Химические ожоги

Сириус поцеловал снова. Накатила новая волна чувств, Ремус вцепился в его оголенное плечо и подался вперед, трепетно положил руку на раскрасневшуюся щеку. За окном сгущались сумерки, автобус должен был быть на остановке через десять минут, в тарелках стыли куски недоеденной шарлотки, а они стояли посреди кухни и целовались, будто от этого зависела целая жизнь. — Я так люблю тебя, — прошептал Сириус, провел губами по изгибу шеи, пустив по телу волну мурашек. — Не надо, — Ремус ощутил заметную дрожь, поднимающуюся с самых кончиков пальцев. — Не надо что? — серые глаза наткнулись на его взгляд. — Не надо так говорить, — он провел руками по широким плечам, вдоль выступающих ключиц и попытался снова притянуть его ближе, но Сириус отстранился. Он нахмурился, брови сошлись на переносице. Сириус недоуменно покачал головой, словно не понимая, что только что сказал Ремус. — Почему бы мне так не говорить, если это правда? — Потому что все это ужасно неожиданно, — он пытался отдышаться, — и я уверен, что ты не знаешь, о чем говоришь. Сириус фыркнул и, когда Ремус встал на носочки, чтобы обвить его руками, не поддался. Он мягко оттолкнул Ремуса, поставив его на место, и упер руки в бока. — Ты понятия не имеешь, как ошибаешься. — У тебя даже никогда не было длительных отношений, откуда ты можешь знать, что такое любовь? — Ремус водянисто рассмеялся. — Зато у тебя они есть, и ты только что целовался со мной. Ремус рвано вдохнул, стараясь контролировать эмоции, рвущиеся наружу. — То, что чувствуешь ты, скорее всего, просто привязанность, — Ремус предположил. — Мы давно дружим, и я вдруг тебе понравился. И это хорошо, ведь и ты мне понравился тоже! Глаза Сириуса, растерянные и кроткие, скользили по лицу Ремуса, пока тот говорил, словно запоминали каждую черту. Он поднял голову и пролепетал: — Нет-нет-нет, Лунатик, нет, — он улыбнулся. — Я чувствую это уже несколько лет, ты понимаешь? Я не знаю с какого момента, я просто начал искать постоянных встреч с тобой, а когда ты оказывался рядом, у меня будто дыхание перехватывало, и… — Все те же симптомы, Сириус, что и у меня, — заключил Ремус, взмахнув руками. — Я тебе нравлюсь, и ты поэтому меня поцеловал, ведь так? — Да, — ответил он. — А я тебя люблю, и поэтому я никогда не лез и не старался приставать к тебе, зная, что ты встречаешься с Фенвиком. Ремус стоял на месте, как громом пораженный. Зачем Сириус все это говорит? Он начал перематывать в памяти все моменты с другом, но ни в одном не мог найти даже намека на интерес Сириуса, а теперь он ни с того ни с сего признался, что был влюблен несколько долгих лет? — Все это чертовски странно, — он так и сказал. Сириус хмыкнул, и вся эта ситуация, вероятно, была важна для него ни капли не меньше. Даже больше, возможно. — Я понимаю, что ты запутан, может быть тебе неприятно, или грустно, или страшно… — Ничего из этого. Мне… хорошо? — Хорошо? — Хорошо. Сириус озадаченно покосился на него, явно не ожидая такого ответа. Ремус пожал плечами, задумчиво рассматривая стопы. — Не знаю, что я чувствую, Сириус. Все это, как