Объект

Две недели превратились в липкий, удушающий кошмар, от которого не получалось проснуться. Лёд в глазах отца. Ослабшая мать. Палата интенсивной терапии, куда Шанталь тащила себя каждый день. Желудок сводило так, что вся еда становилась врагом. Сигареты и пиво — единственное, от чего её не выворачивало. Здоровый, крепкий сон остался только в воспоминаниях. Чтобы провести ночь, проваливаясь в дыру забытья, приходилось напиваться до отключки. Дни сливались в серое, паскудное месиво. Шанталь уже не знала, понедельник сейчас или воскресенье, и ей было плевать. На работу выходить перестала, отвечать на звонки — тоже. Она разлагалась — и внутри, и снаружи. Про Айлона старалась не думать, но мысли всё равно находили дорогу — медленно, мучительно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины. Стоило только представить, что он ждёт её, а она до сих пор не пришла, — и внутри всё опускалось, становилось тяжёлым и пустым. Его терпение, наверное, уже на исходе. Может, и вовсе давно иссякло. Кто знает? Возможно, он вернулся к своей семье или нашёл себе пару. После всего, что ему пришлось пережить, он имел на это полное право. Совместного будущего у них всё равно не было и быть не могло. Им стоило сразу попрощаться. Раз и навсегда. Данное в порыве чувств обещание теперь стало отягчающим грузом, удавкой на шее. Шанталь уже не видела в этом смысла и была уверена, что Айлон чувствует то же самое. Она придвинула переполненную пепельницу и закурила, уставившись в серый потолок. Вставать с постели? Зачем? Мир за пределами этой комнаты умер для неё. Дом пропитался дымом, стены стали липкими от никотина. Ей было плевать. Внутри всё горело ненавистью — к себе, к дому, к воздуху, который приходилось вдыхать. Из вязкой, утомительной тишины вырвал стук в дверь — наглый и бесцеремонный. Такое себе мог позволить только один человек, и Шанталь сразу поняла, что это Леон. Мобильник был затоплен в шторме и продолжал лежать бесполезным, высохшим мусором в сумке. И, очевидно, недожених упёрся в ту же глухую стену, что и все остальные, не имея возможности с ней связаться. С глухим стоном, не вынимая сигарету изо рта, Шанталь поднялась с кровати. Каждое движение отдавалось в теле ломотой. Она побрела в коридор, и когда дверь распахнулась, солнечный свет ударил в глаза так, что захотелось взвыть от яркости. Леон, как всегда, выглядел так, будто сошёл с витрины дорогого бутика. Сегодня весь в белом: белые брюки и белая рубашка, расстёгнутая на несколько пуговиц у горла. Медно-рыжие волосы и лёгкий загар подчёркивали его нарочитый образ. Он был до раздражения безупречен. Но ухмылка, которой он поприветствовал Шанталь, дерзкая и наглая, почти насмешливая, обнажала его настоящую, грязную суть. — Я зайду? — спросил он и, не дожидаясь приглашения, шагнул внутрь. Шторы были задёрнуты, в комнатах стоял душный полумрак, пропахший табаком. Леон задел носком ботинка пустые бутылки, стоявшие у двери, и они с глухим грохотом покатились по полу. — Что за… — хмыкнул он, щёлкая выключателем, чтобы зажечь свет. — Разуваться не буду. Шанталь равнодушно пожала плечами и, не оглядываясь, вернулась в спальню, тут же рухнув на кровать. Леон, не раздумывая, пошёл следом. — Что с тобой? И с этим домом? — Его взгляд скользнул по разбросанным окуркам и пустым банкам. — Ты решила превратить наше уютное гнёздышко в свалку? — Моё гнёздышко, — поправила Шанталь, даже не поднимая головы. — Ещё недавно тут жил и я, — бросил Леон. — Теперь нет. — Шанталь закурила новую сигарету и с наслаждением выдохнула дым в его сторону. — Терпеть не могу, когда ты куришь. — Терпеть не могу, когда ты ведёшь себя так, будто тебе здесь рады, — парировала она. — Зачем пришёл? Леон опустился на край кровати, ухватил её ноги и уложил себе на колени. Его пальцы скользнули по её голени, а на лице мелькнула хищная ухмылка. — Забыла, что такое бритва? — Леон, иди на хер, — прошипела Шанталь. — Мне нужны деньги, — напомнил он. Шанталь закатила глаза и звучно вздохнула. — Моя мать в больнице. Отец меня ненавидит. — А какое отношение это имеет ко мне и к нашему уговору? — поинтересовался он обманчиво мягким голосом. — Сейчас не самое удачное время. — Удачнее не найти, — надавил Леон, — а вот если я проебусь с долгами, тогда оно станет неудачным. Шанталь резко, почти истерично рассмеялась. — Думаешь, меня это волнует? — Она толкнула его пяткой в грудь, вырывая ноги из его мерзких лап. — Я помог тебе, не так ли? — огрызнулся он, теряя самообладание. — Не задавал лишних вопросов и не подвёл тебя. — И я щедро заплатила, — настояла Шанталь. — Но ты обещала больше. — Леон оскалился. — Я не оставлю тебя в покое. И если тебе так дорога мать, то… — То что, сукин ты сын? — взорвалась Шанталь. — Проведаю её в больнице. Или подожду, пока она вернётся домой. Ей ведь теперь нельзя нервничать? — Я тебя убью, — вскрикнула она. — Но нервничать вовсе необязательно, да? — спокойно продолжил он, смакуя каждое слово. — Мы всегда можем её порадовать. Нашей свадьбой. Она ведь всё ещё без ума от меня, я уверен. — Какой же ты конченый. — Свадьба, — настоял Леон. — И как можно скорее. Ты поняла меня? Иначе я помогу твоей мамочке отправиться к ангелам раньше, чем этого захочет бог. — Ладно, — сдалась Шанталь. Она понимала, что это может и ей сыграть на руку. Если бы она не тонула в алкоголе, догадалась бы раньше. Маму эта новость действительно порадует. Что до отца — может, остынет. Всё уже сделано, и назад дороги нет.

