Химические ожоги

— Ладно, это катастрофа. Ремус фыркнул и взял тонкую дамскую сигарету из ее руки. Он сделал глубокую затяжку и прикрыл глаза, когда легкие наполнились едким дымом. — Спасибо, Лилс. Ты умеешь поддерживать. Часы пробили пять. Квартира Поттеров была в восьми милях от дома, и у Ремуса было не больше получаса, прежде чем он успеет прийти на остановку и сесть в свой автобус. — И… есть какой-то план? Что делать дальше, я имею в виду. — Никакого плана. — Но ты жалеешь о поцелуе? Ремус снова сделал затяжку. Откашлялся с непривычки — давно не курил, но сейчас лучше прочувствовать терпкий никотин сполна, чем давиться липким стыдом и утопать в нем с головы до ног. — Я не жалею, — Ремус уставился куда-то в пол, — я жалею о том, что не подумал. Что не спросил, не подождал утра, не остановил себя сгоряча. Я много о чем жалею. Но то, что случилось… не знаю, Лилс. — Ты опять тащишь все в себе? — Лили закатила глаза, накручивая на палец густую прядь рыжих волос, выбившуюся из косы, — Хочешь историю? — Валяй. — Помнишь, как Джеймс бегал за мной всю старшую школу? — Ремус кивнул, она продолжила, — Я не хотела соглашаться. Я боялась, что он из тех парней, кто наиграется и бросит, или, еще хуже, что он мог поспорить на меня. Я не была готова привязываться. Мне было семнадцать, во мне лились гормоны через край, а еще эта стерва Петуния не давала мне проходу. И однажды я психанула и согласилась на одно жалкое свидание. Вот, мы гуляем по набережной, и он видит, что я какая-то грустная. «У тебя что-то случилось?» — спрашивает он: «Давай, рассказывай». И я рассказала. И, знаешь, Ремус, я почувствовала себя блядским фениксом, восставшим из пепла. Потому что перестала носить внутри все, что так долго сжирало меня изнутри. Ремус молчал. — А ты не выглядишь как феникс. Ты выглядишь как уставший мокрый петух, извалявшийся в сене. А значит есть что-то, что не дает тебе жить спокойно. — Я же рассказал тебе про поцелуй? — нахмурился Ремус, — Это то, что волнует меня больше всего. — Ты давно уже так выглядишь, а поцеловался с Блэком только день назад. Должно быть что-то еще, Рем. Сигаретный дым наполнил маленькую кухню. Ремус постучал пальцем, и серая пыль упала в жестяную консервную банку, лежавшую здесь вместо пепельницы. — Я не знаю, что со мной происходит, — пожал плечами Ремус, глядя в потолок, — я чувствую себя подростком с резкими перепадами настроения. В один день я словно купаюсь в огромном лазурном море, плескаюсь, как дельфин, а в другой — всплываю наружу дохлой, протухшей рыбой. И так уже несколько лет. Лили откинулась на спинку стула, но пока не ответила. — Меня раздражает все это. Я хочу, чтобы было как у вас с Джеймсом — стабильно, предсказуемо, легко. Но я словно подвешен между небом и землей, а сделать с этим ничего нельзя. — Это из-за Фенвика? Нет. Это из-за больного отца. Проблемного общения с коллегами на работе. Завала в школе. Маленькой зарплаты. Плохой погоды. Нет, не из-за Бена. — Да. — Хреново, — Лили облизнула пересохшие губы, — но это ведь не безвыходная ситуация. Что тебе мешает расстаться с ним? — Папа. Было несправедливо складывать всю ответственность на отца — не он виноват в его несчастьях, только из-за его болезни Ремус терпит эти отношения. Не папа, а папина болезнь. — Ситуация обострилась пару месяцев назад, — начал Ремус, — Бен с отцом не подпускают меня к этим больничным делам, говорят, не хотят, чтобы я сильно переживал. По словам отца Грейс посоветовала ему перейти на другой курс лечения, более эффективный. И более дорогой. — Съезди к отцу. Поговори с ним, — настояла Лили. — Съездить к отцу? — хмыкнул Ремус, — И что же мне сказать ему? Прости, папа, мне придется отключить тебя от всех препаратов, да-да, знаю, ты умрешь, мне очень жаль, но мне наскучило встречаться с твоим кошельком, так что пока! Так ты себе это представляешь? — Он должен знать, Рем. Если тебе плохо, а он принимает в этом непосредственное участие — стоило бы оповестить его, не так ли? Он все еще твой папа, а не протеже, которое ты должен носить на спине до конца жизни. — Тогда в нем заиграет чувство совести и он скажет порвать с Беном — и лечение тоже прекратится. А что со мной будет, когда он умрет через пару месяцев? А ведь в моих силах это предотвратить, ты понимаешь, Лилс? — Просто поговори, — Лили покачала головой, — и с Сириусом, кстати, тоже. Она бросила предупреждающий взгляд, и Ремус выбросил бычок в урну.

