Объект

Этот месяц вполне можно было назвать медовым, ведь так оно и было. Пустой и неуютный прежде грот — их грот — стал единственным местом, куда хотелось возвращаться. Снова и снова. Этот грот стал завесой, соединяющей в себе два сердца: одно — от океана, другое — земное. Шанталь постепенно принесла сюда всё, что делало жизнь удобнее. Под сводом пещеры стоял небольшой журнальный столик — на нём аккуратной стопкой лежали книги. Одни она выбирала для себя, другие — приносила Айлону. Чуть поодаль находилась походная горелка, рядом — сложены баллончики с газом. На железной поверхности время от времени шумно закипал котелок, и густой аромат свежесваренного кофе быстро наполнял пещеру. Несмотря на жару, Айлон полюбил кофе — терпкий, бодрящий, с лёгкой горечью. Шанталь делила с ним это новое пристрастие: теперь в их гроте всегда имелся термос и две кружки — простые, но ставшие символом их совместных утр. В центре пещеры надувной двуспальный матрас с несколькими комплектами белья превратился в их постоянное место отдыха. Поверх него лежало мягкое, пушистое покрывало, которое приятно согревало ночью, когда ветер, пробравшийся в расщелины, приносил прохладу с океана. Шанталь позаботилась и о большом количестве полотенец — они были разбросаны повсюду: сложенные стопкой у входа и оставленные рядом с матрасом, ещё влажные после купания. Каждый вечер они зажигали гирлянду, прикреплённую под самым сводом. Сотни крошечных лампочек, похожих на жемчужины, заливали грот мягким золотистым светом, который отражался на мокрых камнях и играл бликами на поверхности воды. Вдоль стен Шанталь расставила свечи: в маленьких баночках, в простых металлических подсвечниках и в старых бокалах. Когда все они горели одновременно, пещера превращалась в самую романтичную декорацию, которую только можно было представить. Особое место занимал старый плёночный фотоаппарат, который Шанталь привезла с собой. Она любила ретро, и Айлон, к её удивлению, тоже нашёл в этом очарование. В небольшом деревянном ящике лежала целая коллекция их снимков с полароида. Изредка приходилось возвращаться в город. Шанталь навещала мать, закупалась в магазине и возвращалась в грот. Её сумка всегда была полной: фрукты, шоколад, кофе с чаем, батарейки для гирлянды и новая пачка плёнки — всё, что стало их жизнью. Работа теперь казалась ненужной и бессмысленной. Шанталь не знала, как долго продлится её ремиссия. После свадьбы отец, наконец, соизволил поговорить с ней. Разговор вышел тяжёлым, почти формальным: он сухо, почти безэмоционально сообщил, что в её руках осталось не больше двух месяцев. Думать об этом было больно, но когда она снова встречалась с Айлоном, страх уходил. Она ни за что не позволила бы этой эмоции — тяжёлой, липкой, разрушающей — отравить их совместное счастье. Здесь, в гроте, каждый вечер казался праздником, каждое утро — подарком, а каждый снимок — доказательством того, что это не сон. Было уже далеко за полночь. Грот дышал тишиной, шуршали волны у входа, и редкие капли воды срывались со сводов, падая в лужицу где-то в глубине. Тёплый плед укрывал Шанталь почти до подбородка, а рядом, на матрасе, лежал Айлон. Он читал вслух, и страницы шуршали под его длинными пальцами. Голос у него был глубокий, спокойный, и каждое слово ложилось на неё тяжёлым грузом — слишком уж ироничным казалось совпадение: он читал о жизни и смерти, не зная, что последнее почти настигло её. — Смерти не следует бояться, ибо пока мы существуем — смерти нет, а когда наступает смерть — уже нет нас… — зачитал он. Шанталь почувствовала, как у неё свело горло, и невольно сжала плед пальцами. «Какая издёвка», — подумала она. Будто сама судьба смеялась над ней, подсовывая эти строки, зная, что она так и не решилась сказать Айлону правду. Шанталь понимала, что обязана сообщить. Но каждый раз, когда представляла, как его лицо изменится после её признания, язык попросту немел. Прежде чем он продолжил, Шанталь не выдержала: — Подожди… — её голос прозвучал тише, чем хотелось, но Айлон сразу оторвался от книги. — Какая у вас продолжительность жизни? — спросила она, стараясь, чтобы вопрос звучал нейтрально. — Вдвое больше, чем у вас. Шанталь нервно усмехнулась, хотя сердце сжалось: — И тебя не отталкивает тот факт, что я умру раньше тебя? Намного раньше. Даже если брать в расчёт только старость. А ведь есть ещё болезни и несчастные случаи. Что, если… ну, не знаю… завтра по пути к тебе меня собьёт машина? И всё. Айлон медленно закрыл книгу, положил её рядом и посмотрел на неё так внимательно, что Шанталь стало не по себе. — Это не имеет никакого значения, — сказал он спокойно. — Важно лишь то, что у нас есть сейчас. Каждая проведённая секунда с тобой, Шанталь, стоит десятков лет без тебя. Он наклонился ближе, коснулся её щеки, и на лице появилась лёгкая улыбка: — Но всё же поглядывай по сторонам, когда будешь переходить дорогу. Шанталь выдохнула. Её горло саднило от несказанных слов. Она смотрела на него и понимала: в этот миг признаться было проще всего. Вот он — момент. Но язык снова не слушался. Всё, что вырвалось из неё, был тихий смех, в котором спрятались слёзы.