~

Позитивный настрой исцеляет. Видит бог, ещё на прошлой неделе миссис Лаберж едва ли могла держать ложку, чтобы подкрепиться больничным супом. Теперь же она вела себя так, будто в ней открылось второе дыхание. Казалось, свадебная подготовка подпитывала её извне. Она была преисполнена счастьем не только за свою дочь, но и потому, что всё текло именно по её сценарию. Лучшего развития событий и не представишь. Шанталь умоляла мать не переутомляться, доверить хлопоты организатору и просто наслаждаться процессом издалека. Но миссис Лаберж и слышать об этом не желала. Для неё было не просто важно, а жизненно необходимо лично контролировать каждый этап. Выбор украшений для зала, схема рассадки гостей, ткань и крой свадебного платья, даже оттенок ленты на букете — всё «нуждалось» в её одобрении. В этом вихре приготовления она оставалась слепа к очевидному — к холодной натянутости между отцом и дочерью. Жерар, конечно, старался прятать свои эмоции за вежливой сдержанностью. Он понимал, что жена едва оправилась после болезни, и берёг её душевный покой. Но напряжение, стоявшее между ним и Шанталь, ощущалось физически. Нужно быть слепым либо нарочно отворачиваться, чтобы этого не замечать. Впрочем, оба варианта вполне подходили натуре миссис Лаберж. Когда с причёской и макияжем было покончено, настало время главного — облачения в свадебное платье. Шанталь втиснули в тугой корсет, который сжал её талию и рёбра, заставив задохнуться. Пышная юбка с тяжёлыми кольцами в подоле мешала даже просто переступать с ноги на ногу. Она взглянула на своё отражение и мысленно усмехнулась. «Баба на чайнике» — вот что первое пришло на ум. Такие платья она терпеть не могла. Никогда в жизни Шанталь не видела себя в этом пышном ужасе. Даже когда Леон сделал предложение несколько лет назад, она мечтала лишь о тихой, скромной церемонии. В её представлении идеальной была роспись в мэрии и белый брючный костюм — строгий, элегантный, лишённый этой вымученной «женственности», которую сейчас навязало платье. Миссис Лаберж поправила фату и улыбнулась: — Ты похожа на принцессу. Шанталь кивнула и натянула на лицо дежурную улыбку. Внутри всё протестовало против этого наряда, но видеть мать бодрой и сияющей — пожалуй, это действительно стоило мучений. В конце концов, это было самое малое, что она могла сделать для женщины, которую невольно довела до инфаркта. — Ты похудела… — Мать подошла ближе, и её голос стал почти заговорщическим. — Это из-за токсикоза? — Она наклонилась к уху дочери. — Вся эта спешка со свадьбой… Я скоро стану бабушкой, да? — Не хочу тебя разочаровывать, но нет, — отмахнулась Шанталь. — А когда? — последовал вопрос без паузы. — Тебе ведь уже почти тридцать. — Мне двадцать шесть, — вздохнула Шанталь, бросив раздражённый взгляд на корсет, который не позволял нормально вздохнуть. — Ну я и говорю, почти тридцать, — отрезала мать, не заметив сарказма. Она взяла дочь за руки, и её взгляд стал серьёзным, почти исповедальным. — Я очень хочу, чтобы ты испытала счастье материнства. Когда есть деньги и поддержка семьи — это ведь чудесно! У тебя ещё и жених красавец… Знаешь, я родила тебя рано, и твой отец был моей единственной опорой. Не буду скрывать, было тяжело, особенно с твоим здоровьем. Мои родители меня не поддержали, приходилось всё тянуть самой. Но всё равно я была так счастлива, что ты у меня есть. Она сжала руки Шанталь чуть крепче. — И я никогда не жалела об этом. Когда впервые берёшь своего ребёнка на руки… а если он ещё и от любимого мужчины… Это лучшее, что может случиться в жизни. Пойми, это то, ради чего стоит жить. Слова матери повисли и остались в воздухе. Шанталь знала, что сейчас правильнее всего было бы улыбнуться и кивнуть, но внутри у неё всё сопротивлялось — в этих мечтах, так нежно произнесённых, не было места её собственным желаниям. Всё слилось в какой-то бесконечный, липкий от жары и эмоций клубок. Шум, смех, голоса, стук каблуков, шелест платьев — всё проходило мимо. Кто-то подносил букет, кто-то поправлял подол, фотограф крикнул: «Сюда, пожалуйста, плечо чуть вперёд…» — но Шанталь реагировала лишь лёгким кивком или меланхоличной улыбкой. Лимузин, как белая консервная банка на колёсах, катился по городу, а за тонированными стёклами мелькали дома и лица прохожих. Фотосъёмка на фоне фонтана, несколько обязательных кадров с роднёй, вечно держащейся за бокалы шампанского, — всё это казалось чужим, ненужным спектаклем, в котором ей отвели роль без права на реплики. Она шла, садилась, поворачивалась, улыбалась по команде — и всё это время в голове была пустота. Не хотелось ничего — ни фотографий, ни поздравлений, ни даже смотреть