снег на голову, если честно. — Прости, — он провел большим пальцем по гладкой коже щеки, приподнял подбородок, чтобы направить на себя опущенный взгляд Ремуса. Этот жест напомнил Бенджи, и Ремус стремительно убрал руку от своего лица, удерживая ее в воздухе. — Но мне не неприятно, не грустно и не страшно, ладно? — отрезал Ремус. Почему-то в этот момент было немыслимо важным доказать Сириусу, что ему доверяют. — Ты все еще мой друг. Эта фраза должна была прозвучать как поддержка, но заместо смиренного кивка Сириус рассмеялся. Он облокотился рукой о спинку стула и склонился, черные волосы почти полностью закрыли его лицо. Какой абсурд, он только что признался в любви, а Ремус называет его другом. — Очень обнадеживает, — оценил он, едва успокоившись. — Черт, — он облизнул пересохшие губы, — это должно было прозвучать не так. — Я все еще твой друг, Лунатик, это правда, — легко согласился Сириус. Так легко, словно это ничего не стоило. Это было равнодушие или смирение? Ремус был несколько потрясен такой реакцией, когда продолжил: — Я имел в виду, что мне, вообще-то, важно общение с тобой, — он посмотрел на него. — Мне нравится ходить к тебе за кофе или слушать твои идиотские шутки. Даже если иногда я говорю, что это не так. Мне бы не хотелось это потерять. — Ты не потеряешь, — заверил Сириус. — Я буду рядом, как был всегда, будешь ты встречаться со мной, с Фенвиком или еще с кем. Может, уйдешь в храм или заживешь жизнью отшельника. — Пока не планирую. — Вот и не надо, — кивнул Сириус. Они поцеловались снова, уже не страстно, трепетно. Сириус будто хотел сказать что-то через движения, рассказать то, на что не находится слов. Ремус чувствовал это всем своим нутром и принимал, пока нежность окутывала его со всех сторон пуховым одеялом. Было непривычно целоваться с другом детства. Будто нарушаешь законы природы и делаешь что-то противоестественное. В то же время целоваться с Сириусом было тепло и сладко, уютно, как золотой рассвет зимним утром или раскаленный асфальт в знойное лето. — Пожалуйста, останься на ночь… Низкий голос Сириуса прозвучал у самого уха, и Ремус съежился, ощущая приятный комок волнения где-то в низу живота. Как можно было не замечать этого тембра, этого тона — обычно самоуверенного и шутливого, но заботливого, умоляющего… — Я уеду домой, — ответил Ремус. — Домой… — туманно повторил Сириус, сжимая в руках растрепанные светлые волосы. — Но у нас еще есть около сорока минут, может больше, пока приедет автобус. Я уже пропустил один, поеду на следующем. — Я отвезу тебя, — безапелляционно заявил Сириус, — не хватало только отпускать тебя в такую темень, особенно в этом районе. Здесь куча придурков по ночам. — Как самокритично, — улыбнулся Ремус. А внутри стало тепло от этого беспокойства, почти жарко. Ремус позволит себя отвезти, и желательно не к Бенджи; как хорошо было бы бесцельно бороздить извилистые дороги ночного города, как всего несколько дней назад, танцевать под восходящей луной, целоваться, плюя на запреты, на обман, на измену. Разве это предательство — позволить себе почувствовать счастье?