***

— …Кого это там принесло под вечер… Ремус? Отец стоял в дверях своего домика, в хлопковой пижаме в полоску, седой и сонный. Его серые брови сошлись на переносице, а глаза, янтарные, точь-в-точь как у него самого, бегали по незваному гостю, будто не могли узнать. — Привет, пап, — устало улыбнулся Ремус, — прости, что поздно. Ты, наверное, уже спать готовился. — В семь часов, — старик хрюкнул, — не смеши мои морщявые пятки, дружок. Заходи! Ремус покорно переступил порог, и дверь за ним закрылась на ключ. В доме пахло знакомым запахом свежей выпечки и топленого молока, и Ремус почувствовал себя маленьким ребенком, замыслившим коварную шалость. Уезжать к отцу вечером в среду — порыв довольно необычный, и особенно уж неочевидный для Ремуса, привыкшего к короткому поводку и постоянному сопровождению хозяина. Но на этот раз ему удалось вырваться. Хотя садиться он, пожалуй, пока не будет. — Давай на кухню, накормлю тебя хоть как следует, а то худой какой — кожа да кости! С Бенджи, поди, на одних доставках перебиваетесь? — Прекрати, пожалуйста, мы хорошо питаемся. — Не верю я этому выражению, — отец покачал головой, глядя в лицо сына, как на обвиняемого, — ну-с, ставь чайник. Языками будем молоть, или сразу к делу? — Пап, — засмеялся Ремус, наливая воду в старый чайник, — не ищи подтекст там, где его нет. — То есть, ты приехал, потому что соскучился? — Да, — кивнул Ремус, и отчасти не соврал, — у меня много работы в последнее время, стресса и лишних нервов, так что мне стали физически необходимы твои плюшки с джемом. Вот и все. — Вот значит что — на плюшки позарился, — пожурил пальцем отец и открыл дверцу низкого холодильника, — лежали где-то засранцы, щас найдем… И снова детство — безмятежное, вольное. Их старая квартира в спальном районе, вечерние плюшки с малиновым джемом. Когда-то присоединялась мама, и это были особенно теплые воспоминания — те, которые Ремус хранил в своем сердце и к которым никого не подпускал. Священные, хрупкие, как стеклянная ваза — одно неверное движение, и она разобьется вдребезги. Мамы уже нет давно, а отец остался — жив, стоит на ногах, шутит, как в молодости. И плюшки на вкус не поменялись… — Как дела в больнице? Что Грейс говорит? Отец поставил две большие кружки, из которых клубами шел пар, и взял толстую булочку с широкой тарелки. — Да все потихоньку, помаленьку, — облизался он и откусил от плюшки, сразу же запивая чаем, — отправили пару дней назад опять анализы сдавать, показатели стабильные. В больницу больше на кладут, сказали «Гуляй, старик, отдыхай, пока можешь». — Папа! — возмутился Ремус. — А что? — театрально изумился он, — Чтоб ты был в курсе, я старик еще хоть куда! Вот, на рыбалку собираемся в субботу… — Последи за своим здоровьем, ладно? — покачал головой Ремус, — Сейчас холода начнутся, ветер нехороший. Одевайся теплее. Не смей простужаться. — Да, мам. — И ничего смешного, — Ремус сделал глоток, — а покажи-ка свои анализы. Отец поднял голову от тарелки, морщины стали еще заметнее, когда он нахмурился и неловко откашлялся. — Давно врачом-то стал — анализы ему подавай… — саркастично хмыкнул он, — Ты ешь давай, я для кого готовил? Сидит лясы точит, умный какой. — Ты чего? — Ремус удивленно моргнул, наблюдая, как отец начал практически давиться булочкой, лишь бы заткнуть рот, — Если что-то не так, лучше скажи сразу. Ты же знаешь, долго протерпишь, а потом и лечишься полгода. А ты ведь не любишь в больнице лежать. Повисла тишина, перебиваемая звуками чавканья и тихих хлюп-хлюп от каждого глотка из чашки чая. Они сидели здесь уже пятнадцать минут, как говорили часы, и осталось не так много времени, прежде чем он вернется домой, не заставив Бенджи сильно волноваться. Нужно было поторапливаться. — Что мы обо мне, да обо мне, — проворчал отец беззлобно, — у тебя-то как дела? На этот вопрос был всегда один