на Леона, который идеально вжился в роль и чувствовал себя как рыба в воде. Шанталь очнулась только во дворце бракосочетания, когда гул голосов и торжественная речь регистратора вдруг прорвали её кокон. Уже во второй раз, чуть настойчивее, ей повторили: — Вы согласны? Похоже, первый вопрос утонул глубоко в мыслях. Она подняла глаза и встретилась взглядом с регистратором — недоумевающим в ожидании ответа. — Да… — произнесла Шанталь. Собственный голос показался чужим и непривычным, будто говорила не она, а кто-то, стоящий рядом. В зале раздались аплодисменты, а в следующее мгновение Леон поцеловал её с такой голодной жадностью, что, если бы она позволила себе завтрак, её непременно бы стошнило ему в рот. Когда он наконец отстранился, зал снова загудел, но Шанталь лишь натянуто улыбнулась. Она знала: ещё один такой «праздничный» поцелуй — и она сорвётся, забыв обо всех камерах и гостях. Празднование перенесли в один из самых престижных залов Сиднея — на верхнем этаже отеля с видом на гавань. Панорамные окна раскрывали картину, достойную открыток: яхты, играющие белыми парусами на солнце, и оперный театр, сияющий на фоне чистого голубого неба. Меню обещало гастрономический спектакль: устрицы из Тасмании, сашими из королевского лосося, мраморная говядина в соусе из красного вина, миниатюрные тарталетки с трюфелем. Официанты, одетые в чёрные костюмы и белые перчатки, двигались бесшумно и искусно. Шампанское «Krug» разливали так, словно это обычная газировка, а не жидкое золото по цене ювелирных украшений. Свадебный торт стоял на отдельном подиуме под мягкой подсветкой. Четыре яруса, украшенные съедобным золотом и сахарными цветами, были настолько тонкой ювелирной работой, что казалось, их срезали с живого куста. Шанталь почти не притрагивалась к еде. Она кивала, улыбалась, позировала на фоне цветочных арок и сверкающих бокалов, терпела вспышки фотокамер и бесконечные просьбы «ещё один кадр». Леон выглядел так, будто родился для подобных событий: безупречный костюм, галстук идеально завязан, ослепительная улыбка на месте. Он поднимал бокалы, общался с гостями и обнимал Шанталь при каждом удобном случае. Когда начался первый танец, он уверенно повёл её на залитый светом паркет. Музыка — нежная, с живым аккомпанементом струнного квартета, — разливалась по залу, а Леон двигался настолько отточено, что Шанталь на его фоне чувствовала себя хромой калекой. Ближе к вечеру, когда свет в зале стал мягче, а за панорамными окнами зажглись огни гавани, празднование окончательно перешло в фазу свободного веселья. Гости все перемешались: кто-то сидел за столами, болтая и смеясь, кто-то танцевал под лёгкий джаз в исполнении живой группы, а самые заядлые устроили импровизированную дегустацию у стойки с шампанским и десертами. Фотографы переключились на ловлю «атмосферных кадров» гостей, оставив жениха и невесту в относительном покое. Шанталь стояла чуть в стороне, машинально поглаживая ткань юбки, и впервые за весь день почувствовала, что на неё не направлено ни одно требовательное «улыбнитесь». Леон подошёл бесшумно, его рука скользнула ей на талию — уверенно, как всегда, будто это был не жест близости, а демонстрация права собственности. Он наклонился к её уху, и в его голосе звучала та же безукоризненная, чуть утомительная уверенность: — Мы можем позволить себе уйти. Слова упали в её сознание как ключ в замочную скважину. Шанталь вдохнула глубже, чем за весь день, и почувствовала — вот он, первый настоящий глоток свежего воздуха. — Отлично, — хмыкнула она, резко направившись к выходу. Леон догнал её в два шага. Его ладонь легла ей на локоть чуть сильнее, чем требовалось, пальцы раздражённо сжали руку. На лице же играла улыбка, адресованная уже не ей, а стоящему неподалёку отцу. — Не так демонстративно, моя дорогая, — прошипел он сквозь зубы, не меняя вежливого тона. — Мы должны попрощаться с гостями. Он развернул её к залу, и Шанталь в сотый раз ощутила себя куклой, которую аккуратно, но непререкаемо ставят на нужное место в витрине. Леон мягко повёл её обратно к ближайшей группе гостей, включив режим идеального хозяина вечера — уверенный и обходительный. Каждое рукопожатие, каждое «Спасибо, что пришли» звучало с его стороны так неискренне, что Шанталь едва удерживалась, чтобы не закатить глаза прямо в лицо очередной улыбающейся даме в вечернем платье. Всё это прощание походило на затянувшийся спектакль, из которого она мечтала вырваться ещё утром. Они зашли в лифт, и двери сомкнулись, отрезав гул зала. Металлические панели отразили их силуэты — он в безупречном костюме и она в пышном платье — две красивые обёртки. Леон резко шагнул вперёд, прижимая