Береги меня

Ноа сидел на своей кровати, прислушиваясь к тяжелому дыханию отца, доносившемуся из соседней комнаты. Эдвард Корен заснул почти сразу после ужина, опустошив бутылку виски, которую привез из города. Теперь дом наполнился его храпом, ритмичным и громким, как работа лесопилки. Свет от маленькой керосиновой лампы отбрасывал причудливые тени на стены комнаты, которую Ноа делил с братом с самого детства. Две узкие кровати, разделенные небольшим пространством, старый комод, потертый ковер на полу — вот и все их владения. Но для Ноа эта комната была целым миром, особенно когда они с Эндрю оставались одни. Он открыл свою тетрадь, перелистывая страницы, исписанные мелким почерком. Истории были его спасением, его способом убежать от реальности, создать мир, где все возможно. Мир, где любовь не знает границ и запретов. Дверь тихо скрипнула, и Ноа поднял голову. Эндрю вошел в комнату, осторожно закрывая за собой дверь. — Он спит? — спросил Эндрю шепотом, кивая в сторону комнаты отца. Ноа кивнул. — Крепко. Не проснется до утра. Эндрю сел на свою кровать, напротив брата. Его волосы были влажными после умывания, а рубашка расстегнута у ворота, обнажая ключицы и часть груди. Ноа старался не смотреть, но не мог отвести взгляд. — Ты хотел показать мне свою историю, — сказал Эндрю, и его голос звучал мягче, чем обычно, без той напряженности, которая появлялась, когда рядом был отец. Ноа протянул тетрадь брату, их пальцы на мгновение соприкоснулись, и он почувствовал, как по телу пробежала дрожь. — Я не закончил ее, — сказал Ноа. — Но хотел, чтобы ты прочитал то, что есть. Эндрю взял тетрадь и открыл ее, начиная читать. Ноа наблюдал за выражением его лица, за тем, как менялись его глаза, как иногда он слегка улыбался или хмурился. Эндрю всегда был внимательным читателем, он чувствовал каждое слово, каждую эмоцию, которую Ноа вкладывал в свои истории. — Это... прекрасно, Ноа, — сказал Эндрю, закрыв тетрадь. — Ты становишься все лучше. Ноа почувствовал, как его щеки краснеют от похвалы. — Спасибо, — ответил он. — Я рад, что тебе понравилось. Эндрю вернул тетрадь, и их пальцы снова соприкоснулись, но на этот раз Эндрю не отдернул руку сразу. Он задержался, позволяя этому прикосновению длиться дольше, чем следовало. — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы показать свои истории кому-то еще? — спросил Эндрю. — Может быть, отправить их в газету или журнал? Ноа покачал головой. — Кому нужны истории фермерского мальчишки из Колорадо? — сказал он с горькой улыбкой. — Кроме того, отец... Он не закончил предложение, но Эндрю понял. Эдвард Корен считал писательство пустой тратой времени. "Бумагомарание", как он это называл. Для него существовала только физическая работа, только то, что можно было потрогать руками, продать, обменять на деньги или еду. — Однажды, — сказал Эндрю, и его голос звучал уверенно, — твои истории будут читать люди по всей стране. Я верю в это. Ноа улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается в груди от этих слов. — Ты всегда в меня верил, — сказал он. — Даже когда я сам в себя не верил. Эндрю встал со своей кровати и подошел к окну. Ночь была ясной, и звезды ярко сияли на небе. — Венера сегодня особенно яркая, — сказал он, глядя в окно. — Иди, посмотри. Ноа отложил тетрадь и подошел к брату. Они стояли рядом, плечом к плечу, глядя на ночное небо. — Которая из них Венера? — спросил Ноа. Эндрю поднял руку, указывая на яркую звезду. — Вот эта, — сказал он. — Самая яркая. Римляне назвали ее в честь богини любви. Ноа посмотрел на звезду, затем на профиль брата, освещенный лунным светом. Эндрю был красив, с его четкими чертами лица, прямым носом и твердым подбородком. Но больше всего Ноа любил его глаза — зеленые, как весенняя трава, глубокие и выразительные. — Эндрю, — прошептал Ноа, и его голос дрогнул. Эндрю повернулся к нему, и их лица оказались так близко, что Ноа мог чувствовать дыхание брата на своей коже. — Не надо, Ноа, — сказал Эндрю, но его голос звучал неуверенно, а глаза говорили совсем другое. — Я не могу перестать чувствовать то, что чувствую, — сказал Ноа. — Я пытался. Бог знает, как я пытался. Эндрю закрыл глаза, и Ноа видел борьбу на его лице, видел, как он сражается с собой, со своими чувствами, со