Объект

Разнообразие цветов, форм и размеров подводного мира поражало воображение. Казалось, кто-то дал волю своей фантазии и бесстрашно смешал в одном месте все оттенки радуги, добавив к ним диковинные формы, непостижимые симметрии и архитектурные эксперименты природы. Морские звёзды расползались по рифам — одни плоские и пятнистые, как раскрашенные вручную диски, другие — объёмные, с шершавыми лучами, покрытыми крошечными шипами. Они выглядели то беззащитными, то устрашающе инопланетными. Кораллы всех мастей и конструкций выстраивались в замысловатые лабиринты — где-то изогнутые и пористые, как высохшие губки, где-то —острые, как застывший базальт. Некоторые напоминали замки древних царств, другие — хрупкие веера, расправленные в танце. Были здесь и странные растения — длинные и полупрозрачные ленты, медленно колышущиеся в такт течению; плотные кустики, покрытые пухом, и огромные водоросли, уходящие в глубину, будто указатели к другому, скрытому миру. Цветовая палитра потрясала: алые всполохи перемежались с насыщенными изумрудными переливами, а яркие апельсиновые щупальца соседствовали с тёмно-фиолетовыми складками. Здесь были цвета, которых Шанталь, казалось, даже не знала раньше — то ли игра света и воды, то ли действительно в морском царстве существуют столь необычные оттенки. Всё вокруг сверкало, пульсировало и переливалось, создавая ощущение вечного движения. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь толщу воды, мягко касались поверхности рифов, рисуя на них текучие узоры, словно невидимая рука художника медленно водила кистью по полотну. Свет двигался вместе с волнами, отражаясь и преломляясь на гранях кораллов и телах морских обитателей. Световые блики создавали иллюзию танца, и вся подводная сцена двигалась в едином ритме. Несмотря на фобию, Шанталь ощущала себя под водой так же спокойно, как если бы лежала в собственной постели, закутавшись в тёплое одеяло. Здесь, среди покачивающихся водорослей, все тревоги исчезали, растворялись в солоноватой воде. Былые страхи — захлебнуться, потерять контроль, исчезнуть под толщей воды — казались теперь чуждыми, почти смешными. В сердце царил покой, а мысль о возвращении на поверхность рождала лёгкое волнение, словно покидать этот мир было не только не нужно, но и нежелательно. В объятии океана было тепло, ласково, почти интимно. Шанталь медленно покачивалась, как в невесомости. Её движения были едва заметны — ленивое шевеление пальцев, чтобы сохранять равновесие. Она почти не дышала, стараясь не нарушить тишину, внимая шорохам и звукам моря, тонким, звенящим, неуловимым. Глаза у неё были полуприкрыты — не от усталости, а от наслаждения. Веки дрожали от света, проникающего сквозь водную призму. Каждое прикосновение воды к коже было ласковым жестом — едва ощутимая щекотка, которая дарила покой и одновременно трепет. Всё в этом месте говорило: ты дома. Поблёскивающая чешуя начинала свой путь от пупка и мягко, с естественным изяществом ползла вниз по телу. Это не вызывало у Шанталь ни ужаса, ни отторжения. Напротив — ощущалось как нечто глубоко родное, будто именно так её тело должно было выглядеть с самого начала. Казалось, прежняя форма была лишь временным состоянием, оболочкой, наложенной по ошибке. Лавандовый оттенок чешуи, нежный и немного мерцающий, отливал то перламутром, то холодным блеском. Шанталь медленно изогнула свой хвост, чувствуя, как он послушно следует за её мыслями и движениями, как гибко реагирует на малейшие колебания воды. Стройный, сильный, эластичный — он не только не мешал, он усиливал ощущение свободы. Плавники по бокам мягко раскрылись, как цветущий бутон, и Шанталь заворожённо наблюдала за ними, не в силах отвести взгляд. Тонкая, почти прозрачная структура дрожала в такт водным потокам, отражая и преломляя свет, делая её похожей на существо из мифа, о котором никто не решился бы рассказать вслух. Это было волшебство, но не внезапное и чужое, а органичное, интимное, своё. На мгновение, в порыве внезапной мысли, Шанталь вспомнила его. Айлон. Существо, которое едва не свело её с ума в лабораторной стерильности, где вонь лекарств и холодный металл лишь подчёркивали его непохожесть. Там он был тайной, страхом, чем-то неудобным и нереальным. Но здесь, стоило лишь мельком подумать, как он материализовался — не снаружи, а изнутри, как часть её самой. Айлон появился сзади, бесшумно, и его прикосновение стало не вторжением, а обещанием. Его руки — сильные, тёплые, удивительно человеческие, несмотря на всю нечеловеческую сущность, — мягко легли на её талию, притянули ближе. Никакой угрозы, только тепло, уверенность и нежность. Его длинные, снежно-белые волосы распускались в воде, как нити тончайшего шёлка, а кожа переливалась в лучах света, покрытая миллиардами крошечных звёзд, будто вся вселенная отразилась в нём одном. Взгляд Шанталь скользнул вниз. Его хвост, тот самый, что на поверхности казался пугающим и чудовищным, во сне выглядел произведением искусства. Он не был просто чёрным — скорее глубоким, как ночное небо перед грозой, с оттенком графита, усыпанный искрами. Серебро и звёзды поселились в его чешуе. Он был идеален. Шанталь прижалась к нему ближе, и её пальцы медленно скользнули по его щеке. На коже — тонкая вибрация, как лёгкий ток, заставляющий всё в ней дрожать. Внутри неё что-то щёлкнуло, и эйфория заполнила её с головы до ног, растекаясь по венам живым огнём — горячим, но не обжигающим. Это было даже не чувство, а состояние — абсолютная наполненность, как если бы всё в жизни вело к этой точке, к этой встрече, к этому касанию. Она могла бы умереть в этот миг — и умереть с улыбкой. Всё, что было до этого, тускнело. Всё, что могло быть, теперь не имело значения. Был только океан, принявший их такими, какие они есть. По необъяснимой причине к Айлону влекло так, будто весь он, всё его естество являлось недостающей частью — тем самым утерянным пазлом, без которого Шанталь не могла быть счастлива. Всегда, за что бы она ни бралась, с каким бы мужчиной ни общалась и каким бы хобби ни увлекалась, она не чувствовала того самого полного погружения, когда можешь уйти во что-то с головой, без остатка. Если сравнивать с тем, что она испытывала сейчас, то можно смело сказать — никогда прежде она не влюблялась. Но Айлон ясно дал понять, как тот факт, что роман между ними невозможен, так и причину, по которой Шанталь так тянулась к нему: он казался совершенным, как сказал Айлон, отсюда и желание. Проснувшись в смятой простыне, закрученной на лодыжках, сердце Шанталь продолжало учащённо стучать, а тело ещё хранило тепло от полученной во сне эйфории. Она закусила губу и перевернулась на бок, сжав бёдра. Между ног ощутилась слабая пульсация, и она тяжело вздохнула. Как жаль, что это был сон. Всего лишь видение, не имеющее ничего общего с реальностью — минутная услада для мозга. Её самооценка валялась где-то между нулём и отрицательными числами. Ложные надежды, далёкие от такого понятия, как самоуважение, толкали на мысль о том, что по крайней мере она