ответ, заученный наизусть, от корки до корки, надежный, как швейцарские часы. — Все хорошо. — Как Бенджи? — отец положил руки на стол, готовясь к длинному разговору. — Упивается работой, как обычно, — улыбнулся Ремус, — я не вмешиваюсь особо, но он кажется уставшим в последнее время. Я думаю, ему нужно чуть больше времени наедине с собой, без криков и претензий коллег и начальства. Так что я не мелькаю рядом особо. — Не мелькаешь рядом? — повторил отец с замершим дыханием, — Это как понимать? — Ну… у нас сейчас не самый лучший период в отношениях, не хотелось бы рушить оставшееся спонтанными ссорами ни о чем, да? Я занимаюсь конспектами и подготовкой к конференции в последнее время, он сидит в кабинете, и все вроде довольны. Отец непроизвольно скривил губы и вытер их тыльной стороной ладони, отводя взгляд. — Ремус, мужчине нужен не сожитель, а его молодой человек, если ты понимаешь. Парень, который будет опорой в нужный момент, подставит свое плечо, поможет встать на ноги. А ты мне говоришь, что заперся в кабинете? Он еще раз вдохнул через сжатые зубы. — Да уж расклад, ничего не скажешь, — иронично подытожил он, — постарайся поговорить с ним. Я не говорю, что ты должен быть ему в подстилки, как домработник, но хоть постарайся его поддержать, а? — Я стараюсь, — Ремус начал ковырять свои ногти под столом, — он просто срывается на мне… — Когда твоя мама… кхм, когда мы жили вместе, и она была беременна тобой, мы тоже очень часто ругались. А что ты думал, легко было? Никому не легко, вы все-таки одно целое, ячейка общества, так сказать. Это же не значит, что я твою маму не любил? Любил, как только может сердце — любил. Сложности будут, но их же надо уметь преодолевать. — Па, мне не нужны твои нравоучения, ладно? — резко ответил Ремус, — Я знаю все это. Я думал мы можем просто… не знаю, найти общий язык, что ты поддержишь меня и все дела. Мне и так непросто. — Знаю, что непросто, — успокоился отец, — оно так и бывает — сначала хорошо, потом плохо — и так целую жизнь. Вы конечно еще молоды слишком, потом поймете. Дорастете, мои слова еще вспоминать будете. А ссоры — так все устаканится, сынок. Все устаканится.

***

Ремус приехал, потому что устал изводить себя бессмысленными догадками, думать о случившемся и ненавидеть себя, так что в четверг вечером, в восемь часов (Бенджи задерживался на работе) он стоял у дверей квартиры Сириуса Блэка. Он избегал его на протяжении половины недели, не ходил в Full Moon, не общался с Джеймсом и Питером, которые буквально все разговоры сводили к унылому настроению Сириуса, не меняющееся с тех пор, как он отправился отвозить Ремусу бинты в субботу вечером. Он мог бы проведать его на перемене, как обычно, забежав за кофе, но этого мизерного времени не хватило бы даже сосредоточиться на начале своей исповеди. Так что он здесь. И надеется, что Сириус не выпрет его, потому что уже поздно, потому что он сам не желает связываться с Ремусом после поцелуя, потому что он завел себе любовницу и развлекается с ней прямо сейчас и Ремус им помешает, потому что… Стук. Дверь открыли почти сразу же. — Лунатик? — Сириус стоял в пижамных брюках, волосы мокрые после душа, а футболки нет. Ремус застыл на месте. По обнаженной коже стекали струйки воды, на широких плечах небрежно лежали кончики черных волос, стройное, сильное тело оставалось влажным, и Сириус, без преувеличений, выглядел как бог, сошедший с Олимпа. — Лунатик? — голос был уже более снисходительный, казалось, Сириус точно уловил его взгляд. Ремус покраснел. — Привет, — он улыбнулся, — я… ты, наверное, сейчас занят, так что я загляну позже… — Погоди, — Сириус отошел с порога, пропуская в квартиру. — Проходи. Ремус покорно переступил порог, и металлическая дверь закрылась за его спиной. От шампуня Сириуса приятно пахло можжевельником. А в квартире раздавался совершенно другой