~

Следующие два дня оказались для Шанталь самыми мучительными. Она беспокойно бродила по гроту, то прикасаясь к шероховатой стене, то бездумно рассматривая линии раковин, оставленных Айлоном. Слова, которые нужно было сказать, вертелись в голове, но каждый раз застревали в горле. Стоило лишь подумать о признании, как поднималась волна слабости. Болезнь прогрессировала быстрее, чем она была готова признать. Казалось, никаких четырёх недель и в помине не осталось. Тошнота накатывала приступами, силы покидали тело, и всё чаще Шанталь оставалась на надувном матрасе, завернувшись в плед. За завтраком — если так можно было назвать жалкую попытку проглотить кусочек багета — её скрутило так, что едва удалось сдержать рвоту. Шанталь отвернулась, притворяясь, что рассматривает колышущиеся в воде водоросли у входа в грот, и сжала губы, чтобы не издать ни звука. И тогда в голове впервые прозвучал страшный вопрос: стоит ли вообще говорить? Для чего? Она всё равно умирает. Что даст признание? Это лишь обрушит на Айлона тяжесть, а последние дни превратятся в бесконечную муку ожидания конца. Шанталь взглянула на него украдкой — на его живые, сияющие глаза, на улыбку, в которой никогда не было усталости, на плавное движение рук, и тяжело вздохнула. Может быть, молчание — единственное, что она ещё могла подарить ему. — Объяснишь, что происходит? — тихо спросил Айлон. — Не знаю, — соврала Шанталь, закрыв лицо руками. — ПМС, наверное. Айлон вскинул бровь. В его глазах — блеск настороженности и лёгкой досады: он пытался на ходу раскладывать по полочкам незнакомое слово, вытаскивая из памяти всё, что слышал от неё о человеческом теле. — Ничего серьёзного, — поспешила пояснить она, не отрывая взгляда от каменного свода. — Просто… в такие моменты бывает, что накатывает слабость. Но Айлон не удовлетворился её объяснением. Он скользнул ближе, его хвост с тихим всплеском задел воду, и прохладные капли осыпали её ноги. — Почему? — Он не собирался довольствоваться туманными ответами и стал настойчивее. — Я хочу знать обо всём, что касается тебя. Шанталь вздохнула. Объяснять простые, естественные для человека вещи существу, рождённому в океане, было неловко, и она не хотела вдаваться в подробности. — Так устроены женщины, — наконец произнесла она. В его глазах мелькнуло понимание, и он тихо пробормотал: — Кровь. Раз в месяц. — Да, — нехотя подтвердила Шанталь. — Но перед этим часто бывает плохо. Он задумался, чуть склонив голову набок, и в этой задумчивости было что-то пугающе детское: жажда понять и безжалостная прямота. — И когда это было в последний раз? — спросил он, уже складывая в уме картину, которая начинала казаться тревожной. Шанталь резко повернулась к нему, и глаза её сверкнули. — Прекрати, — прошипела она. На мгновение в гроте повисла тишина, прерываемая лишь размеренным плеском волн у входа. Айлон не сводил с неё взгляда, его губы чуть дрогнули, будто он хотел спросить ещё что-то, но сдержался. Он знал, что она врёт. Чувствовал это так же ясно, как чувствовал течение воды. Но почему — не понимал. Шанталь с усилием поднялась с постели — ноги были ватными, голова слегка кружилась. Она прошла к своей сумке, лежавшей в углу грота, где на ткани уже проступили тёмные разводы от постоянной сырости. Приложение с менструальным календарём зависло на некоторое время, но всё же прогрузилось. И там, словно насмешка, высветилось: «Задержка 8 недель». Шанталь вглядывалась в экран, не чувствуя привычного ужаса или хотя бы тревоги. В любой другой ситуации это было бы веской причиной, как минимум, сбегать в аптеку за тестом. Но сейчас эта мысль казалась нелепой. Секс с Леоном был больше полугода назад. Это уже в прошлом, почти в другой жизни. А с Айлоном… Она даже усмехнулась про себя. Он и человеком-то не был. Какая, к чёрту, беременность? Она провела пальцем по экрану и закрыла приложение. Наверное, её организм просто решил: раз конец близок, незачем тратить силы на лишнее. Зачем овуляции, зачем циклы, зачем продолжение рода, если само тело постепенно сдаётся? Это была холодная, пугающая, но в то же время до странного логичная мысль. — Посмотри на меня, — сказал Айлон уже жёстче, в его голосе не осталось той мягкой певучести, которая обычно убаюкивала. Шанталь медленно повернула к нему голову. Её взгляд был уставшим, затуманенным, но ни шага навстречу она так и не сделала. Она будто нарочно оставляла между ними пространство, которое нельзя было пересечь. — Что происходит? — надавил он. Его хвост нервно дёрнулся в воде, и на каменный пол брызнули капли. — И ответ «ничего» меня не устраивает. Она тяжело вздохнула, прошла к складному стулу и опустилась на него. Руки скрестила на груди, ноги вытянула вперёд, закинув их на маленький журнальный столик — её поза была демонстративно ленивой, но в этой показной небрежности чувствовалась защита. — Мой цикл сбился, — наконец произнесла она, понимая, что Айлон не отступит. — Такое случается. Его взгляд потемнел. — И как давно он сбился? — спросил он медленно, с нажимом на каждом слове. Шанталь вскинула руки в безнадёжном жесте. — Последний раз это было два месяца назад, — сдалась она. Молчание между ними загустело. Шум моря у входа в грот теперь звучал как глухой рёв. — И, судя по твоей реакции, это не есть хорошо? — наконец произнёс Айлон. Она молча пожала плечами, стараясь сделать вид, что это не имеет значения. — Это сложно, — добавила Шанталь, глядя мимо него, в тёмную гладь воды. — На это влияют разные факторы. Стрессы, например. Айлон склонил голову, и в его голосе зазвенел холод, от которого у неё побежали мурашки: — Или беременность. — Это бред, — выдохнула