Шанталь спиной к холодной стене. Его руки скользнули вниз, сжимая её бёдра, и он уверенно втиснулся между ними. — Знаешь, — голос низкий, почти хриплый, — из-за твоего сволочного отношения я почти весь день ходил с эрекцией. Он наклонился ближе, до горячего дыхания на её шее. — И твой скверный характер заводит меня куда сильнее, чем твоя прежняя покорность. Я готов взять тебя прямо здесь, но… — он взял паузу, — могу подождать, если хочешь провести первую брачную ночь более… цивильно. Шанталь смотрела на него несколько секунд, не выказывая ни удивления, ни раздражения. И вдруг громко, звонко, почти истерично рассмеялась. Смех заполнил тесное пространство, отскакивая от металлических стен, и был таким непристойно искренним, что в нём не осталось ни капли светской сдержанности. — Блядь, — выдохнула она, продолжая смеяться. Отталкивать его не было нужды: Леон уже ослабил хватку, сбитый с толку такой реакцией. Глаза Шанталь блеснули дерзким, непредсказуемым светом. — Ладно. Забудем это недоразумение, — сказала она, отдышавшись, и похлопала мужа по плечу ровно в тот момент, когда лифт мягко остановился и двери разошлись. Она вышла в холл и направилась к выходу — быстро, уверенно, игнорируя то, как широкий шаг нелепо раздувает юбку платья. Леон, с лицом, в котором смешались злость и уязвлённая гордость, поспешил следом. — Ты издеваешься? — процедил он, увидев, как Шанталь подняла руку, чтобы остановить такси у парадного входа. — Умный пёс всегда помнит, где его место, — спокойно бросила она, доставая из миниатюрной белой сумочки пачку сигарет и зажигалку. — Вот и ты не забывайся. Леон резко схватил её за руку, разворачивая к себе. — Я не позволю так со мной разговаривать. — Руки, — ровно, но с явной сталью в голосе сказала она. — Говоришь, хочешь секса? — её тон стал ядовитым. Шанталь вытащила из сумочки плотную пачку купюр и с размаху бросила их ему под ноги. — Так иди и трахни кого-нибудь. Этого должно хватить. Следом, почти в ту же точку, упала зажжённая сигарета. Такси как раз притормозило у входа. Она села внутрь, захлопнула дверь, и машина мягко скользнула в ночной поток, оставив Леона стоять у дороги — с деньгами и дымящимся у ног окурком. — Куда едем, мэм? — спросил таксист, обернувшись через плечо. Шанталь даже не задумывалась над ответом. — Гавань в Дарлинг-Поинт, — сказала она, чётко и уверенно. Такси мягко выехало из-под освещённого навеса и влилось в густой поток вечернего Сиднея. Неон рекламы, огни витрин, блики фар — всё проносилось за окном, смывая из памяти излишне глянцевый блеск прошедшего дня. Закрыв глаза, Шанталь откинула голову на спинку и глубоко вдохнула. Какова была вероятность встретить его… спустя месяц молчания? В глубине души она сомневалась, что Айлон всё ещё ждал. И всё же — именно к нему вела её дорога. Странно, но даже при её страхе воды сейчас казалось, что только океан сможет дать ей покой. Его солёный запах, тихое покачивание, глухие удары волн о борт — всё это рисовалось в воображении как единственное место, где удастся успокоить нервы. Приехав, Шанталь молча расплатилась с водителем и, едва такси тронулось прочь, сбросила к чёрту неудобные туфли. Холод от влажного настила приятно коснулся ступней. Она с раздражением собрала подол тяжёлого платья в руки, чтобы оно не путалось под ногами, и решительно зашагала к небольшому домику у причала, за стеклянными дверями которого горел мягкий жёлтый свет. Влажный морской воздух сразу начал действовать на неё как лекарство: плечи постепенно опустились, дыхание стало глубже, а мысли, которые целый день летали в беспорядке, начали выстраиваться в ровные линии. Навстречу вышел мужчина лет шестидесяти с обветренным лицом и в поношенной капитанской кепке. Его взгляд мгновенно скользнул по её образу — растрёпанная фата, смятое белое платье, босые ноги. На лице мелькнуло неподдельное беспокойство. — Что-то случилось? — спросил он, нахмурив брови. В его голосе прозвучала настороженность, смешанная с любопытством: не каждый день увидишь одинокую босую невесту на ночь глядя. — Я в порядке, спасибо, — ответила Шанталь, делая шаг ближе. — Я бы хотела взять яхту в аренду. Он кивнул, всё ещё изучая её, будто пытался понять, шутка это или сумасбродство. — Можно ваши права, пожалуйста? Это было единственное, к чему Шанталь подготовилась сама, не полагаясь ни на кого: она достала из сумочки удостоверение и наличку, оставив их на стойке. Мужчина забрал у неё права и деньги, разложил на стойке какие-то бумаги и начал неторопливо заполнять их. Скрип ручки и мягкое жужжание кондиционера в будке были единственными звуками, пока он переписывал данные. — Здесь и