Химические ожоги

Ремус познакомился с Бенджи в свои восемнадцать. Это была вечеринка в честь дня рождения Сириуса. Большой кутеж в стиле главного заводилы школы, куча алкоголя, танцев и бездумных симпатий. Никто бы не вспомнил ничего на следующее же утро. Люди веселились как в последний раз, поздравляя именинника и поднимая многочисленные тосты безо всякого повода. Ремус не любил алкоголь. У него был терпкий, обжигающий и дешевый вкус, и он пробовал его лишь однажды, в прошлом году, но не допьяна и осторожно. Может, смысл в том, чтобы глотать до помутнения рассудка, а не наслаждаться процессом? Ремус не знал, но ему определенно было хорошо здесь, далеко от гудящего шума. Бенджи был старше, статнее и нес бокал в руках, как могли бы делать это модели на обложках журналов. Полупрозрачная жидкость с пузырьками, как содовая, но пахнущая спиртом. И этот день Ремус не забудет никогда. По крайней мере то, что от него осталось. Бенджи был воплощением дружелюбия, азарта и свободы. Он убедил Ремуса расслабиться, выпить с ним, почувствовать настоящий эффект и насладиться вечеринкой не со стороны, а в самом ее эпицентре. Протянул бокал, и с пары глотков Ремуса унесло. Сейчас, спустя почти четыре года, Ремус понимал, что это было невозможно. Шампанское не бывает таким крепким, и он не настолько хлипкий, чтобы потеряться после первого же бокала. Что-то было еще в этом напитке, что-то кроме алкоголя. Но тогда ему было все равно. Он смеялся и получал кайф от размытого мира вокруг, будто крутился на бесконечной карусели, не осознавал грань, когда Бенджи отвел его в одну из пустующих кладовых, когда начал целовать, когда переступил черту. Наутро Ремус все же проснулся в своей спальне, рядом спали трое его друзей, а он не мог справиться с режущей головной болью. Привстал и ощутил неприятное, вязкое, тянущее чувство между ног. Задница горела, и на бедрах проявились темные синяки после вчерашнего секса. Ремус шарахался от Бенджи весь день, а тот так и норовил поймать его по всему пансиону. После отбоя ждал его у двери с огромным букетом красных роз и лицом, как у забитого щенка. Ремус вряд ли когда-то видел виноватое выражение до сих пор. И несколько недель Бенджи был идеальным, настолько классным парнем, что по итогу Ремус сдался. Перестал отталкивать и влюбился в его любовь. Отец Ремуса был тяжело болен. Несколько месяцев назад врачи диагностировали гипертонию и сердечную недостаточность. Он был беден, как церковная мышь, и не мог позволить себе даже приемы у нормальных кардиологов, которые смогли бы назначить ему препараты. Конечно, все это било по Ремусу, но отношения с Бенджи продолжались и цвели, как весенние подснежники. Или, скорее, как ландыши — красивые, но смертельно-ядовитые цветы. Летом он позвал его познакомиться с отцом, провести несколько дней в гостях. Отец почти не имел друзей и радушно встретил его дома. И что-то в отношениях Ремуса с Лайеллом навсегда сломалось, когда вскрылась одна маленькая тайна: Бенджи Фенвик был сыном баснословно богатых родителей. Бенджи давал достаточно денег, чтобы их хватало на лекарства, консультации всех нужных врачей, на обследования. Отец стал поправляться, поздоровел, почти помолодел, и деньги Бенджи со временем переросли для него в нормальное, естественное спонсорское пожертвование. Пока Ремус встречался с ним, его заболевание было под контролем. Это было причиной, почему Ремус не ушел от Бенджи раньше. Почему не мог бросить его, не мог расстаться. Его руки были связаны цепью, пока разрыв с Бенджи означал прямое предательство отца.