***

Ремус проснулся в холодной постели. Окно было открыто нараспашку, октябрьская сырость проникала в комнату, по полу плыл сквозняк. Он, не вылезая из тонкого одеяла, аккуратно ступил на паркет и подбежал к окну, закрывая его, чувствуя мурашки холода там, где спадало одеяло. Еще не было светло, он проснулся за несколько минут до будильника от свистящего ветра. В доме никого не было. Его сегодня вызвали только к третьему уроку, и Бенджи давно был на работе. На кухонном столе, внизу, на первом этаже, стояла кружка едва теплого кофе и записка: Уехал, люблю:) Как просто и как непривычно. Ремус еще несколько мгновений бездумно смотрел на огрызок тетрадного листочка, на кофе, снова на листочек, и просто смиренно пожал плечами. Тишина, седое небо, приглушенный птичий зов за окном, лай собаки на соседнем участке. Ремус посмотрел на себя в зеркало, когда чистил зубы, подмигнул уставшему выражению и поправил выбившуюся прядь волос. Что-то особенное было в его лице, он только понять не мог, что именно. Кровать была незаправлена, на полу, возле тумбочки, валялись домашние тапочки Бенджи, одежда была небрежно сложена в шкафу, пижамные брюки висели на спинке стула. Солнечные лучи не проникали из-за занавесок. Было спокойно и легко, как в вакууме или огромном мыльном пузыре, летящем по воздуху. — Алло. — Привет, — хриплый голос казался еще сонным. — Я тебя разбудил? — Нет, — было очевидно, что это ложь. Ремус сел на краешек кровати, уставился в стену и вдруг снова позвал чужое имя. Сириус тут же откликнулся, и Ремус задумчиво спросил: — То, что случилось вчера… это все еще правда? — А почему не должно быть? — Не знаю, — он покачал головой и посмотрел на косяк птиц, летящих на юг по безоблачному небу. — Потому что теперь утро. Раздался сиплый смех, и Ремус улыбнулся ему. Он не сводил взгляд с невидимой точки на обоях, прокручивая события вчерашнего, как запомнившийся сон. То, что делаешь поздним вечером или ночью абсолютно искренне, с раскрытым сердцем и горящими глазами, зачастую наутро кажется величайшей глупостью. — Так и знал, что ты будешь жалеть, — подытожил Сириус. — Что? — удивился Ремус, — Я не жалею. — К чему тогда этот вопрос? Ремус и сам не знал, чего ожидал услышать, когда набирал этот номер. — Просто до сих пор не могу поверить… — Если хочешь, — кашлянул Сириус, — я могу поцеловать тебя еще раз, чтобы доказать это. — Хитрый какой, — прищурился Ремус, хихикая, — нет, пока не надо. Вообще-то, я думал, что ты уже встал. Тогда я мог бы попросить тебя, ну, знаешь, подвезти меня до работы по пути… — Хитрый какой, — мастерски повторил Сириус, его голос заметно оживился, — ко скольки тебе? — Ты уже не успеешь. Через двадцать минут буду выходить. — Покажите мне такие часы, по каким бы Сириус Блэк не успевал! — хохотнул он, — Через девятнадцать минут буду уже у твоей двери. Ты узнаешь меня по Ласточке. — Я узнаю тебя по раздутой короне. — Тем легче. Они быстро распрощались. Судя по смазанным, спешным звукам, Сириус уже наспех натягивал носки. Ремус улыбнулся и изумленно повернул голову к окну, когда совсем неожиданно полупрозрачный тюль пропустил золотой, оранжевый луч солнца, и он осветил комнату, ложась на белую стену яркой краской. И комната уже согрелась после ночного холода — ноги совсем не мерзли. Выпив за несколько глотков кружку кофе, приготовленную Бенджи, и разогрев бутерброд с сыром, Ремус опять заметил бумажку. Уехал, люблю:) В груди затаилось какое-то темное жгучее чувство, вырвавшееся наружу, но Ремус быстро засадил его обратно в клетку. Но распознал он его сразу. Его верный спутник, навязчивый, постоянный — вина. — Шел бы ты к черту, Бен. Он скомкал записку и выбросил ее в урну. Сириус, как и обещал, приехал ровно в срок. Как