она и, чтобы скрыть дрожь, нервно усмехнулась. — Ты сам сказал, что бесплоден, пока не встретишь пару своего вида. И даже будь это не так, ты ведь не человек, Айлон. Это просто невозможно. Эмбрион бы не прижился. Он резко опустился под воду, исчез с головой, оставив на поверхности только круги. Шанталь смотрела, как они расходятся, и сердце её стучало всё быстрее, пока не услышала плеск: он снова вынырнул. Его лицо теперь было другим — не гневным, а растерянным, и от этого ей стало только хуже. — Это можно как-то подтвердить или опровергнуть? — спросил он, с трудом подбирая слова. — Да, — Шанталь сжала кулаки, чувствуя, как в горле встаёт ком, — но я даже смысла в этом не вижу, потому что такое невозможно, понимаешь? Её голос надломился, и она почти выкрикнула: — Что, блядь, родится? Я не могу забеременеть рыбой! Эхо её крика ушло вглубь грота, отражаясь от мокрых стен, и на мгновение ей стало стыдно за собственную грубость. Но слова уже вырвались наружу, и назад дороги не было. — Я не рыба, — резко огрызнулся Айлон. Его глаза сверкнули, хвост нервно ударил по воде, подняв брызги. — И ты, как морской биолог, об этом прекрасно осведомлена. Эти слова отзвенели в воздухе, тяжёлые, непривычные. Шанталь поняла — это была их первая ссора. Не просто колкость, не разногласие, а удар, от которого у обоих внутри что-то хрустнуло. Она сжала челюсти, глубоко вдохнула, пытаясь подавить дрожь в груди, и подошла ближе. Сердце колотилось, но отступить она не могла. Опустившись на колени рядом с водой, она осторожно протянула руку и взяла его ладонь. Шанталь ожидала, что он дёрнет руку и оттолкнёт её, но он не сделал этого. И его невидимое усилие — не уйти от её прикосновения — оказалось для неё дороже любого примирительного слова. — В одном я с тобой согласен, — сказал Айлон уже тише. В его голосе всё ещё ощущалась сталь, но поверх неё лежала ещё и забота. — Мы должны быть уверены. Потому что если это… если то, о чём я думаю, подтвердится, и если это может тебе навредить… Шанталь опустила взгляд. Его слова резали сильнее, чем остриё ножа. «Мне уже ничего не навредит. Я умираю». Ей хотелось выкрикнуть это прямо в его лицо, встряхнуть его, заставить услышать правду. Но горло сжалось, и слова застряли внутри. Она не могла. Не сейчас. — Я съезжу завтра в больницу, — выдохнула она наконец, делая вид, что это всего лишь формальность. — Хорошо? Её голос дрогнул на последнем слове, и Шанталь прикусила губу, надеясь, что он не заметил. Айлон внимательно смотрел на неё, не мигая. В его взгляде было слишком много: недоверие, тревога, желание защитить и — неотступное чувство, что Шанталь утаивает от него что-то важное. Но он промолчал.

~

Порой ожидание становится мучительнее самого приговора. В клинике репродуктивного здоровья оно обрело особую тяжесть — волнительную, натянутую, как струна, что вот-вот оборвётся. Всё вокруг вторило заботе и покою, но это был лишь тщательно продуманный антураж. На деле же никто не сопереживал, никто не разделял твоих страхов — каждый просто выполнял свою работу, а комфорт оставался декорацией. Нежно-розовые стены тянулись безукоризненно ровными линиями, свет был мягким и рассеянным, в вазах благоухали свежие лилии, играла ненавязчивая музыка. Казалось, что всё создавалось здесь для того, чтобы успокоить, отвлечь. Но Шанталь это не помогало — напротив, лишь подчёркивало, обостряло её внутренний диссонанс. Пальцы подрагивали, каждый вдох давался с усилием. Дома она уже сделала несколько тестов, и все без исключения показали положительный результат. В её ситуации — это был приговор. Шанталь решила не тянуть и сразу пройти УЗИ. Срок позволял. Но в груди копошился липкий страх: что именно покажет экран? Скорее всего — замершая беременность. Всё указывало на это. Такой эмбрион просто не мог быть жизнеспособен. Её разум цеплялся за это как за спасение, как за ещё одно объяснение слабости и постоянной сонливости. Когда её пригласили внутрь, Шанталь поднялась, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Она молча разделась и легла на кушетку, стараясь дышать ровно. Доктор привычным движением надела презерватив на датчик УЗИ, выдавила холодный прозрачный гель и ввела его внутрь. Шанталь краем глаза заметила экран, но тут же отвернулась. Она не хотела видеть пустоту или сгусток патологии, которым, как ей казалось, всё должно было предстать. Тишина в кабинете тянулась мучительно долго. Врач водила датчиком, что-то измеряла, вглядывалась в экран. Минуты становились вечностью, и у Шанталь закружилась голова. И наконец доктор заговорила: — Срок 10 недель и 2 дня, — произнесла она спокойным, почти монотонным голосом. — Всё хорошо. Сердцебиение ритмичное. Она развернула монитор к пациентке. — Вот, видите? Шанталь резко повернула голову и уставилась в экран. На чёрно-белом фоне светился маленький мигающий огонёк. Сердце. Настоящее, живое, бьющееся. — В смысле? — прошептала она. — Всё хорошо? — Да, — кивнула врач. — Через две недели вам нужно пройти первый скрининг. Хотите записаться у нас? Озноб прошёл по её телу, руки затряслись ещё сильнее. — Я не знаю, — выдохнула она. — Я… я не знаю. Доктор мягко посмотрела на неё поверх очков, с деликатным пониманием: — Если планируете прерывать, стоит поторопиться. Слова пронзили её холодом. Шанталь вышла из кабинета почти на автопилоте. Мраморный пол коридора сиял, администраторы вежливо улыбались, а через стеклянные двери в холле был виден оживлённый город, потоки машин, небоскрёбы, где-то вдали синела вода залива. Люди спешили, смеялись, сидели в уличных кафе с чашками кофе, обсуждали планы. А внутри неё билось ещё одно сердце.