здесь, — повернул лист, ткнув пальцем в два места. Шанталь взяла ручку. Расписалась быстро, размашисто, даже не вчитываясь в строчки — ей было всё равно, лишь бы выйти на пирс. Мужчина проверил подписи, снял копию прав, сделал несколько пометок в журнале и наконец отложил бумаги в сторону. — Всё готово, — сказал он и поднялся. Он снял с крючка на стене связку с одним-единственным ключом и небольшим поплавком в форме спасательного круга. — Пойдёмте, провожу. Фонари, равномерно расставленные вдоль деревянного настила, тянулись вглубь тёмной гавани; каждый из них обрамлялся ореолом золотистого света. В ночи мерно покачивались яхты — белые, тёмные, с отполированными бортами, которые порой стукались, едва задевая друг о друга. Мачты тонко звенели такелажем. — Вот она, — сказал мужчина, останавливаясь у стройного белоснежного корпуса. — Топливо полное, навигация в порядке. Он достал ключи и, чуть повернув их в ладони, протянул Шанталь. Металл был прохладным и показался ей неожиданно тяжёлым. — Удачи вам, мэм, — произнёс он. Чуть дольше, чем нужно, задержал взгляд, будто хотел спросить что-то ещё, но передумал. Шанталь кивнула, сжала ключи в пальцах и ступила на покачивающийся трап, впервые за весь день ощущая, что делает шаг туда, куда хочет сама. Стоило перешагнуть порог, и свет остался позади. Узкий проход вёл в рубку, где от нагретых приборов тянуло сухим, чуть металлическим запахом. Пол под ногами едва поскрипывал, и каждый шаг отзывался глухим эхом в корпусе. Где-то сбоку тикали часы; их размеренный ритм смешивался с плеском воды о борт. Шанталь опустилась в кресло капитана, чувствуя, как прохлада обивки пробивается сквозь ткань платья. Ключ лёг в замок с сухим, почти интимным щелчком, и после короткой паузы мотор загудел низким рокотом. Лёгкая вибрация прокатилась по корпусу, прошла через пол и стала тихо пульсировать под её босыми ступнями. Рука задержалась на штурвале. У неё не было ни намеченного маршрута, ни даже смутного представления, куда направляться. И всё же это не тревожило — наоборот, в этой неопределённости ощущалась свобода. Шанталь развернула яхту так, чтобы нос смотрел в плотную темноту за пределами гавани — туда, где цепочка фонарей обрывалась и начиналось ровное чёрное полотно океана. Это был тот самый курс, о котором они когда-то говорили с Айлоном: «Прямо от берега». Швартовы упали с причала, и яхта пошла вперёд. Сначала вода расходилась перед носом послушными, гладкими волнами, но стоило выйти из акватории, корпус начал мягко покачиваться. Иногда очередная волна поднимала судно, и в груди рождалось ощущение короткого, как вдох, полёта. Она остановила ход и вышла на палубу. Ночная влага липла к коже, а пышное платье, чужеродное здесь, вечно цеплялось за поручни и выступы. Подол задел металлический крюк у леерного ограждения — раздался тихий, хрустящий звук, и Шанталь почувствовала, как шов пошёл, оставив край юбки висеть неровной полосой. Она даже не взглянула вниз, лишь отдёрнула ткань и двинулась дальше. Фата мешала: путалась в волосах, хлестала по лицу при каждом порыве ветра. Одним движением Шанталь вытащила шпильку, и лёгкий тюль, подхваченный влажным потоком, вырвался из рук, уносясь куда-то в темноту за кормой. Шанталь молча проводила его взглядом, даже не пытаясь остановить. Лакированные волосы, уложенные утром в безупречную причёску, начали сдаваться. Солёная влага безжалостно разрушала укладку: завитки распрямлялись, пряди темнели и слипались в тонкие, тяжёлые сосульки, липнущие к щеке и шее. Шанталь не поправляла их — ей нравилось ощущение, что ветер и море делают с ней всё, что пожелают. Она опустилась на холодный палубный настил, неприлично задрав платье, и позволила ногам свободно вытянуться вперёд. Порыв ветра прижал ткань к коже, и влажная прохлада пробралась под подол. Зажав между губ сигарету, она щёлкнула зажигалкой; маленькое пламя на миг осветило её лицо, выхватив из тьмы блеск глаз и бледный овал щёк. Первой же затяжкой Шанталь впустила в себя тёплый, горький дым и закрыла глаза. Перед ней тянулась бескрайняя водная чернота — плотная, как бархат, и такая глубокая, что казалось, можно упасть взглядом в её толщу. Лунный свет скользил по гребням волн тонкими, ломкими штрихами и исчезал так же быстро, как рождался. Где-то далеко, на самом краю видимости, дрожала крошечная искра — то ли корабль, то ли обманчивое отражение. Шанталь думала о нём. О том, где он сейчас и как встречает этот час — спит ли в своей стихии под водой или, как она, смотрит на луну, вдыхая солёный воздух. Она гадала, что он чувствует и вспоминает ли её с той же острой тоской, с какой она, ночуя на этой яхте, вспоминала его.