у него получилось собраться так быстро, Ремус не знал. Возможно, Блэки имели свои суперспособности, передающиеся по наследству. Во всяком случае, когда Ремус вышел за участок, закрыв за собой калитку, он узнал Сириуса и по мигающим фарам Ласточки, и по ослепляюще светлой улыбке. — Честное слово, Ласточка уже слишком стара для таких марафонов, — только сейчас Ремус заметил легкую отдышку. — Куда поедем, профессор? — К сожалению, в школу. — Воу-воу, полегче, а не то заразишь еще кого-нибудь своим энтузиазмом, — саркастично воскликнул Сириус, протягивая шлем. Ремус хмыкнул. Он, право же, был бы вовсе не прочь покататься с Сириусом безо всякого повода. Может даже просьба подкинуть до работы — только предлог для новой встречи. Да, вероятно, так и было. Он неуклюже нацепил шлем на голову и перекинул сумку, пока Сириус не сводил с него взгляда. — Ты такой горячий в этом шлеме, — выпалил Сириус. Ремус склонил голову набок в снисходительном жесте: — Идиот, на этот раз я все слышу. — Я на это рассчитывал, — фыркнул Сириус, залезая на мотоцикл, — садись, головастик. Поедем вкладывать литературное начало в молодые умы. — Какие планы. Да ты весь светишься! — Мне снились очень яркие сны сегодня. — Про что? Сириус обернулся, его губы тронула лукавая улыбка. Щеки Ремуса тут же покрылись румянцем. Хорошо, что он был в шлеме. В этот раз ехать было совсем не страшно, даже больше — Ремус постоянно просил прибавить скорость. Сириус делал это постепенно, с точным знанием дела, и Ремус с каждой минутой все больше ощущал себя счастливчиком-попаданцем в какой-нибудь подростковый романтический фильм. Весь город с быстроты мотоциклисткой езды выглядел иначе, не таким серым, не таким безынтересным. Или, может, дело было в Сириусе? Они доехали быстро, и Сириус осторожно забрал шлем из его рук. Ремуса немного потряхивало из стороны в сторону, как после хороших американских горок, и Сириус не мог перестать смеяться. — Спасибо, что подвез, — улыбнулся Ремус, глядя в искрящиеся глаза напротив. Сколько лет они знакомы, никогда эта искра не была еще так заметна. — Мы с Ласточкой к вашим услугам, — он театрально поклонился, — зайдешь на перемене? — Вероятно. — Я буду ждать. — Не жди, у меня будет много работы. Во всяком случае, я правда постараюсь. Спасибо еще раз. Все, я побежал. Пока! — Пока! — услышал он вслед, громкое и далекое, как несбыточная мечта. День прошел хорошо.

***

Джеймс и Питер работали на соседних улицах. Джеймс уже около года околачивался в редакции еженедельной газеты клерком с мизерной зарплатой. Иногда он делил обязанности с некоторыми журналистами и уже около нескольких месяцев безустанно работал над колонкой статей про автомобильные новинки. Сидячая профессия была для него сродни пытке, так что он постоянно прохаживался по кабинету и выходил на улицу, когда наступал обеденный перерыв. Питер устроился в кондитерскую своей бабушки. В отличие от Сириуса, он не готовил ничего, потому что попросту не умел. Готовила бабушка, а Питер пытался убеждать клиентов в том, что им абсолютно необходимы маковые булочки. Несмотря ни на что, они оба, кажется, выглядели совершенно счастливыми на работах, которые им так не подходили. Ремус встретился с ними в «Тетушке Петтигрю», как называлась кондитерская. Сьюзан, бабушка Питера, усадила их втроем в своей обители, маленькой комнатке с кухней, закрытой от посетителей. — …Нашу с Фрэнком статью даже крутили в беседах какого-то паблика. Естественно! Детка дает сто восемнадцать миль по официальному хронометражу, можете представить? — Папин кадиллак и то давал больше, — безучастно фыркнул Питер. — Не знаю, каким бензином он ее заправлял, — Джеймс уткнулся в кружку с чаем. — В любом случае, Грюм даже после этого не