~

К счастью или же к огорчению, говорить ничего не пришлось — Айлон всё понял по взгляду. Шанталь была растерянной, ошеломлённой и печально подавленной, когда вернулась в грот. Она избегала его взгляда. — Мне жаль, — наконец прошептал Айлон, нарушая тягостное молчание. Его голос прозвучал осторожно, будто любое неверное слово могло сломить её окончательно. — Если бы я только знал, что это вообще возможно… — Никто не мог этого знать, — выдохнула она, всхлипывая и поспешно отворачиваясь. — Что показала твоя диагностика? — Это было ультразвуковое исследование, — начала Шанталь, но почти сразу махнула рукой, понимая, что объяснять тонкости нет смысла. — Сейчас всё в порядке. Но я не знаю, что будет потом. — Это человек? — спросил Айлон, и, заметив, как резко дрогнули её плечи, поспешил уточнить: — Я имею в виду… ты видела его хвост или что-то похожее? Шанталь уставилась на него пустым взглядом. — Это эмбрион. Не человек и не русалка. Просто эмбрион. И на этом сроке они почти все выглядят одинаково. Айлон сжал губы, но не отступил: — Но всё же сейчас он здоров? Значит… есть вероятность, что он родится человеком? — С чего ты взял, что он вообще родится? — сорвалась Шанталь. Голос её дрогнул и сорвался на крик. — С чего ты взял, что я буду рожать?! Шанталь закрыла глаза и покачала головой. — Нет… Я не знаю. Я просто ничего не знаю. — Она опустилась на каменный выступ у стены грота, устало опустив плечи. — Мне очень страшно. К тому же последние месяцы я только и делала, что пила и курила. Айлон нахмурился, не до конца понимая смысл её признания, но уловил тревогу. — Это может… как-то навредить тебе? — Не мне… а ему. — Шанталь медленно положила ладонь на живот, пытаясь почувствовать крошечную жизнь внутри себя, но ничего не ощутила. Её лицо скривилось, будто от боли. — Есть вещи, которые нельзя делать во время беременности, особенно в самом начале. Я принимала лекарства, сильнодействующие. По сути, это всё равно что наркотики. Айлон нахмурился, замолчал на несколько мгновений, примеряя к себе её страх, прежде чем заговорил снова: — Я думаю, тебе не стоит так мучить себя, — тихо сказал он, стараясь придать голосу уверенность. — Это и мой ребёнок. А значит, у него есть защита… иммунитет ко многим вещам, даже к «сильнодействующим». Шанталь резко подняла глаза, сверкнув недоверием. — Что ты имеешь в виду? Айлон глубоко вдохнул, прежде чем ответить. Его слова шли неспешно, как течение подводной реки: — Самки русалок вынашивают дитя пятнадцать лунных месяцев, — начал он. — Им не приходится охотиться и вообще чем-либо себя утруждать. Знаешь, под водой растёт множество ядовитых растений. Они смертельны для других существ, даже для людей. Но не для нас. Будущие матери, чтобы скрасить скуку, употребляют это в пищу на протяжении всей беременности. Когда-то, много веков назад, это было священным ритуалом: таким образом укрепляли иммунитет будущего ребёнка ещё в самом начале. Но годы шли, взгляды менялись, теперь такие растения используются в качестве приятного бонуса. Во время беременности сильно снижается толерантность ко многим вещам, и самки могут приятно провести время, в отличие от всех остальных. — Он чуть улыбнулся, стараясь смягчить её тревогу. — Так что, возможно, твои «грехи» не так уж и страшны. Во всяком случае, для него. — Ты, блядь, серьёзно? — Шанталь почти задохнулась, когда понимание окончательно укоренилось в ней. Она знала, что и у человеческих женщин заметно снижается иммунитет, чтобы не отторгнуть плод в самом начале. Но использовать беременное состояние, чтобы упарываться дни напролёт, — это было немыслимо. — Почему нет? — спокойно отозвался Айлон, чуть склонив голову и удивляясь её бурной реакции. В его глазах не было насмешки, только искреннее недоумение. — И будущей матери хорошо, и ребёнку полезно. Всё же мы отличаемся, Шанталь, — мягко напомнил он. — Я не предлагаю тебе пойти и поставиться героином. — Айлон улыбнулся, встречая её очередной вопросительный взгляд. Он многого не знал о земном мире, но в то же время о некоторых вещах всё же был осведомлён очень неплохо. — Но ты можешь это сделать, и тогда, когда он родится, его тело будет невосприимчиво к наркотику. — Но ты ведь пьянел, когда… баловался алкоголем в лаборатории, — пробормотала она, пытаясь найти слабое место в его рассуждениях. — Ничего не понимаю. — Я был ослаблен, — мягко возразил он, не отпуская её взгляда. — Твой отец искусственно подрывал моё состояние. Ему нужно было наблюдать, как я восстанавливаюсь, как регенерируют мои клетки. Поэтому тогда любое вещество действовало на меня куда сильнее. Он поймал её руку, осторожно развернул и коснулся губами её кожи, поцеловав внешнюю сторону ладони. — Убери этот печальный взгляд. Что было, то