аромат, который поначалу ввел Ремуса в ступор. Выпечка? — Раздевайся, — сказал Сириус, помогая ему с пальто, — чай, кофе? Потанцуем? — Чай, пожалуйста, — Ремус закатил глаза. Странно, Сириус специально старался делать вид, что ничего не произошло? Он скрывает свои чувства? Хочет, чтобы Ремус поскорее освободил его квартиру? По лицу не скажешь, но Ремус точно знал, что означает надевать маску, и за дружелюбием Сириуса может прятаться банальная вежливость. Квартира Сириуса была маленькой, Ремус даже не помнит, когда в последний раз здесь бывал. Ничего особо не изменилось, на стене — фотографии в рамках, в углу комнаты гитара, шторы чуть рваные на концах, пушистый ковер, на котором Ремус так любил лежать раньше. — У меня на кухне небольшой беспорядок, я не планировал встречать гостей, ну, понимаешь. Надеюсь, ты голодный? — Не особо, но смотря, к чему ты клонишь. — Я клоню к шарлотке из яблок. Только из печи, ты удачно зашел. — Шарлотка? — Ремус посмотрел в духовку — там и правда что-то остывало. — Ты умеешь готовить шарлотку? — Отрыл в книге рецептов дяди. Садись, я отрежу тебе самый большой кусок. Чай, к сожалению, только черный, другого нет… — Сириус, пожалуйста. Сириус поворачивается к нему, зажимая в руке нож, его губы приоткрыты в немом вопросе. — Прекрати делать вид, что ничего не было. Они замолчали, а Ремус все еще ощущал только навязчивый запах запеченных яблок и теста. Сириус медленно развернулся и воткнул в пирог нож. — Ты хочешь поговорить об этом? — Я приехал ради этого, да. Спустя пару минут они сидели за столом с тарелками шарлотки и горячими кружками чая. Ремус неловко помешал чай ложечкой, опустил голову, посмотрел на выжидающего Сириуса и глубоко вдохнул. — Сириус, я совершил очень большую глупость, — он много раз прокручивал в голове свой монолог, но сейчас слова все равно лились из сердца. — Тот день, точнее, та ночь… я давно не проводил время так хорошо. Мне как крышу снесло, знаешь? — он посмеялся, — Мне стоило подумать, прежде чем поддаваться какому-то порыву. Мне очень, очень стыдно, Сириус. Понятия не имею, почему ты кормишь меня пирогом, подозреваю, ты подсыпал туда что-то? Ну, так мне и надо. Чай обжег горло, но Ремусу было все равно. — Ты очень мил со мной, и я правда это ценю, но, если ты действительно близко к сердцу воспринял то, что было в субботу, тебе лучше сказать мне уйти. Я долго думал обо всей этой ситуации. И если ты готов закрыть глаза на то, что случилось, то мне бы хотелось просто вернуться к тому, что было до этого поцелуя. Ну, а если нет… то я это заслужил. Он поднял голову резко, так, чтобы не дать себе попытку передумать, и увидел лицо Сириуса, искаженное маской молчаливой боли, такой, словно ему только что дали звонкую пощечину. Сириус нервно улыбнулся, аппетит явно пропал, потому что он отодвинул тарелку дальше и уставился на Ремуса. — Если ты хочешь забыть об этом — я согласен. Ремус заволновался. — Ты что, из жалости будешь меня терпеть? — он закусил губу, — Сириус, если тебе неприятно со мной находиться, я пойму. Не надо заставлять себя через силу. — Нет. Нет, все в порядке. Мне тоже кажется, что лучше выкинуть из головы то недоразумение. С кем не бывает, да? Как тебе шарлотка? — Очень вкусно. — А чай? — С одной ложкой сахара, как я и пью. — Луни? — Что? — Почему ты меня поцеловал? Они не отводили взгляда, Ремусу казалось, буря между ними совсем скоро снесет его с ног, но он держался и не подавал виду настолько, насколько это было вообще возможно. Он задумался, чтобы ответить на этот вопрос, и самая первая мысль напугала его, так что он засунул ее в самый дальний ящик, который никогда не стоит ворошить. Ящик непристойных мыслей - рядом с Сириусом он пополнялся почти ежедневно, и Ремус не мог объяснить самому себе необоснованное влечение к другу детства. — Мы с Беном не в самом безмятежном периоде