***

— Здравствуйте. Один лавандовый раф с собой, пожалуйста. Мужчина за стойкой выгнул бровь и заговорщицки наклонился. — Скажу по секрету, в нашем кафетерии готовят такой шоколадный брауни, что вам и не снилось. И осталась только одна порция. Ремус рассмеялся. — Хорошо, я возьму твой брауни, Сириус. Тот ослепительно улыбнулся ему в ответ, и послышалось жужжание кофемашины. Было не так много посетителей, только программисты с ноутбуками и люди, как и Ремус, заглянувшие сюда за кофе в обеденный перерыв. Школа, в которой он работал, находилась на соседней улице, за углом, и ему нравилось ходить сюда на большой перемене. Не столько за рафом, сколько за возможностью повидаться с Сириусом. — Как проходит день учителя, мистер Люпин? — между делом спросил Сириус, завязывая потуже бежевый фартук. — Пара моих учеников сегодня пишут олимпиады по литературе, малыш Чарли снова рисует непристойности на парте, а в моих планах составить тест со всеми ответами Б. — Ты чудовище, Луни! — театрально вздрогнул Сириус, — Как ты можешь так с бедными детишками? — Помнится, на прошлой неделе они мазали мою доску мылом и подкладывали кнопки на стул. — И ты вершишь возмездие? — Восстанавливаю справедливость, — пожал плечами Ремус. — Это верный подход, — оценил он и подставил ладонь ко рту, будто рассказывал тайну. — Одна старая тетка позавчера устроила целый скандал из-за того, что я не сделал ей латте без молока. А сегодня утром я плюнул ей в кофе. — Сириус! — Что? — Это отвратительно! Тебе что, десять? А если начальство узнает об этом, не успеешь харкнуть еще разок, как тебя выпрут с работы! — Ладно-ладно, — Сириус поднял руки в знаке капитуляции, — простите, я больше так не буду. Только двойку не ставьте. — Сириус, — на этот раз с приятной снисходительностью. — Ничего такого. Я всего лишь восстанавливаю справедливость. А вообще, вы чертовски привлекательный профессор, мистер Люпин. Не хотите отчитать меня еще за что-нибудь? — Тебя можно отчитывать целую вечность, и то не хватит. — Целая вечность — звучит заманчиво, — он поднял белый стаканчик на уровень глаз и нарисовал знак бесконечности. — Ваше имя? — Что? — не сразу понял Ремус. — Ваше имя, — он невинно повторил, — я напишу его на стаканчике. Ремус не смог сдержать предательскую улыбку, которая расплылась на губах даже от этой глупой и несмешной шутки. — Ремус, — тепло рассмеялся он. — Такое необычное, — восхитился Сириус, записывая. — Придешь на ужин к Поттерам в субботу? Лили и Джеймс часто приглашали их в гости, принимая с радушием давно женатой семейной пары, и они обожали устраивать застолья, на которые по традиции приходили Сириус, Питер, подруги Лили и Ремус (как повезет, или, точнее, в зависимости от настроения Бенджи). — Надеюсь, — кивнул он, — много работы. Я пока не могу сказать наверняка. Сириус посмотрел на него. Его серые глаза на секунду вспыхнули искрой волнения, и иногда, стоя под лучами этой проницательности, Ремуса одолевало навязчивое ощущение, что Сириус был способен видеть его насквозь. Но нет. Всякий раз он реагировал спокойно и не продолжал настаивать. — Ваш заказ, — перед ним появился пакетик с печеньем и бумажный стаканчик. — По карте, — засуетился Ремус, но Сириус чуть перегнулся через стойку, чтобы легко коснуться его руки. — Забей. За счет заведения. — Сириус, давай я… — Тик-так, минутная стрелка подсказывает мне, что звонок уже через… через… Ремус глянул на настенные часы и тут же рванул, когда увидел, что до урока осталось только две минуты. Он кинул торопливое, но искреннее «Спасибо!» и помчался в школу на всех парах, отчего-то не переставая улыбаться.

***

После длинного рабочего дня Ремус покидал свой кабинет уставшим и вымотанным. Он любил детей. Ему нравилось учить их чему-то новому, нравилось рассказывать интересные факты и обсуждать книги, нравилось видеть в их глазах понимание, но при всем их очаровании они все еще оставались детьми. Сколько бы Ремус не романтизировал свою профессию, каждый день он уходил с работы с очевидным переутомлением. Накидывал на вязаный бежевый свитер осеннее пальто, наспех поправлял волосы в зеркале лаборантской, тратил около пяти минут на то, чтобы найти потерянные ключи и закрывал кабинет, шумно выдыхая. Смена Ремуса заканчивалась после девятого урока, затем еще около часа на то, чтобы проверить все тетради, самостоятельные, а на завтра составить проверочную по программе восьмого класса. И все это — ежедневно. Повторялось, словно день сурка. Держа в руках белый стаканчик, Ремус последний раз глянул на надпись. Знак бесконечности в самом центре, а под ним красивыми, витиеватыми буквами выведено Ремус. Он улыбнулся и с грустью выкинул его в урну. Поправил сумку на