было, — взмолился он. — Никак иначе я бы не встретил тебя. Всё остальное теперь не имеет значения. — Айлон… — прошептала Шанталь и вздрогнула, услышав, как предательски дрожит её голос. Слова застревали в горле, болезненно острые, чтобы так просто вырваться наружу. Невидимый дамоклов меч, месяцы висевший над её головой, наконец качнулся и вот-вот опустится, разрубив всё, что у них имелось. — Я не смогу родить этого ребёнка, — выдохнула Шанталь, — не потому, что не хочу… и не потому, что боюсь, будто он родится каким-то неправильным. Слёзы обожгли глаза, и она торопливо всхлипнула, пытаясь удержать остатки самообладания. Шанталь сглотнула, но горечь упрямо поднялась выше, перехватила дыхание. И всё же, собравшись с силами, она заставила себя продолжить: — Помнишь, я говорила, что часто болела в детстве? — Шанталь кинула на него взгляд, полный вины. — Я солгала, когда сказала, что теперь всё в порядке. Потому что ничего не в порядке, Айлон. Ничего. Губы дрогнули, сорвавшись в отчаянное признание: — Я больна. И я умираю. Слова ударили по гроту гулким эхом, и Шанталь обняла себя за плечи, пытаясь удержать внутреннюю боль крепкой хваткой. — Отец сказал… — Её голос снова сорвался. — Он сказал, что мне остался в лучшем случае месяц. И тогда наступила тишина. Айлон смотрел на неё, не отрывая глаз, и по его лицу невозможно было прочесть ничего — ни вспышки гнева, ни боли, ни даже обиды. Его взгляд был неподвижен и мёртв, как река Стикс, в которой не отражались ни звёзды, ни луна. Он походил на статую, каменное и бездумное изваяние, лишённое любых чувств. — Я не думала, что у нас с тобой всё зайдёт так далеко, — продолжила она, и каждое слово давалось с мучительным усилием, рвалось из самых глубин. — Не знала, что ты вообще захочешь встретиться со мной снова, когда я освобожу тебя. Ты ясно дал понять, что не сможешь меня полюбить, и я верила в это. Она замолчала на миг, с трудом сдерживая дрожь в груди, и затем, словно перешагнув через пропасть, выдохнула: — Тем не менее между нами оставалась… химия. Я не хотела отказываться от того, что было настоящим, только ради жалости, которую ты мог бы ко мне испытать. Голос надломился. — Ты и так отзывался о людях нелестно… — Шанталь глубоко вдохнула, но воздух вошёл неровно, рвано, и она приложила ладонь ко рту, чтобы сдержать рыдания. — Даже здоровые казались тебе слабыми. А я… Я не хотела казаться тебе дефектной. Не хотела быть ещё более слабой, чем ты и так меня видел. Мне жаль… очень жаль. Я много раз пыталась сказать тебе после того, как мы стали парой, но слова просто не находились. Её плечи мелко дрожали, и слёзы скатывались по щекам, не спрашивая позволения. С тихим плеском Айлон выбрался из воды. Движения его были плавны, почти бесшумны, и в этой мягкости чувствовалась сила — как у прилива, способного и ласкать, и в то же время сметать всё на своём пути. Он уселся рядом, протянул руки и осторожно заключил её в объятия. Всё, что он мог чувствовать, было только в его власти, в его руках, но ничего из этого не затронуло Шанталь. Инстинктивно он оберегал её от всего, даже от самого себя. — Успокойся, — прошептал он, коснувшись её виска поцелуем. — Каждая секунда, проведённая с тобой, стоит десятков лет без тебя. Помнишь? Ничего не изменилось. Не думай ни о чём, — попросил он, глядя в её глаза. — Пусть будет только «сейчас». А всё, что будет «потом»… оставь на потом. — Прости меня. — Тебе не за что извиняться. — Айлон покачал головой. Его лицо оставалось таким же непроницаемым, как поверхность моря перед штормом. — В том, что ты не смогла открыться мне сразу и довериться полностью, только моя вина. Он говорил спокойно, нейтрально, но внутри него разверзлась трещина. Боль обожгла его — не оттого, что Шанталь оказалась смертельно больна, и не от её слов, звучавших как приговор. Настоящая мука заключалась в другом: всё это время она жила рядом с ним, пряча в себе ужас и отчаяние, боролась одна. И он не заметил. Не защитил её. Не поддержал. — Дело не в том, что я не доверяю тебе, — возразила Шанталь, снова всхлипывая. — Потому что я доверяю. Я всегда доверяла. Айлон заключил её в объятия, прижимая к своей груди так осторожно, словно она была хрупкой раковиной, которую легко расколоть неосторожным движением. С тихим шорохом он улёгся на влажный каменный пол пещеры, устроив её голову у себя на плече. Его пальцы запутались в её волосах, скользили по прядям, желая навсегда запомнить их мягкость, а затем он глубоко вдохнул её запах — земной, тёплый, такой несхожий с холодной свежестью морских глубин. — Я люблю тебя больше всего на свете, — произнёс он низко и твёрдо, как клятву. — И мне плевать, сколько у нас времени. Я возьму всё, что нам отведено, до последней капли, до последнего вздоха.