возбуждала Айлона. Он хотел её, и он ею обладал. Это заставляло улыбаться ровно до тех пор, пока Шанталь не вспоминала обстоятельства, при которых всё происходило. Айлон был изголодавшимся замученным псом, который набросился бы на любую кость в попытке забыться. Она не была особенной. С этим стоило уже смириться. Жаркие солнечные лучи пробирались меж жалюзи, рисуя на стенах золотистые полосы. Воздух в комнате стоял плотный, как расплавленный мёд — душный, вязкий; он обволакивал кожу, не давая вдохнуть полной грудью. В этом знойном мареве Шанталь шевельнулась, с усилием приподнимая голову. Подушка под ней стала насквозь мокрой, наволочка прилипла к щеке, пропитанная потом. Тонкое кружево ночнушки обтянуло фигуру, подчёркивая каждый изгиб, будто вторая кожа. Волосы сбились в беспорядочные пряди. Она тяжело вздохнула и села на кровати, опершись на ладони. Мысли, как и всё вокруг, текли медленно и вразнобой, сбитые с ритма. Последние дни были похожи на головокружительный кошмар, приправленный каплей наслаждения — стыдного, но притягательного. Следовало как можно скорее принять душ — смыть с себя не только липкий пот, но и всю ту иррациональную грязь, оставшуюся с ночи. Ощущение нереальности цепко въелось в кожу, как запах чужого тела на простынях. Нужно было встать, встряхнуться, собрать себя по кусочкам, но даже эта простая мысль звучала как нечто далёкое и недоступное. В последние дни нормальность, логика, распорядок — всё казалось далёким воспоминанием. Будто она долгое время плыла под водой, не чувствуя ни времени, ни пространства. Прошедшая неделя напоминала артхаус: не ясный сон, а лихорадочное, сбивчивое наваждение. Лаборатория, опыты, секс с мужчиной-русалкой, пародия на влюблённость — что это, чёрт возьми, вообще было? Если абстрагироваться от ситуации и смотреть на всё со стороны, случившееся походило на бред шизофреника. Шанталь закрыла глаза и с силой сжала виски. Надо было действовать. Положить конец этой абсурдной, болезненно-сладкой фантасмагории. Спасти Айлона — если его ещё можно было спасти, — и навсегда стереть из памяти всё, что происходило в последние дни. Как страшный сон. Или как запретную фантазию, которую никто никогда не узнает. Леон должен был уже всё подготовить. День Х наступил. Именно сегодня, здесь и сейчас. Любая отсрочка — всё, пиши пропало. Шанталь чувствовала это кожей, нутром, чем-то животным, глубоко внутри: время заканчивалось. Нить натянулась до предела и вот-вот должна была порваться. Оттягивать было нельзя. Не только из-за риска провала. С её телом происходила какая-то бессмысленная, блядская чертовщина, и это начинало всерьёз пугать. Это был не просто стресс. Это был рецидив. Или начало конца. Если её состояние ухудшится, всё накроется. Она не сможет держать всё под контролем. Не сможет спасти Айлона. И тогда всё пойдёт в труху вместе с ней. Шанталь до боли в зубах надеялась, что Леон не подведёт. Вся надежда оставалась на этого самодовольного ублюдка с прекрасным до одури взглядом и грязными повадками стервятника. Как она поняла, если в конце светила толстая пачка денег, Леон доводил дело до конца. А уж Шанталь выложилась на него щедро. Она бросила деньги к его ногам, как кость — только не потому, что уважала, а потому что знала, каким он был псом. За такие суммы он должен был не просто побегать, а вылизать ей ботинки и сдохнуть с улыбкой, если потребуется. И если он всерьёз рассчитывал получить вторую половину суммы, то должен был понимать: у него нет права облажаться. Шанталь надеялась, что ясно дала понять: если всё рухнет, он первым пойдёт ко дну. Конечно, она соврала ему. Усмешка сама расползлась по лицу, когда она вспомнила, как говорила, что берёт всю ответственность на себя. Ну-ну. Пусть глотает эту сладкую ложь. Шанталь поставила всё на его жадность. На его циничный, сухой расчёт. Она видела это в его глазах: Леон не верил в идеалы, не испытывал жалости. Но деньги, власть, возможность снова почувствовать себя кем-то — вот что его возбуждало. Именно на этом она и играла.

~

Холодная вода стекала по спине, постукивая по позвоночнику, пока Шанталь намыливала волосы, стоя в душевой. Руки двигались машинально — она почти не ощущала прикосновений к коже. Мысли были заняты другим. Только Айлон. Он не выходил из головы. Он стал настоящим наваждением. Странным, необъяснимым, пугающе сильным. Шанталь всей душой хотела его спасти. Но именно сейчас, стоя под шумом воды и смывая с себя пену, она впервые ясно поняла: если всё получится, если он будет свободен, им придётся расстаться. Знакомство, вспышка чувств, всё — длилось слишком мало и не оставило шансов на развитие. Как спичка, которая вспыхнула мгновенно, на секунду озарив темноту, и тут же сгорела. Так и должно было быть. Это казалось естественным. Такие вещи не длятся долго. Но легче от этого не становилось. Сильные эмоции всегда приносят боль. А внезапные и глупые — вдвойне. Шанталь не была подростком, чтобы рыдать из-за разбитого сердца. Это была другая боль — зрелая, тихая. Боль, в которой больше разочарования, чем страдания. Если к этому прибавить всё остальное — болезнь, предательство жениха, постоянный страх, — всё приобретало ещё более мрачный, почти грязный оттенок. К горлу подступила тошнота. Отвращение к самой себе сковало тело, парализовало. Она упёрлась лбом в холодную плитку душевой и тяжело выдохнула. Всю жизнь Шанталь бежала от одиночества, и всё напрасно. Она пыталась заполнить пустоту книгами, отчётами, медицинскими статьями. Пропадала в исследовательском центре с утра до поздней ночи, чтобы не оставаться наедине с собой. Но этого никогда не было достаточно. В детстве её изолировал собственный диагноз и удушающая родительская опека. Социализация пошла наперекосяк с самого начала. В старшей школе стало чуть легче: общалась, шутила, казалась «своей». Многие её знали, часто звали на вечеринки. На первый взгляд — почти популярная. Но настоящих друзей не было. Ни одного человека, к которому Шанталь могла бы прийти просто так, без повода. Или пригласить к себе — не на вечеринку, не на шумный сбор, а по-настоящему, по-домашнему. Университет окончательно замкнул её. Учёба поглотила всё. Мир сузился до страниц учебников и лабораторных протоколов. Единственное, что хоть как-то поддерживало самооценку — внешность. Мужчины обращали внимание, что тешило самолюбие и позволяло забыться. Но и в этом не было ничего живого. Всё мимо сердца. Она думала, что Леон изменит это. Думала, что он — исключение. Но он оказался новым разочарованием, пусть и завёрнутым в привлекательную обёртку. А вот Айлон… он был другим. Он казался настоящим. Он не пытался понравиться, не играл, не льстил. Он говорил прямо. Без фальши, без намёков. И этим обезоруживал. В нём не было привычной человеческой двойственности, и это странным образом дарило покой. Шанталь влюбилась. Глупо, неловко, быстро. Втюрилась по уши, как последняя дура, и это злило её сильнее всего. Потому что всё в ней — тело, сердце, даже проклятая болезнь — теперь работало против неё.