плече и спустился по лестнице к вестибюлю. — Тяжелый день, мистер Люпин? — раздался знакомый голос, Ремус обернулся. Эммелин шла сзади, прижимая к груди кипу листов, ее кудрявые пышные волосы слегка подпрыгивали с каждым шагом. Ремус остановился на месте, чтобы сравняться с ней и продолжить идти вместе. — Тяжелый, мисс Вэнс, — легко согласился он, — а у вас? — И у меня. — Вы, кажется, не собираетесь уходить? Она не была одета в уличную одежду, только голубую блузку с рюшами и юбку-карандаш, и шла она быстро, словно торопилась куда-то успеть. — Пообещала мадам Пинс помочь каталогизировать библиотеку сегодня, — по ее лицу было заметно, что она не очень рада этой затее. — Разве этим не должны заниматься учителя литературы? — А вы хотите? — Не шибко, — увильнул Ремус. Он встал перед ней и протянул руки, осторожно забирая толстую стопку бумаг из ее рук. Эммелин с облегчением передала их ему и встряхнула запястья, одарив его благодарным взглядом. — Я только донесу это вместе с вами. Но, право же, от книжек и каталогов меня скоро будет тошнить. — Библиотека далеко. Уверены, что не опоздаете? Ремус нахмурился. — Куда я, по-вашему, должен опоздать? — Как куда? — она лукаво улыбнулась, — Там, на парковке, стоит черная машина, подозрительно похожая на машину вашего парня. Я видела ее несколько раз. Ее невозможно спутать ни с какой другой. Внутри все похолодело. Зачем Бенджи приехал? Обычно он отдыхал перед телевизором или сам возвращался с работы лишь к полуночи, если вообще ночевал дома. Ему всегда было в тягость подвезти Ремуса, даже если он мог заехать по пути. — Как повезло вам, мистер Люпин, с таким парнем. Видели бы вы моего — не поверили бы! Ни гроша за душой, добираемся до квартиры на метро! — Повезло, — бездумно повторил Ремус. — Повезло, да еще как! Был бы Том таким, может, и жили бы где-нибудь в коттедже у моря, и не работала бы я химичкой у балаганных недорослей, — взвилась она, раззадоренная своими же возмущениями. — Думал, вам нравится химия и школа, — повернул голову Ремус. Эммелин посмотрела на него взглядом, который тут же заставил его замолчать. Она была удивлена одной только идеей, что Ремус мог допустить такую мысль. — Открою вам секрет, мистер Люпин, когда человеку нечего есть, он пойдет на любую работу, лишь бы заработать себе на хлеб. Ремусу не нравился подтекст, с которым она это говорила. Он сразу почувствовал себя неуютно и сжал листы крепче. — Не у всех есть богатенький бойфренд, который утоляет любые потребности по щелчку пальцев. Вы взяли джекпот, встретив такого и уж тем более, обратив на себя его внимание, и теперь можете работать кем угодно в свое удовольствие. Но преподавательство для меня — просто способ выжить. Ремус сглотнул и подавил в себе желание завязать спор. Он был чересчур уставшим, чтобы подливать масла в огонь. К тому же для Эммелин тема денег была больной, и она могла язвить неосознанно, просто выставляя колючки самозащиты в глазах успешного коллеги. — Понимаю, — уклончиво протянул он, — я не хотел задеть вас, мисс Вэнс. — Не хотели, — она подтвердила. — Конечно. Поднявшись по высокой лестнице и зайдя на порог через открытые массивные двери, они оказались в библиотеке. К вечеру здесь становилось по-особенному тихо. Шуршали страницы где-то в глубине читательского зала, пыль летала по помещению от хлопков станиц и вздымалась белыми облачками. Мадам Пинс совсем скоро появилась в их поле зрения. — Мистер Люпин, вы тоже пришли… — Нет-нет, мадам Пинс, только помог донести, — Ремус аккуратно наклонился над столом, чтобы положить листы. Он попрощался и поспешил вниз так быстро, как только мог. Ноги путались в своих же шагах, подол пальто развевался сзади, как плащ, а руки судорожно достали телефон из кармана. Странно, но ни одного сообщения. Это заставило панику успокоиться. Возможно, Бенджи еще не на взводе, раз не звонит или не покрывает матами в личном чате. Машина и правда стояла на парковке — определенно машина Бенджи. Она была дорогой, и ему нравилось ухаживать за ней, начищая до блеска, чтобы она сверкала, как бриллиант в бархатной коробочке. Ремус шел по направлению к ней, и его мысли были чем-то средним между желанием сбежать прочь и поторопиться, чтобы не разозлить своим опозданием. Когда он оказался на переднем сиденьи, рядом с Бенджи, и положил сумку на свои колени, Бенджи протянул руку к плееру, чтобы выключить музыку. Недосказанность и груз прошедшего вечера висели в воздухе, как клубы дыма, сквозь которые было почти невозможно дышать. Ремус отвернулся к окну, но только ради того, чтобы не смотреть на Бенджи. — Прости меня, Реми. Что-то теплое вспыхнуло в груди. Разлилось по всему телу, и даже щеки слегка порозовели, но