~

Наслаждаться беременностью удавалось с трудом. Слишком много боли и усталости уже поселилось в теле Шанталь. Каждое утро приходилось встречать не с радостью будущего материнства, а с тихой, упрямой борьбой за ещё один день. Но постепенно появлялись странные, неожиданные привычки, которые помогали хоть немного облегчить это новое для себя состояние. Когда она согласилась попробовать сырую рыбу, сердце наполнилось брезгливостью — человеческая натура сопротивлялась. Но вкус оказался не таким уж чужим: нежный, прохладный, тающий на языке кусочек лосося не вызвал отвращения. С того момента Шанталь стала замечать, что организм сам подсказывает, чего ему не хватает. Она улыбалась, шутя, что их морской ребёнок требует своего рациона, ведь именно жизнь внутри неё, вероятно, настойчиво вытягивала омега-3 из каждой прожитой минуты. Теперь в их пещерном доме всегда присутствовала рыба — морской окунь, дорада, лосось. Айлон приносил её с охоты, иногда ещё живую, блестящую серебряными боками, и Шанталь аккуратно разделывала добычу, превращая её во что-то, напоминающее человеческую еду. Бывали дни, когда Айлон радовал её морскими гребешками. Тогда она растапливала в сковороде кусочек масла и добавляла густые сливки, чтобы приготовить для них двоих простое, но утончённое блюдо. Слабость, правда, не уходила. Тело оставалось тяжёлым и уставшим. Иногда казалось, что беременность не столько усиливала болезнь, сколько переплеталась с ней, делая дни тягучими, как густой мёд. Особенно днём, когда солнце высоко поднималось над океаном и лучи пробивались в грот, а Шанталь клевала носом и засыпала, завёрнутая в плед. Если раньше, чтобы восстановить силы, хватало шести часов сна, то теперь она спала вдвое больше. Двенадцать часов — целая половина суток — утекали сквозь пальцы, и это сводило с ума. Каждая минута, украденная сном, была оторвана от жизни. Оторвана от Айлона. Шанталь злилась на своё тело, на бессилие, на то, что не могла распоряжаться собственным временем. Каждый час, проведённый во сне, лишал возможности смотреть в его глаза, слушать его голос, чувствовать его прикосновения. Шанталь часто просыпалась в панике и хватала его за руку: — Я не хочу спать. Я хочу быть с тобой, — шептала она, но вскоре засыпала снова. В этих словах было столько боли, что даже бескрайний океан не мог её вместить целиком. Айлон всегда был рядом и держался удивительно стойко. Так, как не смог бы человек. В нём не было ни паники, ни резких слов, ни раздражения. Только спокойная забота и смирение. Терпение, которым он обладал, было чем-то поистине невероятным. Шанталь видела его усилия и всеми силами пыталась соответствовать, не позволять отчаянию захлестнуть её окончательно. Но это было мучительно трудно. Находиться рядом с ним стало сладкой пыткой: каждое прикосновение, каждый его взгляд дарили тепло, но тут же вонзали нож в сердце от понимания, что дни сочтены. Время стало врагом — жестоким, неумолимым, крадущим минуты и часы. Она пыталась держать себя в руках, но измученная нервная система и гормональные перепады, вызванные беременностью, делали своё дело. Слёзы приходили внезапно, без предупреждения: в один миг Шанталь смеялась, а в другой — уже рыдала, вцепившись в его плечо, не в силах вымолвить ни слова. Иногда казалось, что Шанталь потеряет рассудок раньше, чем болезнь окончательно доконает её. Безумие подкрадывалось тихо, в мелочах, оплетая разум яркими вспышками, и она впадала в истерику. А потом приходило чувство вины. Каждый срыв на Айлоне становился тяжестью на сердце. Шанталь понимала: ему, должно быть, так же страшно, как и ей. Возможно, даже страшнее. Ведь ей предстояло уйти — раствориться, исчезнуть, забрав с собой их нерожденного ребёнка. А он останется. Один. В этом пустом гроте, полном воспоминаний, с криками чаек за стенами и горьким привкусом потери. Эта мысль терзала сильнее самой болезни. Шанталь так старалась подарить ему жизнь, вернуть свободу, а в итоге — обрекала на страдания. И чем сильнее она любила его, тем острее ощущала вину. — Что ты будешь делать, когда… — Прекрати, — резко оборвал он, прижимая Шанталь к себе так крепко, будто его усилие могло удержать её от неизбежного. Голос звучал твёрдо, но в нём мелькнула трещина, тонкая, почти незаметная. — Ты сможешь вернуться к родителям, — мягко, но настойчиво предложила Шанталь. — Я хочу знать, что ты будешь делать. — Ты бы хотела этого? — спросил он. — Чтобы я к ним вернулся? Шанталь кивнула, переплетая свои пальцы с его. — Да, — сказала она едва слышно. — На самом деле… — Он замолчал, задержав дыхание. — Не думаю, что у меня есть на это право. Айла мертва. Я не уследил за ней. Не смог защитить. Шанталь ощутила мелкую дрожь в его пальцах при упоминании сестры. Она судорожно сглотнула, представляя, каким страданиям подвергся бедный ребёнок, выступая в роли подопытной крысы у её отца. Конечно, Айлон винил себя. Кто угодно винил бы себя. Кроме того, кто действительно в этом виновен. — Расскажешь о ней? — осторожно спросила она, боясь, что вопрос причинит боль. — Какой она была? Похожа на тебя? Айлон покачал головой, резко и непримиримо: — Нет. Другая. Во всём другая. Повисла пауза. Шанталь тихо лежала, не переставая его обнимать. Она уже не рассчитывала услышать продолжение, но вопреки, как он часто поступал, Айлон всё же заговорил. — Она пошла в мать, — наконец произнёс он. — Чёрные волосы, белая чешуя, алые, как кровь, глаза. Красивая, само собой. Тяжёлый вздох сорвался с его губ, когда он вспомнил утопающий в воде детский крик и сети, в которых она запуталась. — Айла