~

Вечером, прикрывшись предлогом семейного ужина, Шанталь направила свой кабриолет по знакомой до боли дороге — извилистой, петляющей между растительностью, к дому, в котором прошли детские годы. Подъехав к гаражу, она остановилась и выключила двигатель. Рука на автомате потянулась к кожаному клатчу. Шанталь проверила его для собственного спокойствия: флакон с жидким снотворным был аккуратно спрятан в боковом кармашке, рядом с духами и блеском для губ; в соседнем отделе — пачка денег. Дверь гаража открылась с тихим лязгом. Вечернее солнце, заливающее округу медным светом, уже клонилось к горизонту, а это означало лишь то, что обратный отсчёт уже начался. Стоило войти в дом, как моментально ощутилось знакомое тепло кухни. Мать, как и всегда, суетилась с готовкой и посматривала в сторону духовки, откуда разносился тёплый, маслянистый аромат запекающейся индейки. На столе уже был подан салат: ярко-зелёные листья, томаты и кружочки огурца, заправленные бальзамическим соусом. Всё до мелочей предсказуемо. — Ты пришла, наконец, — протянула мать с лёгкой укоризной, не оборачиваясь. — Поможешь накрыть на стол. Шанталь кивнула — коротко, почти рассеянно, — и, не сказав ни слова, прошла по коридору. Её шаги глухо отдавались по деревянному паркету, пока она не скрылась за дверью ванной. Внутри пахло лавандовым мылом, знакомым с юности, и лёгкой сыростью: вентиляция здесь всегда работала плохо. Она включила воду и сполоснула руки под прохладной струёй, глядя на себя в зеркало. Чужое лицо — так ей вдруг показалось. Безэмоциональное, как маска. Шанталь не стала задерживаться: вытерла руки полотенцем, повесила его обратно с педантичной аккуратностью, будто в этих мелочах находилась последняя нить контроля, и направилась в гостиную. Отец сидел в привычной позе, слегка сутулясь, с вытянутыми ногами. Его кресло, когда-то массивное и добротное, теперь было продавлено и вытерто на подлокотниках. Обивка — тёмно-зелёный вельвет — потускнела, а в некоторых местах лоснилась от времени. Мать не раз предлагала заменить его — выбор давно был сделан, даже каталог однажды показала, — но отец только отмахивался: «Это кресло знает меня лучше, чем ты», — говорил он. Телевизор, стоящий в углу, переливался яркими вспышками, но звук, как всегда, был отключён — на экране мелькала реклама, которую отец презирал. На коленях у него лежала папка с документами, и он, казалось, что-то читал или делал вид, что читает. Его лицо было сосредоточенным, но вялым. Шанталь даже не стала разбирать, что за бумаги он держит — это уже не имело значения. На журнальном столике рядом стоял высокий бокал с красным вином, уже наполовину пустой. Это было хорошим знаком. Если он начал пить, то, возможно, не заметит лишней горчинки, не станет задавать вопросов. Увидев это, Шанталь позволила себе лёгкую усмешку. Всё разворачивалось по заранее продуманному сценарию. Дом был полон предсказуемости: мать — на кухне, в облаке пара и забот; отец — в кресле, отрезанный от мира и от семьи; телевизор — беззвучный свидетель чужой жизни. Всё на своих местах. Даже она. Оставалось только ждать.

~

Шанталь не притронулась к индейке. От напряжения желудок сжался, и вместо чувства голода пришла только лёгкая, предательская тошнота. Нервозность, тревожное ожидание — всё смешалось. Из всей еды, что оказалась на тарелке, ей удалось подкрепиться лишь овощным салатом. Мелкие кусочки огурцов и зелени казались безвкусными и сухими, как опилки. Она медленно потянулась за бокалом, задумчиво глядя на бутылку вина. Красное, насыщенное, словно кровь. Шанталь знала: пара глотков — и напряжение немного отступит. Расслабятся плечи, затуманятся мысли. Но именно этого она и боялась. Терять контроль — последнее, что сейчас можно себе позволить. Даже лёгкое опьянение могло сбить с толку, заставить сказать не то, сделать не так… Подвело бы в самый неподходящий момент. Семейная беседа за столом шла сама по себе, отстранённо, как белый шум. Но резкий возглас матери вдруг разорвал вязкое ощущение пустой болтовни. — Бог ты мой! — вскрикнула она с театральным удивлением, хлопнув ладонью по столу. — Жерар! Сегодня же наша годовщина! Как я могла забыть? Отец оторвался от ужина и прищурился. — Годовщина? — переспросил он неуверенно. — Разве? — Да, — вмешалась Шанталь с чуть натянутой улыбкой, стараясь говорить спокойно. — Двенадцатое июля. Ваша дата. Мать нахмурилась, на секунду замерла, потом задумчиво потёрла затылок, и на губах её появилась мягкая, рассеянная улыбка. Она отвела взгляд, будто стыдясь своей забывчивости. — Ну и ну… — пробормотала миссис Лаберж. — Совсем из головы вылетело… Тогда принесу ещё вина! Она уже потянулась было встать, но отец резко поднял руку, остановив её. — Сиди, — сказал он твёрдо, но не грубо. — В погреб я и сам схожу. — Он бросил быстрый взгляд в окно. За стеклом серело: небо налилось тяжёлым свинцом, и сильный ветер трепал ветви деревьев, сгибая их, словно хрупкие соломинки. — Нечего тебе в такую погоду там делать. Шанталь вздрогнула и резко повернула голову к окну. Сердце ёкнуло. Тёмные тучи с каждым мгновением становились всё плотнее, небо угрожающе нависало. Она машинально сцепила пальцы под столом, и ногти вонзились в ладонь. «Чёрт, — пронеслось в голове. — Это совсем некстати. Всё не вовремя». Она и без того нервничала, но шторм… Он мог всё разрушить. Если на суше начинается непогода, то на воде будет в разы хуже. Сильный ветер, качка, волны… Даже если всё пойдёт по плану, выход в море теперь станет рискованным. От одной только мысли о волнах и рваных брызгах на борту Шанталь пробила мелкая дрожь. Она закусила губу, чувствуя, как от напряжения по спине ползёт липкий пот. Когда отец вернулся с бутылкой вина, капли дождя струились по его плечам и рукавам, пропитывая ткань пиджака до тёмных разводов. Он молча поставил бутылку на стол и провёл рукой по влажным волосам. С улицы донёсся глухой раскат грома — не резкий, но достаточно близкий, чтобы Шанталь поёжилась. Ливень всерьёз разошёлся, и крупные капли забарабанили по стёклам и крыше. Мать, уже изрядно развеселившаяся вином, которое начала прихлёбывать ещё во время готовки, неожиданно оживилась. Вспомнив про давнюю уютную привычку, она поднялась и достала из шкафа старую виниловую пластинку. Её движения были неуклюжими, но изящно естественными — как у актрисы в пьесе, которую она играла много лет. Она поднесла пластинку к патефону, осторожно положила иглу, и из старенького динамика раздался тихий, скрипучий треск, за которым вскоре последовала музыка — родная, французская, с оттенком ностальгии. Шанталь это не затронуло. Звуки, свет от свечей, тихая болтовня матери — всё исчезло. Осталось только тяжёлое, почти осязаемое небо за окном, обрушившийся дождь и предчувствие — тревожное и неотступное. Телефон, спрятанный в клатче, завибрировал. Она вздрогнула. Пытаясь сохранить спокойствие, наклонилась, выудила его и разблокировала экран. От: Леон «Передали штормовое предупреждение. Твоя яхта готова, но не советовал бы тебе сегодня ею пользоваться. Встречаемся в полночь на парковке в МИЦ». Шанталь выдохнула резко и нервно. Прочитав