~

Она сидела на палубе, поджав ноги, и неторопливо, почти механически, опустошала пачку сигарет. Огоньки тлели, гасли и падали за борт, растворяясь в темноте. Мотор молчал. Яхта покачивалась, убаюкивая её, а море ровно дышало внизу. Так Шанталь встретила рассвет — серо-розовый, влажный, в котором ночная тьма не исчезала, а лишь растворялась в растущем свете. Но вместе с солнцем пришло нечто куда большее. Точно по какому-то внутреннему, безошибочному расписанию, с первыми золотыми лучами появился он. Сначала — едва заметная тень в воде у борта, зыбкое, скользящее пятно. Потом он вынырнул — тихо, почти невесомо — и, подтянувшись на руках, закинул ладони на край яхты. Корпус чуть наклонился к нему, и этот крошечный, едва ощутимый жест заставил Шанталь вздрогнуть. — Ты здесь, — произнёс Айлон. Его голос был низким и мягким, с тем самым бархатным оттенком, от которого у неё начали дрожать колени. Шанталь печально улыбнулась. Уголки её губ дрогнули, но в глазах всё ещё висела тревога. Она не верила своим глазам. Руки сами собой потянулись к нему, желая поскорее коснуться. Стоило ощутить его физическое тепло — обрушилось чувство неловкости. Шанталь вспомнила, как выглядит: размазанный макияж превратил лицо в бледную маску с подтёками, платье — рваное, в пятнах соли и грязи, волосы сбились в спутанные мокрые пряди. И ещё — въевшийся в самое нутро запах табака, едкий, тяжёлый, как у случайных попутчиков в дешёвых портах. Ей стало стыдно. Но Айлон смотрел на неё так же, как и в их последнюю встречу. Только теперь во взгляде появилась тёплая, тихая тоска — та, что прожигает изнутри, не отпуская. Мог ли он и правда скучать? Или это всего лишь отражение её собственных надежд? Шанталь покачала головой, отгоняя наваждение. Он действительно был здесь, рядом, а не привиделся в горячке усталости. Губы невольно поджались, сдерживая дрожь. — Я же обещал, Шанталь, — тихо, но твёрдо повторил он. — Но… я всё равно боялась тебя не увидеть, — призналась она, и голос сорвался, надломился. — Да. — Айлон кивнул медленно, с той же печалью в глазах. — Я тоже. Шанталь вдохнула глубже, с трудом выравнивая дыхание. — Ты… ты сможешь сюда подняться? — спросила она, и в её голосе скользнула робкая, почти детская радость. — Нет, — он улыбнулся чуть шире. — Давай лучше в грот, я покажу дорогу. — Хорошо, — сиюсекундно отозвалась Шанталь. Она бегом направилась в рубку, но по пути всё-таки заглянула в крошечную судовую уборную. Маленькое зеркало над умывальником выдало усталое, помятое отражение. На полочке — тюбик зубной пасты и новая, ещё запаянная в прозрачный пакет, зубная щётка. В груди потеплело от этой мелочи — мир решил напомнить, что он всё ещё может быть добр. Шанталь быстро ополоснулась холодной водой, смыла с лица солёные подтёки и чёрные разводы туши. Освежённая, она, спотыкаясь о полы платья, вернулась к штурвалу.

~

Айлон плыл впереди, опережая яхту примерно на пятьдесят метров. Он двигался легко и стремительно; мощный хвост оставлял за собой прозрачную дорожку в воде. Солнце скользило по этим колеблющимся струям, превращая их в мерцающую серебряную ленту, указывающую путь. Прямо — на линии горизонта, — из воды вырастала скала. Мрачная и величественная, она возвышалась над тёмной глубиной. Когда оставалось совсем немного, Айлон внезапно нырнул. Его хвост мелькнул напоследок, сверкнув чешуёй, и исчез в толщах воды. Шанталь вглядывалась в гладь воды с нарастающим напряжением, сердце её забилось быстрее… и на мгновение замерло. Он вырвался из-под волны так высоко, как живое воплощение легенды, и брызги, сорвавшиеся с его тела, вспыхнули в солнечном свете. Время в глазах Шанталь замедлилось: капли воды, как крошечные кристаллы, зависли в воздухе; мощный хвост переливался сотнями сияющих звёзд. Его тело было вытянуто, как струна, каждая мышца работала в идеальном согласии. Но лицо оставалось спокойным, безмятежным, с тем самым хищным оттенком уверенности, который всегда заставлял её сердце сбиваться с ритма. С лёгким изяществом Айлон вошёл обратно в воду и почти без всплеска исчез в глубине. Следующее мгновение — и он уже у борта яхты, держится за него сильными руками. — Бросай якорь, — сказал он, даже не переводя дыхания. Голос был твёрдым, но в нём чувствовалась заметная улыбка. — И снимай платье, дальше вплавь. И, ради бога, — угол его рта чуть дёрнулся, — не оскорбляй меня спасательным жилетом. Шанталь согласно кивнула и, разобравшись с якорем, прошла на корму. С раздражением принялась развязывать платье, но руки едва дотягивались до шнуровки на спине. Мерную тишину моря нарушил короткий, неуместный звук — зазвонил её новый мобильник. Она удивилась, что здесь вообще ловит сигнал, и, наклонившись к сумочке, вытащила его. На экране высветилось сообщение от Леона. Даже не открыв, она отбросила телефон обратно. — Угостишь? — усмехнулся Айлон, кивнув на пачку сигарет. Она достала две оставшиеся, прикурила обе и протянула ему одну, а последней затянулась сама. Оставив платье в покое, села на корму, свесив ноги в прохладную воду. Солёные брызги, поднятые лёгкой зыбью, щекотали ступни. В следующую секунду Айлон подплыл ближе и, чуть задержавшись, коснулся губами её колена. — Как свадьба? — спросил он, выпуская в небо кольца