своим долгом. — Это грех, — прошептал Эндрю. — Мы братья. Это... это неправильно. — Тогда почему это чувствуется так правильно? — спросил Ноа, и его голос был полон боли и отчаяния. — Почему каждый раз, когда я рядом с тобой, я чувствую, что наконец-то дома? Эндрю открыл глаза, и Ноа увидел в них отражение своей собственной боли, своего собственного желания. — Я не знаю, — ответил Эндрю честно. — Я не знаю, почему мы такие. Почему мы чувствуем то, что чувствуем. Но я знаю, что если кто-то узнает... Он не закончил предложение, но ему и не нужно было. Они оба знали, что произойдет, если их тайна раскроется. Остракизм, изгнание, возможно, даже тюрьма. В лучшем случае — презрение и отвращение от всех, кого они знали. — Никто не узнает, — сказал Ноа, делая шаг ближе. — Только ты и я. Эндрю смотрел на него долгим взглядом, и Ноа видел, как решимость в его глазах медленно тает, уступая место чему-то более глубокому, более опасному. — Ноа, — прошептал Эндрю, и это было одновременно предупреждением и мольбой. Ноа поднял руку и осторожно коснулся лица брата, проводя пальцами по его щеке, по линии челюсти. Эндрю вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился. — Я люблю тебя, — сказал Ноа, и эти слова, запретные и опасные, повисли между ними в воздухе. — Не как брата. Не так, как должен. Я люблю тебя так, как не должен любить никогда. Эндрю закрыл глаза, и Ноа увидел, как слеза скатилась по его щеке. — Я тоже люблю тебя, — прошептал Эндрю, и эти слова, казалось, стоили ему невероятных усилий. — Бог помоги мне, но я люблю тебя. Ноа почувствовал, как его сердце сжимается от этих слов. Он знал, что Эндрю чувствует то же самое, но услышать это, услышать эти слова из его уст... Они стояли так, близко друг к другу, но не касаясь, кроме руки Ноа на лице Эндрю. Время, казалось, остановилось, и весь мир сузился до этого момента, до этой комнаты, до них двоих. А потом Эндрю сделал то, чего Ноа не ожидал. Он наклонился вперед и прижался губами к губам брата. Поцелуй был нежным, почти целомудренным, но для Ноа он был как удар молнии, как пожар, охвативший все его существо. Он почувствовал, как его колени слабеют, как его сердце бьется так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Эндрю отстранился первым, его глаза были широко открыты, полны шока от собственной смелости. — Прости, — прошептал он. — Я не должен был... Ноа покачал головой, не давая брату закончить. — Не извиняйся, — сказал он. — Никогда не извиняйся за это. Они смотрели друг на друга, и в этот момент все барьеры, все стены, которые они строили между собой, рухнули. Ноа видел в глазах брата отражение своих собственных чувств — любовь, страх, желание, вина — все смешалось в один водоворот эмоций. Громкий храп из соседней комнаты заставил их обоих вздрогнуть, напоминая о реальности, о том, что они не одни в этом доме, что их тайна должна оставаться тайной. — Нам нужно быть осторожными, — сказал Эндрю, делая шаг назад. — Отец... Ноа кивнул, понимая. Эдвард Корен был суровым человеком с твердыми убеждениями. Если бы он узнал о чувствах своих сыновей друг к другу, последствия были бы ужасными. — Я знаю, — сказал Ноа. — Мы будем осторожны. Эндрю кивнул, затем повернулся к своей кровати. — Нам нужно спать, — сказал он. — Завтра рано вставать. Ноа смотрел, как брат раздевается, снимая рубашку и обнажая спину, покрытую мускулами от ежедневной тяжелой работы. Он отвернулся, чувствуя, как жар поднимается к его лицу. Они легли в свои кровати, и комната погрузилась в темноту, когда Эндрю погасил лампу. Но Ноа не мог заснуть. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как его губы все еще горят от поцелуя. — Эндрю, — прошептал он в темноту. — Ты не спишь? — Нет, — ответил Эндрю после паузы. — Не могу заснуть. — Я тоже, — сказал Ноа. — Я думаю о... — Я знаю, — перебил его Эндрю. — Я тоже думаю об этом. Они лежали в тишине, разделенные несколькими футами пространства, которые казались непреодолимой пропастью. — Что мы будем делать? — спросил Ноа наконец. Эндрю вздохнул, и этот звук был полон усталости и неуверенности. — Я не знаю, — ответил он честно. — Я просто не знаю. Ноа повернулся на бок, глядя на силуэт брата в темноте. — Мы могли бы уехать, — сказал он тихо. — Куда-нибудь