была общительной и любопытной. Ей быстро наскучил подводный мир, и она всё больше тянулась к людям. Собирала вещи с затонувших судов, рассматривала каждую находку. Но этого ей было недостаточно. Она хотела большего. Наблюдала за людьми издалека. Часто уплывала без разрешения, хотя знала правила. До совершеннолетия запрещается плавать одной. Мы всегда живём группами, охотимся так же. Но ей было всё равно. Она не думала о последствиях. Айлон на мгновение замолчал, потом продолжил: — Я не поощрял это. Родители тоже. Поэтому мы договорились, что она будет плавать со мной. Они доверили мне её безопасность. Шанталь вдруг поняла: — Тебя не поймали, — тихо сказала она. — Ты сам позволил себя поймать. — А что мне оставалось? — Айлон посмотрел на неё. — Я не мог её бросить. Поэтому нет. Как бы я ни хотел увидеть родителей, вернуться к ним у меня не хватит духа. — Боже… если бы я только могла что-то сделать, — прошептала Шанталь. — Если бы раньше знала, чем занимается мой отец. — Ты и так сделала, — перебил её Айлон. — Для меня ты сделала больше, чем кто-либо. Шанталь уже почти не слышала его слов. Голоса, звуки грота, плеск воды — всё сливалось в глухой фон. Её отчаянно клонило в сон, и это был не обычный сон от усталости, а тяжёлое, вязкое погружение, из которого не возвращаются легко. Но вопреки обмякшему телу, сердце билось с бешеной скоростью, как загнанная птица, отчаянно ударяющаяся о прутья клетки. Металлический привкус во рту заставил её моргнуть. Когда она провела рукой по лицу, на пальцах осталась алая полоска — тонкая струйка крови стекала из носа. — Посмотри на меня, — резко сказал Айлон и приподнял её подбородок, вглядываясь в глаза. Его ладонь коснулась её щеки, похлопала слегка, приводя в чувства. — В прошлый раз, когда ты потеряла сознание, твой отец делал тебе переливание. Моя кровь может помочь тебе, я прав? Тебе нужно в лабораторию. — У меня нет сил… — простонала Шанталь и с усилием смахнула ладонью пот со лба. — Я не смогу даже сесть за руль. Сейчас всё пройдёт. Просто дай мне немного времени. — У тебя его нет, — отрезал Айлон. Он опустился в воду и без лишних слов потянул за собой надувной матрас, на котором лежала Шанталь. Вода вспенилась, когда он оттолкнулся хвостом, увлекая её в сторону открытого моря. — Что ты делаешь? — Она с трудом распахнула глаза и тут же закрыла их. Ноющая боль пульсировала в висках и оседала в лобной части, туманила рассудок. Очевидная деталь — пазл, которого не доставало, — теперь прояснилась в чётком мотиве. У старого ублюдка имелась конкретная цель. И целью этой была Шанталь. — Твой отец может тебя спасти, не так ли? — бросил он. — Нет, никто не может. — Шанталь отмахнулась. Ложь, хоть и была очевидной, но легко сорвалась с её языка. — Не смей этого делать. Не смей туда возвращаться. — Мы можем спасти тебя, — настоял Айлон, утягивая матрас всё глубже в океан. — Или погибнуть вместе. Но я не отпущу тебя. У меня не осталось ничего, кроме тебя. Ты понимаешь? Без тебя я уже не смогу. — А я смогу? — Шанталь подняла слабую руку и попыталась ударить его по плечу. Получилось жалко, но в её взгляде мелькнула злость. — У тебя будет наш ребёнок, — тихо, но решительно сказал он. — У меня же не останется ничего. Поэтому ты будешь жить. Слышишь? Ты будешь жить. И, чёрт возьми, ты будешь жить счастливо. Это будет моим главным подарком для тебя и для того, кто живёт внутри тебя. — Айлон, не надо, прошу тебя, — взмолилась Шанталь. — Где твой материнский инстинкт? — слабо усмехнулся он, желая хотя бы на миг снять напряжение. — Тот факт, что он ещё мал, не означает, что о нём не нужно заботиться. Айлон положил ладонь на её живот и медленно провёл рукой, так бережно, как никогда прежде. — Позволь мне побыть отцом хотя бы сейчас, пока я могу, — сказал он тихо. — Не забирай у меня эту надежду.

~

Сара задержалась в лаборатории дольше обычного. Впрочем, она никогда не выглядела уставшей или неряшливой, даже после длинного дня среди пробирок и колб. Сегодня — особенно. Под белым халатом скрывалось обтягивающее чёрное платье, а под ним — новый комплект белья, тонкий, дерзкий, тот, что выбирают только уверенные в себе женщины. Длинные светлые волосы фиксировались безупречным пучком, кожа ухожена, взгляд холодный, уверенный. От неё всегда исходил лёгкий шлейф дорогого парфюма — тонкий, изысканный, подчёркивающий вкус. Сара знала, что выглядит роскошно, и никогда не позволяла себе выйти за пределы этого образа. И всё же, несмотря на безупречную оболочку, внутри её сердце болело. Болело о Жераре Лаберже. Они упустили амфибию, его дочь медленно, но верно умирала, а жене до того, чтобы слечь в больницу или отправиться к праотцам, оставалось буквально полчиха. Неоднократно Сара ловила себя на мысли о том, как всё могло бы сложиться, если бы Лаберж потерял семью. Если бы остался один. Она понимала, что подобные мысли нельзя назвать достойными, но и отмахнуться от них не могла. Сара никогда не считала себя хорошим человеком, однако и абсолютным злом — тоже. По-своему ей было жаль и его жену, и дочь. Но жалость не отменяла её собственных чувств. Сара страдала по этому мужчине слишком долго. Однако время не стояло на месте, и годы шли, забирали своё. И она устала. Неделю назад, на консилиуме, она впервые позволила себе взглянуть на другого. Привлекательный коллега, внимательный и вежливый, заметил её. В нём было слишком много от Жерара — та же сдержанность, холодная манерность, тот же тембр голоса. Наверное, именно это и зацепило. Сегодня, в восемь вечера, он должен был заехать за ней. Просто