дыма. Шанталь хмыкнула и, проигнорировав вопрос, прищурилась: — Ну и кто тебя подсадил на сигареты? — Роза, — ответил он с теплотой. — Как она? Уволилась? — Старая проказница, — рассмеялась Шанталь. — Да, наконец-то вышла на пенсию. — Хорошо, — кивнул Айлон. — И всё же, как оно? — Он чуть наклонил голову в сторону её платья. — Ты говорила, это фиктивно. Зачем тогда весь этот… спектакль? — Мама попала в больницу, — тихо пояснила Шанталь. — Какой-то кретин из береговой охраны или полиции позвонил домой и сообщил, что моя яхта разбилась, а тело найти не могут. — Она нервно выдохнула, заново проживая тот день. — Ей всего сорок три, ещё молодая, но сердце слабое. Был инфаркт, реанимация. Две недели в больнице. А Леону срочно нужны были деньги, он начал давить на меня, шантажировать тем, что придёт к маме и заставит её волноваться. В итоге договорились сыграть свадьбу. Как мама узнала, тут же выписалась. Она без ума от этого кретина. — А ты? — спросил Айлон. — А я без ума от тебя, — ответила Шанталь, хотя это было и так очевидно. Пальцы машинально вернулись к смартфону, прокручивая его в ладони. Мысль, внезапно пришедшая в голову, показалась странной, но весьма навязчивой. — Сфотографируемся? — предложила она. — Просто… на память. Айлон лишь пожал плечами, но отказываться не стал. Легко подтянувшись руками к корме, он сел рядом с Шанталь и обнял её так естественно, будто делал это уже сотни раз. Их взгляды встретились. — Я в курсе, что такое селфи, — улыбнулся он. Шанталь тихо рассмеялась, включая фронтальную камеру, и выбрала ракурс. Но едва она зафиксировала взгляд на экране, как Айлон мягко коснулся её подбородка, повернул к себе и поцеловал, лениво, но уверенно проникая в её рот. На миг она забыла о телефоне, но снимок всё же успел сохраниться. Они сделали ещё пару кадров — по пояс, чтобы избежать ненужного компромата. Её ладонь скользила по его груди и прессу, оставляя на фото намёк на страсть. На одних Айлон облизывал её шею, на других — дерзко сжимал грудь в ответ на её прикосновения. — Для одиноких ночей в пустой кровати — самое то, — заметила Шанталь, удовлетворённо кивнув. Спустившись в воду, Айлон протянул руку за телефоном и, направив камеру на неё, с улыбкой сказал: — Давай, попозируй для меня. Она послушно поднялась, закинула ногу на выступ яхты, обнажив бедро, и дерзко улыбнулась — так получились единственные фотографии в свадебном платье, где её улыбка была искренней. Потом, задрав подол, она показала кружевные стринги и подвязки на бёдрах. — Да, мне нравится, — хмыкнул Айлон, и затвор снова щёлкнул. Вернув телефон Шанталь, он с лёгкостью запрыгнул обратно на корму, и его ладони мягко коснулись её плеч. — Я помогу, — сказал он, уже берясь за шнуровку. — Знаешь, — вздохнула Шанталь, — если представить, что это платье я надела для тебя, оно не кажется таким уж кошмарным. — Мне больше нравится думать, что для меня ты его снимаешь, — ответил он, коснувшись губами её шеи, а затем прошёлся по спине, оставляя тёплые поцелуи. — Я буквально сказала, что хотела бы стать твоей женой, — нарочито громко заметила Шанталь. — Я тебя услышал, — улыбнулся он, не останавливаясь, пока на ней не осталось лишь тонкое кружево белья и подвязки на бёдрах. Шанталь унесла платье в рубку, чтобы его не сдуло ветром, и вместе с ним оставила обручальное кольцо. Вернувшись, обняла Айлона за плечи и плавно опустилась с ним в воду. — Без слёз и истерики, — прокомментировал он. — Прогресс, полагаю. На удивление сердце билось ровно. Ни панической атаки, ни того животного страха, что всегда сжимал её при контакте с морем. Лишь прохладная ласка воды, солнечные блики на поверхности и тепло его тела рядом. Шанталь улыбнулась и поцеловала Айлона, обвивая его торс ногами. — Я так скучала, — прошептала она, едва касаясь его губ. — Я тоже по тебе скучал, Шанталь. Она таяла, когда он называл её по имени. Никто и никогда не произносил его так — мягко, низко, с едва уловимой хрипотцой, будто вкус этого слова был для него особенным. Шанталь могла слушать его бесконечно. Они не спешили. В поцелуях и тихих объятиях добрались до грота и опустились на тёплый, шероховатый пол, нагретый солнцем. Запах соли смешивался с ароматом его кожи, и это сводило с ума. Айлон прижался лбом к её лбу, задержал взгляд, а потом медленно отстранился. В его руках блеснуло жемчужное ожерелье. Он ничего не сказал — просто надел его на её шею, и холодные бусины легли на разгорячённую кожу. Шанталь провела пальцами по жемчугу, внимательно рассматривая. В её мире это был дорогой подарок, но она сразу поняла по его взгляду: за этим стоит нечто куда более глубокое, чем цена. — Ты сделал это для меня, — тихо произнесла она, всё ещё теребя ожерелье. — И для себя, — ответил Айлон. — На случай, если ты согласишься на это безумие. — Что? — её губы задрожали, а глаза защипало. — Что это значит? — Когда мы встречаем свою пару, мы обмениваемся жемчужными ожерельями, — объяснил он. — Ты не могла знать, поэтому я сделал всё сам. — Он протянул второе ожерелье и вложил его в её дрожащие руки. — Но ты говорил, что не сможешь меня полюбить, потому что я человек, — голос сорвался, во взгляде смешались боль и надежда. — А если после этого ты встретишь свою настоящую пару? Что тогда? — У