далеко, где нас никто не знает. Эндрю повернулся к нему, и Ноа мог видеть блеск его глаз в лунном свете, проникающем через окно. — И куда мы пойдем? — спросил Эндрю. — У нас нет денег, нет образования. Что мы будем делать? Ноа знал, что брат прав. Они были привязаны к этой ферме, к этой жизни. У них не было возможности просто взять и уехать. — Я мог бы писать, — сказал Ноа. — Ты мог бы... ты мог бы делать что угодно, Эндрю. Ты умный, сильный. Ты мог бы работать на фабрике или... — И жить как? — перебил его Эндрю. — Как братья? Как друзья? Как... Он не закончил предложение, но Ноа понял. Как любовники? Как пара? Это было невозможно, и они оба это знали. — Я просто хочу быть с тобой, — сказал Ноа, и его голос дрогнул. — Я не хочу больше притворяться. Не хочу просыпаться каждое утро и делать вид, что не чувствую того, что чувствую. Это убивает меня, Эндрю. Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь отдаленным уханьем совы и скрипом старого дома. Эндрю закрыл глаза, позволяя словам брата проникнуть глубоко в сердце. Каждое слово было как нож, потому что он чувствовал то же самое. — Я знаю, — наконец прошептал он. — Я знаю, Ноа. Эндрю сел на кровати, лунный свет очерчивал его силуэт, делая его похожим на фигуру из мраморной статуи. Он провел рукой по волосам, и Ноа заметил, как дрожат его пальцы. — Иногда я думаю, что Бог наказывает нас, — сказал Эндрю тихо. — За какой-то грех, о котором мы даже не знаем. Ноа поднялся с кровати и в два шага оказался рядом с братом. Он опустился на колени перед ним, взяв его руки в свои. — Если это наказание, то почему оно ощущается как благословение? — спросил он, глядя в глаза Эндрю. — Когда я с тобой, я чувствую себя целым. Как будто все наконец-то на своих местах. Эндрю смотрел на их соединенные руки, на то, как идеально они подходили друг другу, словно две части одного целого. — Я боюсь, — признался он. — Боюсь того, что может случиться, если кто-то узнает. Боюсь, что однажды я не смогу защитить тебя. Ноа сжал его руки крепче. — Мы защитим друг друга, — сказал он с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал. — Мы всегда это делали. Эндрю наклонился вперед, прижимаясь лбом ко лбу брата. Их дыхание смешалось, и на мгновение весь мир исчез, оставив только их двоих в этом маленьком пространстве, в этом моменте времени. — Я люблю тебя, — прошептал Эндрю, и эти слова были как молитва и проклятие одновременно. — Больше всего на свете. Ноа закрыл глаза, впитывая эти слова, позволяя им обволакивать его, как теплое одеяло в холодную ночь. — И я люблю тебя, — ответил он. — Всегда любил. Всегда буду любить. Эндрю осторожно коснулся лица брата, проводя пальцами по его скулам, по линии челюсти, словно пытаясь запомнить каждую черту, каждый изгиб. — Мы должны быть осторожны, — сказал он. — Очень осторожны. Ноа кивнул, понимая. Их любовь была как хрупкий цветок, растущий среди камней — прекрасный, но уязвимый, готовый быть растоптанным в любой момент. — Я знаю, — сказал он. — Я буду осторожен. Эндрю наклонился и снова поцеловал его, на этот раз глубже, увереннее. Ноа ответил на поцелуй, чувствуя, как все его тело наполняется теплом, как сердце бьется так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали, их глаза блестели в лунном свете. — Нам нужно спать, — сказал Эндрю, хотя в его голосе не было уверенности. — Завтра рано вставать. Ноа кивнул, но не двинулся с места. Он не хотел возвращаться в свою холодную кровать, не хотел разрывать эту связь, которая наконец-то установилась между ними. — Можно я... — начал он, но замолчал, не зная, как сформулировать свою просьбу. Эндрю, казалось, понял без слов. Он отодвинулся, освобождая место на своей узкой кровати, и Ноа забрался рядом с ним. Они лежали лицом к лицу, так близко, что могли чувствовать дыхание друг друга. — Если отец войдет... — начал Эндрю. — Он не войдет, — перебил его Ноа. — Он никогда не входит по ночам. Эндрю кивнул, затем обнял брата, притягивая его ближе. Ноа уткнулся лицом в шею Эндрю, вдыхая его запах — смесь пота, земли и чего-то неуловимо его собственного. — Спокойной ночи, — прошептал Эндрю, целуя брата в макушку. — Спокойной ночи, — ответил Ноа, закрывая глаза. В эту ночь, впервые за долгое время, они оба спали без кошмаров.