сообщение, сжала экран в ладони, потом закинула телефон обратно в клатч. Пальцы дрожали. Штормовое предупреждение. Всё могло рухнуть. Абсолютно всё. Она, не глядя, взялась за бутылку. Медленно, с натужной сосредоточенностью, налила вино в свой бокал. Понемногу. Но рука всё же дрогнула, и тёмная жидкость качнулась в стекле. Из-под ресниц Шанталь заметила взгляд отца — внимательный, прямой. Не осуждающий, но изучающий. — Я могу? — спросила она, кивая на бокал и ожидая разрешения, как послушный ребёнок, которым она всегда была. — Твоё право, — наконец сказал Жерар. — Ты в ремиссии. Пей, если хочешь. Когда бокалы были наполнены у всех троих и мать уже вполголоса пела вместе с певцом на пластинке, Шанталь вдруг почувствовала, как по телу разливается жар. Не от вина — от воспоминаний. Отец поднял бокал и сухо произнёс дежурный тост — про здоровье, семью, будущее. Банальность. Ложь. Слова прозвучали фальшиво, как дребезжащая нота в старой мелодии. Но они всколыхнули внутри бурю воспоминаний: «Я всегда тобой восхищалась, Жерар. Ещё с института». Слова всплывали в памяти обрывками, складываясь в предложения. «Ты читал курс нейрофизиологии нам, второму курсу. Никто не понимал и половины из того, что ты говорил, но я… Я ловила каждое слово». Сара, мать её. Белобрысая крыса не зря вызывала отвращение. «Я знала, что ты женат. Что ты старше меня на двадцать пять лет. Но мне было наплевать». Но куда большее отвращение теперь вызывал отец. Шанталь казалось, перед ней совершенно незнакомый человек. Она его попросту не узнавала. «Сейчас главное — Шанталь, — вторглись в голову слова Жерара. — Всё остальное потом». Она не удержалась и бросила в сторону отца осуждающий взгляд, когда их бокалы после пропущенного мимо ушей тоста соприкоснулись. Мать продолжала петь песню их молодости, ещё более расслабленная и безмятежная, будто в этом доме не было ни тайн, ни скандалов, ни штормов — ни за окнами, ни в сердцах. Шанталь сделала глоток, и вино обожгло горло. Она не могла отделаться от ощущения, что всё внутри выворачивается. Что всё ложное вот-вот развалится. И всё настоящее прорвётся наружу. Остаток вечера прошёл как в тумане — вязком, мутном, в котором трудно было отделить реальность от бессмысленного фона. Шанталь сидела, не меняя позы, с полупустым бокалом в руке, механически отхлёбывая вино, но почти не ощущая его вкуса. Иногда взгляд скользил по экрану телевизора, где шла какая-то драма на фоне новостей о надвигающемся шторме. Слова дикторов смешивались с тихой музыкой, что до сих пор доносилась из патефона. Но чаще глаза Шанталь возвращались к окну. Небо сгустилось в почти чёрную массу, дождь хлестал по стеклу, а ветви деревьев извивались в истеричных порывах ветра. Минуты ползли. Медленно, тяжело. Она смотрела на стрелки настенных часов, как заключённый на дверь камеры. Всё её существо сосредоточилось на ожидании. Ближе к одиннадцати она вышла в кухню. Там, под видом заботливой дочери, налила отцу последний бокал вина. Добавила туда заранее подготовленный порошок — дозу снотворного, которое ей прописывали в самые тревожные дни. Шанталь вернулась в гостиную, держа бокал двумя руками, как чашу с ядом, и поставила его рядом с отцом. Жерар что-то читал — глазами пробегал по экрану телефона, с хмурым видом, как всегда. Не глядя, он взял бокал и сделал несколько глотков. Шанталь не сводила с него глаз. Отец выпил всё до последней капли, поставил пустой бокал и вернулся к чтению. Ещё десять минут, и глаза начали слипаться. Голова всё чаще опускалась, подбородок касался груди. Он даже не заметил, как начал клевать носом. Шанталь накинула на плечи чёрный бомбер, застегнула молнию и перекинула клатч через плечо. Но стоило ей подойти к двери, как за спиной раздался голос матери — пронзительный и цепкий. — Ты куда это собралась? Она обернулась. Мать сидела на диване, бокал в руке, лицо покраснело от вина. Глаза прищурены, губы поджаты — всё в ней готово к допросу. — Домой, — коротко ответила Шанталь. — В такую погоду? — Мать издала смешок, в котором уже сквозила тревога. — И ты пила! Оставайся у нас, не дури. Уже поздно. — Всего один бокал, — отмахнулась Шанталь. — Я в порядке. Она сделала паузу, потом добавила, как бы невзначай, но с точным расчётом: — Леон приедет. Встретимся у меня. Именно этого миссис Лаберж и ждала — подтверждения, что дочь не просто уходит, а уходит к мужчине. — Ах, Леон, — мечтательно протянула она, отхлёбывая вино. — Молодец. Хороший выбор. Я рада, что вы помирились. Он надёжный. Такие не валяются на дороге. Не упусти его, дочка. Шанталь закатила глаза. Типичная мать. Для неё всё сводилось к браку, надёжности, спокойствию. Будто быть рядом с мужчиной — высшая форма спасения. Даже если это ложь. Даже если всё давно не так. Она уже открывала дверь, когда мать вернулась к пению под музыку, забыв обо всём на свете. Отец спал, голова свесилась набок. Пластинка в патефоне заела — одна и та же нота повторялась снова и снова.

~

Дождь шёл, не прекращаясь… Шанталь приехала на место встречи чуть раньше и теперь сидела в своём кабриолете, прислушиваясь к монотонному стуку капель по мягкой крыше. Взгляд был направлен вперёд, но она периодически посматривала по сторонам, проверяя, не появился ли фургон. В голове не было ни страха, ни паники — только холодная, почти отстранённая ясность. Через несколько минут асфальт парковки засветился — сначала размытыми бликами, затем чёткими лучами фар, пробивающимися сквозь стену воды. Фургон медленно подкатил к её машине, пока шины шлёпали по лужам, разбрасывая брызги. Леон выключил двигатель, и фары погасли, оставив вокруг лишь тусклый свет фонарей парковки. Дверь водителя распахнулась, и он выскочил наружу, на ходу натягивая капюшон. Даже сквозь ливень его силуэт был узнаваем — широкие плечи, резкие движения, уверенность в каждом шаге. Следом за ним из задней части фургона вышли ещё двое. Оба — плотного телосложения, примерно одного роста с Леоном, держались уверенно, двигались слаженно. Шанталь открыла дверцу и поставила ногу на мокрый асфальт. Она уже собиралась выйти, когда Леон подошёл ближе, придержал дверь и протянул ей руку, чтобы помочь выбраться. — Ну что, детка, прогуляемся? — сказал он с лёгкой усмешкой. — Погода подходящая. Она не ответила на шутку, лишь встала в полный рост, чувствуя, как холодные капли тут же пробираются под воротник бомбера. Ткань моментально промокла, прилипая к коже. — Где контейнер? Леон поднял левую руку и показал жест, понятный только его людям. Те двое, что стояли возле фургона, сразу же подошли к задней части и открыли двери кузова. Затем аккуратно извлекли контейнер. Один из них взял его спереди, другой — сзади. — Веди нас, хозяйка, — сказал Леон, усмехнувшись. Он кивнул своим людям, и те двинулись вперёд, следуя за ним и Шанталь. Она сделала глубокий вдох — медленно, через нос, стараясь втянуть в себя не только воздух, но и хоть какое-то ощущение контроля. Мысли в голове путались, но она сознательно отодвинула их в сторону. Желание как можно скорее оказаться под крышей, в сухом, защищённом пространстве, делало её походку чуть более резкой, чем обычно. Руки