ужин. Всего лишь попытка узнать друг друга получше. Сара позволила себе согласиться. Она придерживала рукой зеркало, аккуратно выводя контур губ бордовой помадой. Цвет был вызывающим, дерзким — тем, что подходил ей особенно. Но закончить она так и не успела. Внезапно в тишине лаборатории сработала сигнализация. Резкий, пронзительный звук полоснул по ушам. Сара вздрогнула, рука соскользнула, и яркий след помады неровной линией лёг на щёку. — Что за… — процедила она сквозь зубы и, отставив зеркало, быстро заскользила пальцами по клавиатуре. Несколько команд, и на экране вспыхнули камеры третьего сектора. Увиденное заставило её замереть. На изображении ночного видения среди серо-зелёной ряби выделялся яркий силуэт. Белые волосы — ни с чем не спутаешь, — объект №3652. А рядом, на надувном матрасе, лежала девушка. Неподвижная. — Боже мой… — сорвалось у неё шёпотом. Она одной рукой вытащила телефон, разблокировала его и набрала номер Жерара. Другой — торопливо щёлкнула мышью, меняя ракурс камер. Двери шлюзов открыть было невозможно — их давно заварили, и она прекрасно это помнила. Пальцы слегка дрожали. Сердце колотилось в груди. Вероятность, что Лаберж ответит, была ничтожно мала: он никогда не брал трубку в нерабочее время. И всё же Сара набрала. Впервые позволила себе нарушить это негласное правило. — Слушаю, — прозвучал в трубке грубый, сухой голос. — Объект №3652 вернулся, — быстро выдохнула она. — С ним твоя дочь. Кажется, без сознания. Что мне делать? Шлюзы заблокированы, к воде я сейчас никак не доберусь. На том конце повисла пауза, и Сара ощутила, как перехватывает дыхание. — Включи прожектор, — наконец распорядился Жерар. Голос его дрогнул, хоть он и попытался скрыть это. — Пусть знает, что мы в курсе его прибытия. Я выезжаю. — Это не спугнёт его? — осторожно возразила Сара. — Делай, как я сказал, — отрезал Лаберж. — Если он вернулся, то только потому, что сам этого захотел. — Сделано, — коротко ответила Сара и активировала систему.

~

Операционная тонула в холодном свете ламп. Шум приборов, короткие команды, сухой шелест перчаток — всё это складывалось в работу по строгому, бесстрастному протоколу. Шанталь находилась в глубокой медикаментозной коме. На мониторах — ровные линии, редкие всплески активности. Её мозг медленно угасал, сдаваясь болезни. Айлон же оставался в сознании. Перед тем как ввести ему наркоз, Сара замешкалась. Она редко позволяла себе сомнения, но здесь всё было иначе. Она смотрела на него — сильного, спокойного, готового. И вдруг с предельной ясностью ощутила: он не борется за себя. Всё его существо было обращено к Шанталь. Она наклонилась чуть ближе, пока Лаберж возился с инструментами. — Я могу передать ей твои слова, если операция пройдёт удачно, — едва слышно сказала Сара. Айлон открыл глаза. В них не было ни страха, ни гнева — лишь твёрдая решимость. — Просто назови ей имя, — произнёс он. — Астер. Это значит — звезда. Она поймёт. На секунду Сару сковало. Она кивнула, пряча ком в горле, и, выпрямившись, снова натянула на лицо привычную маску безразличия. Затем вставила иглу в вену и ввела наркоз. Начался доступ к черепу. Трепанация лобной доли. Сара ассистировала: держала отсос, фиксировала края разреза. Лаберж методично работал скальпелем и биполярным коагулятором, отслаивая слой за слоем. Их сопровождали лишь короткие сухие реплики: «салфетку», «дренаж», «фиксатор». ЭЭГ дёргалась, фиксируя последние попытки мозга сопротивляться вмешательству. — Держим глубину анестезии, — бросил Лаберж. Сара следила за капельницей, проверяла дозировки. Наркоз был рассчитан так, чтобы исключить спонтанные движения, но сохранить жизнеспособность тканей. Когда доступ был получен, началась микродиссекция. Нейронный скальпель с оптическим наведением, микроскоп на штативе — каждое движение отслеживалось до микрона. Фрагмент мозга нужно было извлечь живым и целым — минимальные повреждения сосудов, контроль температуры, постоянная ирригация раствором, насыщенным кислородом. — Коагуляция на тринадцать. Держи. — Голос Лабержа был твёрдым, хотя руки дрожали от усталости. Часы текли. Сара уже не чувствовала ни спины, ни ног, но продолжала работать. На столе рядом с её рукой медленно остывал сосуд с питательным раствором для трансплантата. Наконец фрагмент был изъят — ровно, чисто, без лишних разрывов. Его сразу же поместили в раствор. На секунду в операционной повисла тишина. Даже аппараты, казалось, затихли. Начался следующий этап — пересадка и вскрытие повреждённых участков мозга Шанталь. Ткани выглядели размытыми, истощёнными, будто кто-то ластиком подтёр карандаш в тетради. Работа пошла ещё медленнее. Микрон за микроном они совмещали сосуды и нервные связи, фиксировали шов за швом. Сара чувствовала, как силы уходят с каждой минутой, но ошибаться она не имела права. Часы тянулись мучительно долго. Руки тяжелели, голова гудела, но они продолжали. Иногда Лаберж тяжело дышал, откидывался на спинку стула на секунду — и снова возвращался к работе. Сара ловила себя на том, что всё чаще смотрит не на мониторы, а на лица: неподвижное, бледное лицо Шанталь и спокойный, мертвенно-тихий профиль Айлона. Время исчезло. За окнами ночь сменилась утром, но этого никто не заметил. На девятом часу они завершили фиксацию. Лаберж снял перчатки, но тут же снова сел, чтобы проверить показатели. На мониторе Шанталь всё ещё не просыпалась. Но линии её ЭЭГ выровнялись, стали стабильнее. Сара стояла, сжав кулаки. Она знала: окончательный результат можно будет оценить только позже. Но одно было ясно — они сделали невозможное.