выплатил нам аванс. Сказал, задержит до среды. — Старый пень всегда был чересчур жадным, — буркнул Питер. — Не то слово, — Джеймс покачал головой, — с Лили от зарплаты до зарплаты перебиваемся. Каким-то идиотом себя чувствую, если честно. — Не могу занять, чувак, — грустно пожал плечами Питер и откусил от песочного пирожного, — Мэри тоже жалуется. Все выходные в офисе просидела. Накопили немного на день рождения, на выходных как раз ждем вас к нам. Совсем на носу был день рождения Мэри. Питер приглашал их телефонным звонком еще неделю назад, справлять собирались дома, в квартире. Ремус почувствовал себя неловко, пока друзья обсуждали этот вопрос. Уже четыре года он не знал этой проблемы. Бенджи давал достаточно денег, чтобы жить в приличном достатке и ни в чем не нуждаться (материально). Ему незнакомо жить изо дня в день, думая, пуст ли дома холодильник и пообедает ли он завтра. С лицом, несколько стыдливым, он вдохнул. — Мне пришла зарплата пару дней назад, давай перекину тебе на карту? — добродушно улыбнулся он. Давать в долг ему позволяла совесть только из своего личного бюджета, а чужими деньгами распоряжаться он не мог. — Оставь это, Лунатик, — хмыкнул Джеймс, — даже если я возьму, Лили точно узнает, что это от тебя. Слишком гордая. Не возьмет. — Возьми хотя бы ты? Лицо всегда самоуверенного Джеймса Поттера прониклось той странной далекой дымкой, веяние которой всегда находит на него, когда кто-то предлагает ему свои деньги. Сколько бы Ремус ни старался, для него это было почти что личным оскорблением. — Тициан, да будет вам известно, дети мои, жил в бочке. Потому что важно не материальное благо, а духовная преисполненность, — заключил он философски. — И я преисполняюсь. — Ну, во-первых, не Тициан, а Диоген. — Это неважно, Лунатик. — Выпьем за духовную преисполненность! — Питер торжественно поднял пластиковый стаканчик с яблочным соком. — И Тициана. — Диогена, Джеймс! Они чокнулись и отпили из стаканчиков. — Не хватает только Бродяги, он бы придумал тост поприличнее, — Джеймс поправил очки и поставил сок на место. — Насчет Бродяги… — неуверенно предложил Ремус. За столом повисло ожидающее молчание. Ремус сказал: — Даже не знаю, с чего начать, — он улыбнулся, — он вам ничего не рассказывал? — Он повесил на холодильник постер Боуи? — Нет, я не про это. — Тогда ничего. — И он не вешал на холодильник постер Боуи. — Откуда ты знаешь? — Джеймс склонил голову. — Просто знаю! — занервничал Ремус, — Вы будете меня слушать? Джеймс и Питер кивнули в унисон.

***

— Пиздец. Питер молчал, чуть отодвинув свой стул от разбушевавшегося Джеймса. Тот отхлебнул из своего стаканчика и снял очки. — И вы, дети мои, всю неделю скрывали от меня такое?! — Вот поэтому я и боялся тебе рассказывать, — Ремус запустил пальцы в волосы, опуская взгляд. — Пожалуйста, не надо только донимать Сириуса, ладно? Для меня это тоже был шок, но это все-таки его чувства, и я думаю… — Ты о чем? — перебил Питер, — Все знали, что он по тебе сохнет. Теперь пришла очередь челюсти Ремуса отвисать. Джеймса настолько позабавило его озадаченное выражение лица, что он расхохотался и подавился пирожным картошкой. — Что? — выдохнул он. — Ну да, — Питер почесал затылок, — мы еще в универе с Сохатым ставили, что он признается. Но ты же с Фенвиком вроде как, вот Бродяга и молчал. А щас непонятно почему сдался. Устал молчать, наверное. Ремус бегал глазами по друзьям, ожидая подвоха, но Джеймс все еще кашлял в кулак, а Питер начал хлопать его по спине с невозмутимым видом. — И я один, идиот, этого не замечал? — Он и не палился сильно, — ответил Питер. — Между прочим, нет. Он был дико очевиден, — отрезал Джеймс, смуглое лицо покрылось бардовыми пятнами. — В школе — да, но потом он научился… — В