она не прижимала, но плечи были чуть напряжены. Не торопилась, но и не тянула время. Она не ощущала страха, что было странно. Паника, которая ещё утром была как фоновый шум, исчезла. Растворилась. Остались только ясность и хладнокровие. План начал действовать, и переживания, по всей видимости, больше не были нужны — видимо, именно так мозг и решил. По-другому Шанталь не могла объяснить, откуда взялось это спокойствие, почти физически ощутимое, как плотная оболочка под кожей. Они направились в сторону третьего сектора. Асфальт под ногами блестел от дождя, вода стекала по склону, образуя тонкие ручейки. Двигались они колонной — сначала Шанталь, следом Леон, за ним ещё двое. Она знала маршрут до мелочей и шла без оглядки. Возле двери Шанталь остановилась и быстро набрала пин-код на выцветшей панели. Прошла пара секунд, прежде чем раздался короткий звуковой сигнал. Связь установилась. — Шанталь Лаберж, — произнесла она ровно, без пауз, глядя прямо в глазок камеры. Через три-четыре секунды задвижка внутри щёлкнула, и магнитное крепление отпустило замок. Можно было входить. Диспетчерский пост представлял собой узкое помещение с мониторами, транслирующими изображения с камер. За столом, развалившись в кресле, сидел тот самый паренёк — Саймон, если она не ошибалась. Его взгляд, мутный от скуки (или чего покрепче), скользнул по ней, затем прошёлся по мужчинам с контейнером. Шанталь замедлила шаг, пропуская вперёд Леона и его людей, и на мгновение задержалась у поста. — Скучаешь? — спросила она нарочито томно и подмигнула. Парень фыркнул, но уголок его рта всё же дрогнул. Он явно не ждал никого, и появление сразу четырёх человек выбивалось из привычного распорядка его ночной смены. Шанталь это отметила без особого интереса: удивление, неуверенность, лёгкая попытка сообразить, как себя вести. Тем не менее он остался на месте, не вскочил, не сделал ни одного резкого движения. Слишком юн, чтобы играть в серьёзного охранника. Формально она была гостьей, но все понимали: правила, по которым работали здесь остальные, на неё не распространялись. Шанталь была дочерью Лабержа, и этим многое объяснялось. Она не предъявляла пропуск, не оправдывалась и не спрашивала разрешения. Единственной потенциальной помехой могла стать Сара. Та имела привычку появляться в неподходящее время и задавать неудобные вопросы, но сейчас было за полночь, и Шанталь почти наверняка знала, что в такую погоду Сара точно не сунется сюда без причины. — Должен ли я записать тебя в приходный лист? — наконец спросил парень. Голос был тихий, почти извиняющийся. Шанталь посмотрела на него. На бейджике, приколотом к его рубашке, значилось: «Саймон». Имя она всё же правильно запомнила. — Расслабься, Сай, — сказала она, смягчив интонацию и позволив себе короткую, ленивую улыбку. — Я знаю, ты это умеешь. Шанталь нажала кнопку вызова грузового лифта и встала рядом с мужчинами. Они не говорили, просто ждали, глядя на табло с отсчётом этажей. Лифт спускался медленно — старая система, с задержкой между этажами, — пока металл слабо скрипел где-то в шахте. Когда двери, наконец, открылись, все четверо зашли внутрь. Просторная кабина, промозглая от влажного воздуха, с серыми металлическими стенками. Леон вошёл последним, дождался, пока двери закроются, и только тогда подошёл ближе к Шанталь. — Сколько времени тебе потребуется? — спросил он спокойно, без нажима. — Я рассчитываю на пять минут. Десять максимум, — ответила она без колебаний. Затем перевела взгляд на своих спутников, оценивая, как они держат контейнер. — Груз хрупкий и крайне важный… — Мои парни обо всём в курсе, — перебил её Леон. Он вскинул руку, не грубо, но чётко давая понять: продолжать не нужно. — Оставь пустой трёп своим подружкам. Он сказал это без злобы. Скорее, по привычке. Его не интересовали объяснения — только результат. Шанталь кивнула, не споря. В этом вопросе они были на одной волне. Лифт остановился с мягким толчком, и через секунду створки с глухим шелестом разошлись в стороны. Шанталь вышла первой. Подошва её ботинок негромко хлюпнула по бетонному полу. Свет в коридоре отсутствовал, но она шла, точно зная каждый поворот. Достав из клатча тонкий прямоугольный пропуск, она провела им по считывающему датчику на стене справа и сразу же ввела дополнительный код на панели. Панель отозвалась коротким звуком — негромким, но резким в тишине. Массивная металлическая дверь щёлкнула и чуть приоткрылась. Замок разомкнулся, но сама створка не двигалась — её нужно было толкнуть вручную. Шанталь не вошла сразу. Одной рукой она придержала дверь, а другой чуть сдвинула её вперёд, оставив щель, достаточную, чтобы заглянуть внутрь. Заметно напрягшись, она оглядела помещение. Внутри царил полумрак. Основное освещение не работало — только где-то вдали у стены тускло светились два аварийных светильника. Они выдавали ровный жёлто-зелёный свет, похожий на фонари в подземке. Судя по всему, выбило автоматические линии, и на какое-то время включился резервный источник. Сейчас, судя по уровню освещения, генераторы перешли в экономичный режим. — Секунду, — тихо сказала Шанталь, не оборачиваясь, но явно обращаясь к Леону. Она вошла внутрь и сразу направилась к распределительному щитку, установленному у правой стены. Без спешки, но уверенно. Дотянулась до рубильника, обхватила рукоять обеими руками и резко потянула вниз. Раздался сухой щелчок, и всё помещение погрузилось в полную темноту. Светильники вдали тоже погасли. Несколько секунд не было видно ничего — даже контуры стен исчезли. Шанталь вернулась к двери, толкнула её шире и жестом пригласила внутрь: — Заходите, — коротко сказала она, придерживая дверь. Леон вошёл первым. Он тут же достал телефон и включил фонарик. Двое оставшихся сработали чётко, синхронно. Один поправил налобный фонарь и включил его движением пальца, другой — сделал то же самое. Лучи света выхватили из темноты серые бетонные стены, подвесы с проводкой, низкий потолок, частично обшитый панелями. — Оставайся, где стоишь, — обратилась Шанталь к Леону жёстче, чем до этого. — И фонарь выключи. Шторм нам на руку. Пробки, скорее всего, выбило. Так что пока система в спящем режиме, всё работает на нас, а не против. Она перевела взгляд на мужчин с контейнером. Один стоял чуть впереди, второй — поодаль, но оба держали равную дистанцию и внимательно слушали. — Идите за мной, смотрите под ноги, — продолжила она. — Впереди будет подъём. Я предупрежу. Без дальнейших слов она повернулась и пошла вперёд. Мужчины последовали за ней, не издавая ни звука. Только негромкие шаги отдавались в коридоре глухим эхом, ударяясь о бетонные стены и исчезая в глубине. Они прошли несколько метров и остановились у входа в зону бассейна. Помещение было большим, с широким техническим проходом и низкими ступенями, ведущими к площадке. Вся зона оставалась в темноте — только фонарики выхватывали из неё куски геометрии: плитку, трубы, перила. — Оставьте ящик здесь, — спокойно сказала Шанталь, указывая рукой на участок пола возле стены. — И покажите, как открывается. Мне нужно понять, как его потом закрыть. Один из мужчин подсветил зону