер гулял особенно дерзко, забираясь под одежду, дрожь пронзала насквозь, напоминая, что между ними не осталось ничего тёплого и привычного. Лишь нагая необходимость. Леон выкинул сигару, не глядя, как та уносится вниз, и наконец повернулся к Шанталь. — Расскажи, как ты это видишь, — медленно попросила она. — И сколько времени уйдёт на подготовку? Шанталь скрестила руки на груди, но не успела раскрыть рта, как Леон возразил с настороженностью, в которой плескались и страх, и инстинкт самосохранения: — А где гарантия, что после моей помощи ты меня не кинешь? Она взглянула на него с лёгкой насмешкой, будто он только что предположил что-то наивное, детское. — Ты ведь уже проводил собственные подсчёты, — проговорила она медленно, почти шёпотом, — на то, сколько достанется тебе, если я умру в браке, да? Уверена, проводил. Хватит притворяться, Леон. Мы оба знаем, на каком языке ты думаешь. Он отвёл взгляд, но не ответил, и это молчание стало признанием. — Я дам тебе половину, — продолжила Шанталь, не моргая. — Без ожидания моей смерти. И твоя жадность станет лучшей гарантией сделки. Потому что если ты захочешь вторую половину, а ты её захочешь, тебе придётся очень хорошо постараться. Леон усмехнулся. В глазах мелькнул огонёк возбуждения, знакомый азарт, который появлялся всякий раз, когда он чуял игру высокого ранга. — Допустим, — протянул он, и уголок губ дёрнулся, расползаясь в восхищённой улыбке. — Не тяни, — отрезала Шанталь, и взгляд её стал требовательным. — Как ты видишь реализацию? Леон задумался, шагнул к краю, посмотрел на огни города, будто там, в этом сиянии, ответ лежал прямо на поверхности. — Какие габариты груза? — спросил он деловито. — Примерно три метра в длину, — ответила Шанталь. — Вес, думаю, около ста пятидесяти килограммов. Ширина и высота, скажем, шестьдесят-семьдесят сантиметров для контейнера. — Это какая-то техника? — Леон скользнул по ней взглядом, и впервые — без намёка на заигрывание. — Да, — подтвердила Шанталь. — Очень хрупкая. И крайне ценная. Если хоть что-то повредится, это будет катастрофа. Леон кивнул, и на его лице проступила прежняя сосредоточенность, та самая, с которой он когда-то входил в сделки, сидел на встречах и искал логистические дыры в законе. Он начинал работать. — И куда ты хочешь это доставить? — На яхту, — спокойно ответила Шанталь, будто это было очевидно. Леон удивлённо вскинул брови: — У тебя есть яхта? — Нет. — Она выдержала паузу, а затем склонила голову и хищно улыбнулась. — Но ты её купишь. Леон тихо выдохнул. Он не знал, смеяться или плакать. Это было безумием. Но безумием чертовски завораживающим. Он чувствовал, как его втаскивают в чью-то игру — но с каждой секундой начинал понимать, что совсем не возражает. — Сможешь провести в лабораторию? — уточнил он. — Да, — твёрдо ответила Шанталь. — Я буду рядом на протяжении всей сделки и возьму всю ответственность на себя, если что-то пойдёт не так. — Она отвела взгляд и сжала губы. — Но всё должно пройти гладко, иного не дано. Всё обязано пройти так, как я хочу. — А ты требовательная, — с ленивой усмешкой протянул Леон, склонив голову и глядя на Шанталь, как на дикую, но гипнотически притягательную хищницу. — Имею право, — парировала она. — Учитывая сумму, которую ты получишь. Здесь не осталось ни тени сомнения. Всё было расставлено по местам, как на шахматной доске, где Шанталь предвещала победу. Леон сделал шаг в сторону, посмотрел на ночной город с высоты, прокладывая маршрут между огоньками. Его взгляд стал рассеянным — не потому, что он потерял нить, а потому что уже начал работать головой: строить, собирать, выверять. — Понадобится фургон, — заговорил он. — Подходящий. Обшарпанный. Немаркированный. Главное, чтобы не бросался в глаза. Мы пригоним его к третьему сектору. Насколько я помню, лаборатория находится там. Рядом был технический въезд, и он почти не контролировался. Леон продолжал, уже полностью погружённый в мысленную схему: — Контейнер. По заданным габаритам. Без опознавательных знаков. Сделаем заказ через частную мастерскую, где не задают лишних вопросов. Изнутри будут амортизирующие крепления. Хочешь сохранить объект в целостности и тайне — работай, как в цехе по перевозке живого «груза». Он бросил на Шанталь короткий, острый взгляд, но её выражение оставалось непроницаемым. — Люди тоже нужны. Трое, включая меня, потому что вес большой. Сначала погрузим контейнер в фургон. Потом, уже у причала, перенесём на яхту. Леон сделал паузу и закурил новую сигару. Его голос стал ниже, жёстче, почти интимным в тоне — не от близости, а от вовлечённости: — Яхту оформим на подставное лицо. Через офшор. Назначение — частный рейс, никаких флагов, никаких кричащих названий. Судно будет рабочее, дизельное, с автономным двигателем, чтобы держаться вдали от портов минимум трое суток. Никаких роскошных кают, зато с надёжным трюмом. Именно туда… — Нет, — перебила Шанталь, и Леон удивлённо поднял бровь. — Яхта должна быть такой, — сказала она чётко, — чтобы контейнер можно было оставить на палубе. Не в трюме. — Почему? — Потому что я не смогу его вытащить самостоятельно. И если что-то случится, мне нужно иметь доступ к нему. Яхта должна быть достаточно просторной, чтобы контейнер стоял рядом с бортом. Крепко, надёжно, но не изолированно. — Шанталь сделала шаг к нему, смотря в упор. — С остальным разбирайся сам. Раз ты такой опытный. В глазах Леона удивление смешалось с восхищением. Он понимал, что влезает в нечто непредсказуемое. Но азарт — тот самый, что делал его живым — уже пульсировал в висках. А тот факт, что, по сути, дочь собиралась ограбить собственного отца, внушал лёгкое успокоение. Семейные разборки редко предавались огласке. Леон был почти уверен, что это беспроигрышный вариант лёгких денег, ведь в случае поражения никаких последствий не будет. Вряд ли Лаберж поступится своей репутацией и заставит любимую дочурку отвечать перед лицом закона. — Ты безумная, Шанталь, — выдохнул он, — и, чёрт побери, мне это нравится.