школе?! Ремус откинулся на спинку дивана, беспомощно закрывая лицо руками. Он услышал осторожное хихиканье Питера, но все его мысли были заняты Сириусом. Они путались, как в пчелином рое, и ни одну из них невозможно было удержать. — Лунатик, — попытался Джеймс, — самое главное, это то, что чувствуешь ты. Ну, не в смысле самое главное, разумеется, Бродяга ведь тоже наш друг. Но только от твоего решения что-то будет зависеть. — Да, — подхватил Питер, — если ты отошьешь его, он просто будет жить дальше. Попробует забыть или найти кого-то другого, разберется, короче говоря. Но если ты хочешь быть с ним, то он весь твой. И мы знаем наверняка, что уж против твоего слова он не пойдет. — А Бен? — вдруг спросил Ремус. Вопрос этот был направлен в пустоту, даже не Джеймсу и Питеру, а самому себе. — А что он? Ты хочешь с ним быть? После недолгой тишины Джеймс переформулировал: — Ладно. Ты хочешь с ним быть больше, чем с Сириусом? — Нет. — Так в чем проблема? Ремус сделал неопределенный жест рукой в воздухе и покачал головой, не зная, что сказать. Он не собирался рассказывать об отце. Мародеры, конечно, знали о его болезни, но слишком расплывчато и рвано, чтобы сложить в голове целый пазл. Он снова подумал о Сириусе. Боже мой, со школы? Как можно быть таким слепым, чтобы не заметить того, что все годы было так безумно близко? Может, у них с Сириусом был шанс еще до знакомства с Бенджи? Интересно, как сложилась бы жизнь тогда... Они проболтали в этой каморке еще пару минут, прежде чем Джеймс поспешил в офис, а следом за ним и Ремус подхватил свою сумку. У него было окно и еще куча свободного времени. Ноги сами принесли его в Full Moon. Сириус стоял за стойкой, вытирал внутренние стенки стакана тряпкой для посуды, лениво общался со своей коллегой, а серые глаза смотрели в окно. Он всегда смотрел в окно, как будто ждал чего-то и никак не мог дождаться. Такой загадочный, почти таинственный. И совсем не известный, как оказалось. — Один лавандовый раф с собой, пожалуйста. Сириус улыбнулся и посмотрел на него так, что Ремус едва не застонал. В груди затеплилось то самое гнусное чувство, когда очень долго не замечаешь вещей, лежащих прямо перед носом, но узнав о них, все кажется почти неприлично очевидным. И как можно было не увидеть раньше? — Ты сегодня поздно. Прогуливаете, мистер Люпин? Другое движение плеч, рук, едва сбившееся дыхание, шея совсем немного покраснела. Губы пересохли, Сириус провел по ним языком. Ладно, все это легко упустить из виду. В конце концов, он не анализировал все действия Сириуса до сих пор. Но глаза не умели врать. — Да. К черту школу. — Вот это правильный подход, — он похвалил, заводя кофемашину, — есть планы на вечер? Серые, как расплавленное железо, как платина, как лед. Голубые, как осеннее небо, как море, как океан. Глаза непостижимой красоты, глубокие, светящиеся. Они выглядели холодными, как снег, но взгляд был теплым. Как любовь. — Есть, — он сделал неопределенный жест рукой. Не зная, с чего начать, он лишь покорно стоял и смотрел за движениями Сириуса, наблюдая и собирая мысли в охапку. Тот очевидно видел его смятение, но не наступал. — Сириус, как давно ты… чувствуешь это? — Чувствую что? — Ну, влечение ко мне, скажем, — он пожал плечами. Сириус проницательно посмотрел на него, чуть откинув голову с подозрением. — Подозреваю, ты только что разговаривал с Сохатым и Хвостом? — он поднял брови. — Откуда ты знаешь? — Несложно догадаться. Я знаю, когда у них перерыв. А еще мой телефон прямо сейчас разрывается от сообщений, и мне страшно туда заходить. — Черт, — Ремус потрепал волосы, — я просил их не наседать на тебя… Сириус беззаботно рассмеялся. — Сохатый буквально самая прожженная сплетница в городе. Не удивлюсь, если