меня было время подумать, Шанталь. — Айлон качнул головой, и в глазах его сияла твёрдость. — То, что я к тебе чувствую, это не про физиологию. Может, я просто неправильный, но мне всё равно. Я хочу, чтобы ты была моей. Человек или нет — неважно. Тоска по тебе за эти недели… она почти убила меня. Я люблю тебя. Ты нужна мне. Шанталь кивнула, пытаясь перевести дыхание. Осознание того, что он не просто ждал её, но и думал, тосковал, готовился к этой встрече, прорвалось в самое сердце. Эйфория поднималась изнутри, почти душила. Она подняла дрожащие руки с ожерельем, и, когда Айлон склонил голову, надела жемчуг на его шею. — Я тоже люблю тебя, — выдохнула она, сжимая его в объятиях. Айлон поймал её взгляд — глубокий, почти гипнотический, — и медленно провёл рукой по линии её спины, спускаясь ниже. — Ты моя, — сказал он тихо, но в этом прозвучала клятва. Он снова поцеловал её — без тени сдержанности, как целуют, когда сомнения сгорели дотла. Шанталь ответила так же жадно, вцепившись в его плечи. Бельё после купания было всё ещё влажным, и ткань приятно холодила кожу. Айлон раздвинул её бёдра, наслаждаясь видом. Прилипшее кружево идеально повторяло её интимные контуры. Он сглотнул, встречая взгляд Шанталь. Потребность обладать ею до потери пульса смешалась с желанием поклоняться ей, как богине. И одного правильного выбора в этой парадигме не существовало. Айлон не стал медлить. Его пальцы впились в тонкое кружево, резко стянув его вниз, и мокрое бельё соскользнуло с её бёдер, оставив кожу обнажённой и горячей. Он опустился между её ног, обжигая сбившимся дыханием, прежде чем прижался к ней ртом. Его язык скользнул между складок, раздвигая их, и первое же глубокое, влажное движение заставило Шанталь выгнуться. Он нашёл её клитор — набухший, пульсирующий, — и обхватил его губами, нежно посасывая, прежде чем начать водить языком кругами, то мягко, то резко, меняя ритм, чтобы она не могла предугадать следующий шаг. Каждое прикосновение било током, и её первый стон, низкий и сдавленный, прорвался сквозь зубы. Это стало лучшей наградой. Шанталь извивалась, задыхаясь, пока он вёл её по единственной и самой приятной дороге — к оргазму. Его язык продолжал ублажать её, то быстрыми мелкими движениями, то широкими и медленными кругами, задевая каждый нерв, каждую чувствительную точку. Шанталь дрожала, сжимая бёдра у его головы. Её дыхание становилось частым и прерывистым. Она уже была на краю, и он это знал. Скользнув руками вверх, Айлон накрыл ладонями её грудь, уделяя особое внимание соскам: сначала сжимал нежно, затем сильнее, заставляя их твердеть. Они перекатывались между его пальцев, такие же чувствительные, как и её клитор, и каждый круговой жест отзывался новым спазмом внизу её живота. Шанталь напряглась, непроизвольно сдавив бёдрами его голову, не давая ему оторваться, пока оргазм накрывал её губительной волной. Губы Айлона не отпускали, продолжая ласкать её, пока скромные всхлипы не превратились в дрожащие, громкие стоны. Только тогда он медленно отстранился. Его подбородок блестел от её кульминации, а в глазах горело удовлетворение — но явно не окончательное. — Это только начало, — прошептал он, прижимаясь к её уху. Айлон не заставил себя ждать. Одним резким толчком он вошёл до упора, заставив Шанталь вскрикнуть. Её внутренности сжались вокруг него, обжигающе тёплые, тугие, и он замер, наслаждаясь этим чувством. — Идеальная, — его голос был низким, хриплым от возбуждения, каждая буква пропитана животной страстью. Время потеряло смысл — остались только их дыхание, стук двух сердец и тихий, размеренный шум океана где-то в глубине грота. Этот ритм нарушали его низкие, сдержанные стоны, пробивавшиеся сквозь стиснутые зубы, и её — раскованные, громкие, которые он жадно впитывал, как музыку, созданную только для него. Каждый её вздох, каждый сорвавшийся стон казались божественной мелодией, что разливалась в его ушах и подстёгивала двигаться дальше, глубже, сильнее. Он чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг него, обволакивая и пытаясь удержать внутри. Губы Айлона приникли к её шее: он кусал нежно, оставляя алые отметины, а затем зализывал их горячим языком. Шанталь вздрагивала, её тело выгибалось, и она вскрикивала, когда он внезапно менял ритм, ускоряясь и вгоняя в неё себя с такой силой, что её мысли расплывались в тумане наслаждения. Его руки скользили по её телу — грудь, талия, бёдра — везде, где только мог дотронуться, сжимая, лаская, заставляя её кожу гореть. Он знал, как довести её до края, и делал это со сладостной точностью. Иногда он ускорялся до безумия, и её стоны отражались от каменных стен, возвращаясь эхом. В другие моменты — замедлялся, глубоко входя в неё и оставаясь там на долгие минуты, пульсируя внутри и давая ей возможность передохнуть. Шанталь таяла от этих пауз не меньше, чем от неистовых мгновений, ведь в них раскрывалась какая-то особая, трепетная нежность. Её пальцы блуждали по его мокрой коже, по крепким линиям спины, задерживаясь на плечах и впиваясь в них, когда новая волна страсти захлёстывала их обоих. Минуты складывались в часы, и они снова и снова находили друг в друге силы, чтобы продолжать. Сейчас, пока они были вместе, всё остальное перестало иметь значение.