Ремус старался не подавать виду. Он сидел неподвижно и лишь немного показывал свою заинтересованность. — Простить за что? Бенджи шумно выдохнул. Новая порция иллюзий. Бенджи обожал так делать — сначала он впадал в приступ ярости и бросался на Ремуса, как животное на кусок мяса, делал что хочет, изливал весь свой гнев. А после секса становился милым и пушистым, выпустив пар и снова возвышая стены воздушного замка вокруг Ремуса. Ремусу не нравился этот момент. Всякий раз казалось, что он готов к нему морально и не поведется на глупые уловки, но Бенджи умел перевернуть все так, что было невозможно не согласиться с его виноватым лицом и не обнять, как маленького котенка. — Ты знаешь, за что. — Мне хотелось бы услышать это от тебя. Бенджи туго сглотнул, закусил губу и чуть поднял голову к потолку, словно сдерживаясь от очередного порыва. Или, возможно, давя в себе грусть. Он выглядел жалко, когда просил прощения. Всегда грязные волосы. Всегда круги под глазами. Искусанные до крови губы. Какой-то природный инстинкт Ремуса постоянно рвался оберегать его от этих мучений, но маленький ребенок внутри, который устал терпеть жестокость, просто надеялся на извинения. — Мы уже неоднократно обсуждали это с тобой, — голос был хриплым. — Я признаю, что мои… вспышки раздражения иногда выходят из-под контроля. Ремус саркастично прыснул. — Выходят из-под контроля? — Реми, пожалуйста! — Я не могу просто молчать, когда ты говоришь, что твое настроение порой якобы выходит из-под контроля. Неужели ты не понимаешь, что творишь? — Давай не будем ссориться! — вскрикнул Бенджи отчаянно, — Мне казалось, у нас получится спокойно поговорить. Мы ведь взрослые люди. Ремус тут же осел, покорно закрыл рот и старался не встревать. — Хорошо, я действительно признаю свою вину. Это утверждение заставило Ремуса почувствовать себя неудобно — ему словно делали одолжение, соглашаясь с тем, что насильно трахать его в приступе ревности довольно неэтично. — Кроме того, я был настолько не в себе, что даже не прибегнул к рациональности — хотя было очевидно, что вы с Фредди не стали бы по правде заигрывать друг с другом, пока рядом находилась его жена. — Мы бы в принципе не стали этим заниматься. И дело не в жене. — Надеюсь на это, — кивнул он. — Во всяком случае, то, что вытекло из нашего конфликта, было необдуманно и импульсивно. Нам стоило разобраться в ситуации, прежде чем решать ее. — Скорее, прежде чем ты решил ее. Бенджи сжал челюсти с такой силой, что по его скулам заходили желваки. — Ненавижу, когда ты так делаешь. Ремус вопросительно вскинул брови. — Как? — Делаешь вид, что не при делах. Всегда выставляешь виноватым только меня, будто я какой-то козел отпущения. — О чем ты, Бен? — Ты ведешь себя, как ребенок, вот о чем. В ссорах всегда виноваты оба. Нельзя тупо перекладывать ответственность на кого-то одного, это не так работает, и я думал, прошло уже достаточно, чтобы ты повзрослел и понял это. — Каким образом я виноват в том, что ты берешь меня без моего же согласия, Бен? — обидно было до слез. — Без твоего же согласия? Ремус, видел бы ты свои глаза! Они говорили да, тысячу раз гребаное да. Черт подери, да даже если бы ты правда не хотел, ты бы постарался этого избежать. Не знаю, дал бы по лицу или закричал, чтобы соседи услышали. Но ты этого не сделал. Этот обличающий аргумент на секунду поставил Ремуса в ступор, и он запаниковал, понимая, что не сможет настоять на своем. — Потому что я был напуган! — он вжался руками в сумку на своих коленях, — Разве не было достаточно просто того, что я просил тебя прекратить? Ты просто не слушал меня, потому что снова пришел в ярость от какого-то лишнего движения, которое я сделал с твоим другом. Ты вечно, вечно ревнуешь! Неужели ты не доверяешь мне? Бенджи сдавленно засмеялся. — Вот ты и пришел к тому, чтобы сидеть и манипулировать мной. Ты мне не доверяешь? Любой из ответов поставит меня в тупик. Очень зрело, Ремус. Так держать. — Я всего лишь пытаюсь… — Ладно, я уже понял, что ты не настроен нормально разговаривать. Поговорим потом, когда успокоишься. И снова это паршивое чувство, чувство, которое не могло покинуть Ремуса на протяжении всех их отношений. Чувство вины. Вина заставляла его подчиняться. Смиряться, покорно замолкать и просить прощения. Она преследовала его везде, следовала за любым шагом. Даже если Ремус уйдет от Бенджи — тот перестанет содержать дорогое лечение его отца, и он останется для него сыном-предателем; а если нет — продолжит мучиться от боли и глотать каждое слово изо рта Бенджи, как священные клятвы, зная наверняка, что они ничего не значат. Машина двинулась с места, и они поехали домой в глухом молчании, слушая раздражающе веселый джаз.