сегодня вечером все прохожие будут тыкать в меня пальцем... — Извини, — он потер горячую шею, — как-то нехорошо вышло. — Забей, — Сириус махнул рукой, возвращаясь к кофе, — даже если бы не рассказал ты сам, Джеймс и Питер все равно узнали бы. Они Мародеры, ты их знаешь. Поставили бы жучки сразу же, как заметили бы в тебе что-то странное. Ремус удивленно смотрел на спокойного Сириуса, словно того никоем боком не задела вся эта ситуация. Набравшись смелости, он продолжил: — Ты не ответил на мой вопрос. — Примерно с середины выпускного класса. Или нужна конкретная дата? — Но в университете у тебя был целый гарем девушек. — Был, — он кивнул безо всяких сомнений, — хотел заменить мысли о тебе мыслями о ком-то другом. Когда-то получалось, когда-то нет. В конце концов все эти интрижки не держались больше месяца. — С Элизабет Смит ты встречался два с половиной месяца, а на дне рождения Марлен даже обещал сделать ей предложение. Сириус долго смотрел на него, и с каждой секундой его взгляд наполнялся весельем и озорством. — Приятно знать, что ты так осведомлен о моих отношениях. Ремус покраснел. — Эмм… — В любом случае, это не имеет значения, потому что я сказал это назло тебе и Фенвику. И разозлился потом я не из-за того, что Доркас разлила тоник на мою футболку. Вам вдвоем было вообще все равно, и я взбесился. — Что ж, — Ремус поежился, — тебе стоило извиниться перед Доркас позже. — Она и так все поняла. — Это хорошо. Сириус стянул резинку со своего запястья и стал собирать распущенные волосы в пучок, будто они ему мешали. Неуклюже сдувая челку, он сказал: — Ты можешь считать меня идиотом, как в школе, но мне кажется, иногда я могу предугадать твои действия наперед. — Да ну? — усмехнулся Ремус. — Ага. Вот например, сегодня ты узнал, что я влюблен в тебя хренову тучу лет, и ты, безусловно, будешь пребывать в шоке весь оставшийся день. Возможно, еще пару дней после этого. Ты почувствуешь огромную ответственность, начнешь жалеть меня, потом тебе будет совестно, будто ты сам меня в себя влюбил, и что-то подобное в этом роде. В конце концов, несмотря даже на то, что я тебе тоже нравлюсь, как ты говорил совсем недавно, ты меня не подпустишь. Тебя будет грызть вина и еще миллион сомнений. Ты будешь бояться разбить мне сердце. Я попал в точку? У Ремуса не было слов, чтобы ответить. Он пытался обработать неожиданный монолог Сириуса и с отчаянием признавал, что половина из этого, если и не все, — абсолютно точно правда. Сириус залез в ящик, начиная рыскать в нем рукой в поисках маркера. — Ты не обязан любить меня в ответ, потому что мои страдания должны быть оправданы. Так бывает, любовь не всегда взаимна. Я хочу, чтобы ты принимал решения, следуя своей интуиции, а не мыслям о грядущем будущем. Не загадывай наперед. Может, мы окажемся в дерьме, но кто знает — зато мы будем в этом дерьме счастливы. — Я определенно больше не считаю тебя идиотом. Он улыбнулся, и Ремус подумал, что никогда еще не видел этого человека таким красивым. За много лет дружбы Ремус видел и слезы Сириуса, и крики, и метания. Однако сейчас это было чем-то другим. Сириус словно стал другим человеком, более взрослым и осознанным. Ремус все застрял в шкуре школьника, считая его неудержимым разбойником, а он способен на психоанализ, рациональные рассуждения и разговоры о чувствах. Ремус не умел этого всего. В итоге, в дураках остается он? — Ваше имя? Ремус очнулся. Сириус стоял с маркером в руке, придерживая бумажный стаканчик. — Ваше имя, молодой человек. Мне нужно написать его на стаканчике. Еще пару секунд Ремус стоял в ступоре и молчал, пока Сириус с невозмутимым лицом ждал от него ответа. И Ремус рассмеялся, глядя в это лицо. — Забираю свои слова обратно, Бродяга. Ты идиот.