установки, другой — аккуратно опустил контейнер и сразу принялся за фиксаторы. Без шума отщёлкнул замки, поднял верхнюю крышку, затем аккуратно откинул боковую часть. Конструкция раскладывалась, превращаясь в удобный настил — можно было вкатить или перетащить груз, не поднимая его с пола. Шанталь внимательно наблюдала, оценивая размеры и принцип крепления. — Отлично, — коротко кивнула она. — Спасибо. Она сделала шаг назад, осмотрела всю конструкцию ещё раз, затем сказала: — А теперь вернитесь к Леону. Я позову, когда всё будет готово. Они не задавали вопросов. Просто кивнули в ответ — синхронно, почти машинально — и быстро удалились по направлению к выходу, оставляя её одну в темноте. Шанталь открыла клатч и достала смартфон, пальцы дрожали — от холода ли, от страха, — и включила вспышку. Свет резанул по глазам, но тут же мягко лёг на гладкую, чёрную поверхность воды. Бассейн казался безжизненным и пустым, но Шанталь знала: он здесь. — Айлон… — позвала она чуть слышно. — Я пришла за тобой. На поверхности воды пробежала едва заметная рябь, и спустя секунду из глубины начал подниматься силуэт. Плавно, бесшумно, точно хищник, вынырнул Айлон. Его движения были пугающе точны и грациозны. Он поднялся из воды и сел на край платформы. Вода стекала по его мышцам тонкими ручейками, исчезая в щелях между плитами пола. — Ты дрожишь, — проговорил он низким, почти ласкающим голосом. В его глазах была чуткость, но та, что свойственна лишь хищнику: не сочувствие, а безошибочное чтение слабостей. Он чувствовал в ней напряжение, слышал, как сердце бьётся в бешеном ритме, считывал адреналин в её крови. Айлон протянул руку и коснулся её щеки. Ладонь была холодной и влажной, но прикосновение получилось удивительно мягким. Он посмотрел на её волосы, прилипшие к лицу, и одежду, облеплявшую тело. — Решила искупаться по пути ко мне? — На улице дождь, — коротко пояснила Шанталь и отвела взгляд. Смотреть ему в глаза было невыносимо. Она знала, что скоро всё это закончится — как бы она ни старалась обмануть себя, прощание было неизбежно. Горечь уже подбиралась к горлу, и она опасалась, что вот-вот расплачется. Шанталь встала на ноги, чтобы скрыть замешательство, и направила свет вспышки на контейнер, раскрытый настежь. Тот стоял неподалёку, неприметный, но сейчас казался чем-то тревожным, гробовым. — Я надеюсь, ты не страдаешь клаустрофобией, — попыталась пошутить она. Айлон не ответил, только едва заметно покачал головой. Но она увидела, как напряглись его плечи. Его взгляд изменился: стал тяжёлым, почти обвиняющим. Точно так же он смотрел на неё в первый день их встречи — с болью и яростью, с недоверием и отчаянием. Шанталь поняла: он боится замкнутых пространств, и, видят боги, к этому явно причастен её отец. — Это единственный способ, — прошептала она, опускаясь рядом. — Ты ведь крупный… Нам нужно тебя спрятать, хоть ненадолго. — Шанталь протянула к нему руку. — Всего десять минут. Я открою верх, как только мы будем в фургоне. Обещаю. Он медленно выбрался из бассейна, вода стекала с него на пол, оставляя неровные следы. Шанталь помогла ему забраться в контейнер. Это было зрелище, от которого сжималось сердце — его сильное тело, свернувшееся в неудобной позе, как в гробу. Шанталь видела, как он подавляет желание вырваться, как борется с паникой. Когда он улёгся, она осторожно подняла боковую стенку и проверила замки. Дождавшись его кивка, Шанталь закрыла верх и с глухим щелчком замкнула все крепления. — Всё готово! — крикнула она через плечо, с трудом сдерживая волнение. — Забирайте груз… и выходим отсюда. Все четверо, включая надёжно закрытый контейнер, покинули стены МИЦа так же уверенно, как и вошли. Когда они оказались снаружи, в лицо Шанталь ударил ледяной ветер. Она едва не оступилась. Резкий порыв хлестнул по щекам, дождь лил плотной стеной. Леон первым забрался в кабину фургона, за ним — его напарники. Шанталь уже взялась за дверцу, но тут же её захлопнула. — Я поеду в кузове, — бросила она, не желая обсуждать. Леон вскинул бровь, уже положив руки на руль: — Это не прогулка, Шан. Там сыро, темно и пахнет как в консервной банке. Тебе будет не слишком комфортно. — Сойдёт, — коротко ответила она. Шанталь отмахнулась. «Не слишком комфортно» для кого-то вроде неё — это выход в море при патологической боязни открытых водоёмов и неумении плавать; добавьте к этому шторм, и самоубийственная идея будет готова к реализации. Когда фургон тронулся, задняя часть кузова покачнулась и скрипнула. Шанталь, ухватившись за опору, сразу полезла к контейнеру. Слепо, на ощупь, она откинула крышку — верхнюю, как и обещала. Мгновение — тишина. Потом холодная, сухая рука коснулась её запястья. Осторожно, но твёрдо. — Всё в порядке, это я, — прошептала она, наклоняясь к нему. Свет из щели между дверями фургона едва касался её лица, но Айлон не нуждался в зрении. Он узнавал её по запаху, голосу, сердцебиению. — Пахнет дождём, — сказал он спокойно, будто комментировал незначительное изменение в погоде. — И давление упало. Будет шторм. — Да, — подтвердила Шанталь и вздохнула. — Кто эти мужчины? Кто тебе помогал? — Мой бывший, — нехотя призналась она. — Ты ему заплатила? — голос Айлона прозвучал с оттенком удивления. — Заплатила, — кивнула она, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась горькой. — Ты мне, знаешь ли, дорого обошёлся. Темнота в фургоне была почти непроглядной. Лишь редкие блики от фонарей или фар других машин скользили по стенкам, прорезая мглу короткими вспышками. Пальцы Шанталь подрагивали от нервного тика. Сейчас, в бездействии и ожидании, её паника достигла апогея. Она не имела ни малейшего представления о том, как заставит себя шагнуть на чёртову яхту и выйти в море. Мандраж нарушил тихий шорох — едва уловимый, но в напряжённой тишине фургона звучавший почти оглушительно. Айлон придвинулся ближе, и его пальцы скользнули по её запястью. Он притянул её руку к себе, и Шанталь на мгновение замерла, не понимая его намерений. Затем он наклонился, коснувшись кончиком носа её ладони, и глубоко вдохнул, впитывая её запах всеми фибрами. В темноте фургона его дыхание казалось громким, почти звериным. Шанталь даже показалось, что из его груди донёсся довольный рокот — низкий, вибрирующий, как у большого хищника. — Что ты делаешь? — прошипела она, резко дёрнув руку назад. Её страх был настолько всепоглощающим, что даже эта внезапная ласка не смогла пробиться сквозь стену паники. Она не понимала его действий, да и не хотела понимать — сейчас её мысли были заняты только одним: как пережить следующие несколько часов. — Хочу запомнить твой запах, — ответил Айлон, и в его голосе не было ни тени смущения. Шанталь хмыкнула, вспомнив его же слова о её отце. — Запах Лабержа будет сидеть в твоих печёнках до самой смерти, я полагаю. Айлон поморщился, и в темноте вспыхнули серебристые блики его глаз — холодные, почти нечеловеческие. — Тебе обязательно быть такой сукой? Раньше он не видел Шанталь такой. Её раздражение было новым, неожиданным. Но он чувствовал: это не злость. Это — страх. Её эмоции меняли химический состав воздуха вокруг. Страх имел запах. Он