отношений сейчас. А с тобой я наконец-то ощутил себя по-настоящему живым, Сириус, это такое облегчение. Я давно не испытывал такого с Беном, вот и поддался. — То есть я могу расчитывать, что ты абсолютно точно не хочешь поцеловать меня снова и не будешь зажимать по углам? — он попытался пошутить, но получилось слабо. — Ты можешь быть спокоен, — Ремус кивнул. — И я тебе совершенно не нравлюсь? Ремус застонал и уткнулся в руки, лежащие на столе. — Мы друзья, Бродяга, что ты хочешь от меня услышать? Сириус напрягся всем телом, это было заметно по обнаженной коже, где забегали мышцы, напрягся пресс. Ремус невольно задержал дыхание, будто Сириус в любой момент может что-то сказать, и сказать что-то очень важное, но никак не решался. — Я хотел бы услышать обратный ответ, — он отрезал. Ремус вскинул голову. Ему послышалось? Сириус смотрел не на него, теперь уже пялился в окно, где дул сильный морозный ветер. — Ты мне нравишься, Ремус. Очень давно и очень сильно. Не просто нравишься, мне даже кажется, что я тебя люблю, можешь представить? — Сириус не отрывался от окна, — Когда ты поцеловал меня, я позволил себе подумать, что, возможно, это взаимно. Но я рад, что ты спокойно мне все объяснил, теперь я не буду метаться. Прости. Я, наверное, жутко тебя пугаю. Ремус? — Зачем ты говоришь все это? — спросил в непонимании. — Я… блять, я не знаю. Я ни на что не рассчитываю, Лунатик. Ни на что. Ремус в неверии вскинул брови, ожидая, когда Сириус широко улыбнется и крикнет «Шутка!», но он не улыбался и не кричал. Он сидел спокойно, смирно, как могли бы сидеть преступники, получавшие приговор. В груди разбушевался океан, и если Ремус чувствовал что-то до этого, все это было неважно. Потому что ему только что признался в любви лучший друг. Это точка невозврата. — Я вызову тебе такси, подожди немного. Заверну тебе пирога с собой, он должен быть еще теплым, когда приедешь. Не храни слишком долго, ладно? Так, такси… — Поцелуй меня. Сириус замер. — Что? — Поцелуй меня, Бродяга. За окном уже темнело, и комната погрузилась в полумрак. Лицо и скульптурное тело Сириуса были освещены контуром лунного света, серые глаза долго изучали его, но Ремус еще никогда не видел в них такой искры. — Это снова порыв? Я не хочу, чтобы ты жалел потом, Луни. — Я ни о чем не пожалею. Пожалуйста, сделай это, потому что еще немного, и я сочту твое признание за неудачную шутку. Вопреки своим словам он встал сам, не дожидаясь действий от Сириуса. Его колени дрожали, но это была приятная дрожь, а в низу живота завязался узел — разлетелись бабочки. Что с ним такое творится? Ремус не знал и не хотел думать о последствиях, но ноги сами несли его к Сириусу. — Сириус? — он хрипло позвал. Сириус встал, оказался выше почти на половину головы, но Ремусу не было страшно ни секунды. Он стоял здесь, посреди квартиры Сириуса, мучившийся от угрызений совести и стыда последние пять дней, а сейчас его губы в паре дюймов от Сириуса. — Ты уверен? Вместо ответа Ремус сам поднялся на цыпочки и прижался в теплом поцелуе. Лишь бы это не было сном!.. Сириус тихо простонал в его губы и наклонился, не настойчиво, мягко, словно проверяя границы. Он давал Ремусу возможность завладеть инициативой, и Ремус обвил рукой раскрасневшуюся шею Сириуса и запустил пальцы в темные волосы. Тело к телу. Губы в губы. С лучшим другом — господи… Ремус почувствовал ладони на своей талии, на плечах, на шее — касания Сириуса были везде, покрывали следами невесомого удовольствия, блаженства, которое закончилось, как только воздуха перестало хватать. Они отстранились друг от друга, чтобы продолжить через пару секунд. Ремус не хочет думать о том, что будет потом. Они будут решать проблемы по мере их поступления. А сейчас Сириус Блэк целовал его в губы, и это было самым неожиданным из исходов, который Ремус мог ожидать, стучась к нему в дверь.