пропитывал её кожу, пульсировал в крови, и Айлон улавливал его — как акула улавливает в воде кровь. Фургон дёрнулся, затем резко остановился. Шанталь встрепенулась и тут же опустилась на колени, ухватившись за верхнюю панель ящика. — Давай, Айлон, потерпи ещё немного, — прошептала она, задвигая крышку над его головой. Где-то вдали отдавался шум волн — тяжёлых, непокорных, предвещающих бурю. — Слышишь? Мы почти на месте. Сейчас только погрузим тебя на яхту и отплывём подальше от берега… Шанталь усмехнулась, но в её голосе не было веселья. — Ну знаешь… если кто-то заметит девушку, которая проигнорировала штормовое предупреждение ради того, чтобы сбросить в воду контейнер в зоне видимости… — Она замолчала, представляя себе возможные последствия. — Скажем так, это вызовет вопросы у местной полиции. Понимаешь? И куда больше вопросов последует, если кто-либо увидит твою хвостатую сущность. — Спасибо, — его голос прозвучал едва слышным шёпотом, но в нём было столько болезненной благодарности, что всех морей мира не хватило бы, чтобы её измерить. Айлон смотрел так, будто Шанталь была сошедшей с небес богиней. Его богиней, на которую он готов был молиться до скончания своих дней. Когда крышка ящика со скрежетом встала на место, закрывая его сверху, как крышка гроба, Айлон не шелохнулся. Темнота сжалась, став абсолютной. Пространство сузилось до предела, и всё, что у него осталось, — слух, обоняние и дыхание. Под шум открываемых задних дверей и лёгкую вибрацию фургона, вызванную движением, он почувствовал резкий контраст запахов. Плотные пары пластика и металла, так долго сопровождавшие его в лаборатории, отступили. В нос ударил прохладный аромат дождя, острое электричество разрядов в воздухе и, сильнее всего, — солёный привкус океана. Море. Настоящее. Не хлорированная вода бассейна. Не лабораторный резервуар. Свободное, живое, первозданное. Айлон медленно вдохнул, позволяя себе забыться в этом запахе. Он знал, что свобода где-то рядом. Она была буквально в метрах от него, за стенками этого узкого гроба. Его тело находилось взаперти, но инстинкт уже расправлял крылья. Снаружи, закутавшись в мокрый насквозь бомбер, Шанталь шагала за мужчинами к причалу. Она втянула голову в плечи и спрятала нос в воротник, но это не спасало — холод пробирал до костей. Дождь стал злее, тяжелее, почти ледяным. Капли падали с такой силой, что отскакивали от деревянного настила, оставляя после себя разлетающиеся брызги. — Скажу как есть, — голос Леона прорезал завывания ветра. Он прикрикнул, перекрывая грохот волн. — Это отбитая нахрен идея. Я тебе крайне не советую выходить в море. Просто, блядь, посмотри на это! Он резко указал рукой в сторону воды — и вправду, картина была устрашающая. Океан бесновался. Гребни волн хлестали пирс, белая пена срывалась в воздухе, словно кто-то взбивал её в бешеном миксере. Шанталь не подняла головы. — Грузите, — настояла она, оставляя за собой последнее слово. Этого оказалось достаточно, чтобы двое мужчин без дальнейших возражений приступили к работе. Один шагнул на палубу качающейся яхты, ухватившись за поручень, второй осторожно подталкивал контейнер сзади. Оба работали слаженно, понимая, что любое неловкое движение может опрокинуть ящик или повредить его содержимое. А Шанталь смотрела. И ждала конца. Конца этого дня. А может, и своего собственного конца — в буквальном смысле. Руки замёрзли до покалывания, но она всё равно расстегнула молнию на поясе, подняла край бомбера и вытащила из клатча плотный полиэтиленовый пакет. Внутри — скрученная резинками пачка наличных. Шанталь подошла к Леону и молча вложила ему деньги в руку. — Ты можешь быть свободен, — сказала она так же сухо, как и раньше. — Всё, что касается брака, обсудим на днях. Леон взглянул на неё, прищурившись, и затем усмехнулся. Не злобно. Даже с тенью восхищения. — А ты оптимистична, — прокомментировал он, слегка мотнув плечом в сторону бушующего океана. Шанталь усмехнулась в ответ, искренне. Первый раз за весь вечер. Прядь мокрых волос липла к щеке, и она смахнула её пальцами, в которых до сих пор сохранялась дрожь. — Боишься, что помру раньше времени? — спросила она, не скрывая иронии. — Как мило. Леон ничего не ответил. Пожав плечами, он убрал деньги в карман куртки и махнул рукой своим людям, разрешая вернуться к фургону. Когда огни автомобиля скрылись за поворотом, Шанталь осталась одна. Абсолютно одна — перед лицом разбушевавшегося океана, с трясущимися руками и давящей тяжестью ответственности. Она сделала несколько неглубоких вдохов, пытаясь обуздать панику, застрявшую где-то между диафрагмой и горлом. Воздух был плотным, пах дождём, солью и электричеством. Маяк вдали вспыхнул, и его круглый свет прошёлся по причалу, на миг остановившись на ней. Она вздрогнула, словно кто-то направил на неё прицел снайперской винтовки. Шанталь машинально отступила на шаг назад и тут же одёрнула себя. Внутренне сжавшись, она шагнула вперёд — на раскачивающуюся палубу. Дощатое покрытие мокро скрипнуло под её весом, и яхта качнулась, неохотно принимая свою гостью. Судно оказалось приличным. Без излишеств, но ухоженное: белый корпус, тёмное дерево поручней, не из дешёвых, но и не кричащее о богатстве. Единственное, что выделяло яхту среди других, — это полнейшее безумие, с которым она собиралась выйти в шторм. Шанталь тяжело опустилась на колени, пальцы дрожали. Колени предательски подгибались, и каждый шаг давался с усилием. Она нашарила под сиденьем спасательный жилет, накинула его на себя и с трудом затянула ремни. Оранжевый цвет казался неуместно ярким в этом сером свинцовом пейзаже. Она прошла по мокрой палубе к носу, где остался контейнер. Сквозь рёв ветра и стук волн было слышно её дыхание — прерывистое, рваное. Она опустилась перед контейнером на колени для лучшей устойчивости. Замки под её пальцами поддались не сразу — кожа соскальзывала, ладони дрожали, но в конце концов Шанталь ослабила крепления и приподняла крышку. — Пока не высовывайся, — быстро предупредила она. Голос был сиплый, но твёрдый. — Я просто… открыла тебя. На всякий случай. Если что, сразу ныряй. Понял? Она не успела дождаться ответа. — Мисс! — голос за спиной прозвучал резко, как выстрел. Шанталь вздрогнула и рывком обернулась. На пирсе стоял человек. Ветер сдувал с него капюшон, и по форме можно было понять— береговая охрана. Лицо мужчины скрывал дождь, но голос был ясен. — Сойдите на землю! Немедленно! Это опасно, штормовое предупреждение действует по всему побережью! Шанталь вцепилась в край контейнера, её пальцы побелели от нажима. Грудь сжалась. Страх накрыл второй волной — но не тот, животный, из-за океана. Этот был логичный. Рациональный. Страх, что она не успеет. Что Айлона могут заметить. Что всё разрушится. Охранник снова шагнул вперёд, и это стало спусковым крючком. Шанталь резко бросилась к штурвалу. Движения были хаотичны, но сработали: она повернула ключ — мотор ожил, захрипел и завёлся. Она бросила взгляд назад — мужчина уже направлялся к трапу. — Нет! — закричала она, поднимая швартовы и отпуская их за борт. Лодка качнулась. Отдала трап. Яхта, будто почувствовав её решимость, тронулась с места. — Простите, — прошептала Шанталь, не оборачиваясь. Шторм был уже здесь. Небо гремело, ветер вгрызался в уши, а волны набегали на корпус с глухим, тяжёлым звуком. Лодка качалась из стороны в сторону, угрожающе наклонялась, но пока держалась. Шанталь вцепилась в штурвал, и пальцы срослись с ним. Руль дрожал, как в лихорадке. — Пожалуйста, пожалуйста, — повторяла она, не отдавая себе отчёта, к кому обращается. К богу? К морю? К самой себе? С каждой секундой страх рос, становился осязаемым. Он сидел в груди, под рёбрами, как нечто чужеродное, взбивающее кровь. Всё её тело хотело развернуться, бросить всё, швартоваться обратно. Но разум — или, возможно, что-то глубже, — знал: назад пути нет. Шанталь сделала этот выбор сознательно. Потому что должна была. Потому что не могла иначе. Яхта продолжала раскачиваться на поверхности разъярённого океана. С каждым новым порывом ветра судно всё сильнее заваливалось на борт, и с каждым ударом волны Шанталь чувствовала, как палуба уходит у неё из-под ног. Берег остался далеко позади. Его больше не было видно — он исчез за стеной ливня и брызг. Только вода и небо, спаянные в одно свинцово-серое целое. Внезапный рывок, особенно сильный, бросил яхту набок. Судно на мгновение застыло, накреняясь, а потом тяжело опустилось обратно. Шанталь не выдержала. Она вскрикнула, и звук собственного голоса оглушил, дал пощёчину, отрезвляя. В следующий миг она бросила штурвал, совершенно инстинктивно, и осела на пол, хватаясь за всё, что попадалось под руки. Шанталь поползла на четвереньках к выходу из рубки, сквозь ветер, треплющий волосы и одежду, и, прижимаясь к полу, выскользнула наружу. Руки скользили по мокрому металлу, колени сдирались о палубу. Она хваталась за поручни, тросы, всё, что хоть как-то держалось, лишь бы не уйти под воду со следующей волной. Наконец она добралась до ящика. Колени подогнулись, сердце стучало так, что готово было проломить рёбра. Пальцы цеплялись за мокрую крышку. — Всё, — закричала Шанталь, сбрасывая её с усилием. — Ты в безопасности. Айлон приподнялся на локтях, ловко отстегнув боковую крышку контейнера, и осмотрелся. Его взгляд горел неприкрытой энергией, нотка недоверия всё ещё теплилась в нём, оставив отпечаток навечно, но благодарности и предвкушения в нём было больше. Он готов был рвануть в любой момент, и Шанталь была уверена, что он так и сделает, но… — Ты не доплывёшь до берега, — констатировал Айлон, когда яхту тряхнуло с новой силой. Он притянул Шанталь к себе, прижимая её к палубе и удерживая на месте, чтобы она не сорвалась в воду. Очередная волна обдала их холодной влагой, и глаза Айлона прикрылись от нескрываемого удовольствия, в то время как взгляд Шанталь выражал чистый животный страх. — Мне не нужна свобода ценой твоей жизни, — прорычал он ей в ухо. — Чем ты вообще думала?! Яхту продолжало нещадно швырять на волнах. Она скрипела и дрожала, как живая, борющаяся за свою последнюю дыхательную паузу. Ветер гудел, срывая капли с тросов и швыряя их в лицо. Палуба была мокрой и предательски скользкой. Шанталь поскользнулась, едва не упав, и только чудом вцепилась в металлический поручень, холодный и выскальзывающий из рук. Сердце стучало в горле, дыхание сбивалось, превращаясь в короткие судорожные вдохи. Одежда прилипла к телу и промокла до нитки, став тяжёлой и усложняя любое движение. Паника внутри нарастала, как прилив — не резким взрывом, а липким удушающим накатом. Но за страхом пришло и странное оцепенение. Мозг отказывался воспринимать реальность, оставляя Шанталь лежать, как парализованную, и вжиматься лицом в мокрую палубу. — Следующая волна станет последней для этой яхты, — сказал Айлон как можно спокойнее. — Здесь опасно оставаться. Даже если мы закроемся в рубке, яхту перевернёт, но прежде чем она вместе с нами пойдёт ко дну, мы получим несовместимые с жизнью травмы. Ты-то уж точно. — Это не успокаивает, знаешь ли, — с трудом выдавила Шанталь, заикаясь на каждом слове. Зубы выбивали дробь, губы дрожали. — И не должно, — резко ответил Айлон, повысив голос, чтобы пробиться сквозь шум шторма. — Я говорю тебе, что надо покинуть яхту. Сейчас. Это ради твоей безопаснос… Он не успел закончить. Её крик прорезал бурю, как лезвие ножа — громкий, отчаянный, полный ярости и страха: — Нет! Айлон замолчал. На мгновение даже ветер показался тише. Шанталь стояла на коленях, шатаясь и беспомощно хватаясь за леер. — Это мой дом, — напомнил Айлон, протянув руку в сторону бескрайних, враждебных вод. Они простирались, насколько хватало взгляда — чернильно-чёрные, беспокойные, живые. Поверхность бушевала под ударами ветра. Шанталь машинально проследила за его жестом… и ещё сильнее вцепилась пальцами в край поручня, тяжело втянув воздух. Берег исчез. Ни тени земли, ни горизонта. Кругом только темень, холод и мокрая пустота. Паника, на мгновение отступившая, вновь сдавила горло. Шанталь лихорадочно пыталась вспомнить, с какой стороны оставался берег, но осознание того, что она не знает, породило внутри вакуум — удушающий, липкий страх неизвестности. — Будет довольно негостеприимно, если я позволю тебе здесь умереть, не думаешь? — продолжил Айлон с лёгкой насмешкой. Но тонкие попытки пошутить не обманули её. Ни спокойствие в его голосе, ни лёгкий изгиб губ не достигли цели. Шанталь смотрела на него с животным страхом, будто впервые осознала, насколько они разные — не только физически, но в своей сути. Когда Айлон потянулся и коснулся её руки — осторожно, но настойчиво, — в Шанталь что-то надломилось. Вместо ступора в ней вспыхнуло сопротивление. Руки, до этого обессилевшие, вдруг ожили. Мышцы, замёрзшие от холода и страха, сжались в бессознательной борьбе за жизнь. — Не смей ко мне прикасаться! — выкрикнула она, почти срываясь на визг. Пальцы вцепились в леерное ограждение так сильно, что побелели костяшки. Она упёрлась ногами, прижавшись к металлической опоре, будто это могло остановить и бурю, и Айлона. — Неужели я умру вот так? — добавила она почти шёпотом, больше для себя. Голос дрожал, взгляд метался между тёмными волнами. Безысходность нависла над ней, как водяная туча. Там, под водой, скрывалась бездна, и даже само её воображение отказывалось рисовать, что может быть внутри. — Не сегодня, — твёрдо уверил Айлон. Улыбка мелькнула на его лице, как вспышка молнии — коротко и дерзко. В следующий миг он обвил рукой её талию. Холодная ладонь сомкнулась у неё на боку, и она не успела ни вырваться, ни вскрикнуть. — Здесь рядом есть грот. Задержи дыхание секунд на двадцать. Мы нырнём под воду и выплывем в безопасном месте. Шанталь ни черта не поняла. Или не успела понять. Мгновение — и ледяная масса воды захлестнула её сверху, обволакивая и втягивая внутрь. Все звуки исчезли. Удары волн, крики ветра, голос Айлона — всё утонуло в глухой, вязкой тишине. Её уши заложило, череп сдавило изнутри, дыхание вырвалось в невольном пузыре. Глаза не различали ничего — повсюду непроглядная тьма. Сердце колотилось в груди с бешеной силой, тело дёргалось в панике, искало воздух, спасение, но рядом была только крепкая рука Айлона, утягивающая её всё глубже под воду.