Химические ожоги

Случаются же в жизни такие дни — они просто начинаются и не отличаются от множества подобных, и всякий раз так и ловишь себя на мысли, что попал в нескончаемый цикл сурка. Вот и это утро было таким. Ремус и Бенджи мирно сидели за кухонным столом и попивали кофе, стыла недоеденная глазунья, а в комнате благоухали ароматные красные розы. Снова играл Рей Чарльз, снова Бенджи рассказывал что-то про работу, снова они собирались поехать к отцу. Приятно сидеть в почти тихом разговоре, изредка вставлять свои комментарии и просто наслаждаться псевдобезопасным спокойствием, пока оно размеренно продолжалось и не собиралось кончаться. — Заедем за тортом? — спросил он, когда веселая тирада о тупицах-коллегах была приведена к логическому завершению и Бенджи размяк на своем стуле. — Тогда нам стоит поторопиться, — улыбнулся Бенджи. Он подобрался, встал и подал Ремусу руку, будто помогая выбраться из кареты. — Я хочу шоколадный, — осторожно предложил Ремус. — Какой угодно для тебя. Иногда Ремус будто бы и велся на эту притягательную галантность, хотя уже давно понял, что она ничего не значит. Однако же он велся, но теперь реже. Может, еще месяц назад его крышу срывало от одного жалкого жеста любви со стороны Бенджи, сейчас он воспринимал это как дешевую фальшь. Странно, как много могло поменяться внутри нем за один месяц, пока годы он сидел на привязи у своего парня и ловил каждые крошки внимания, что ему кидали. Недолгими сборами, большую часть которых Бенджи неуклюже штурмовал гардероб, они оказались в черной Бентли и тронулись с места. — Погода обещает испортиться к вечеру, — сказал Бенджи, — надеюсь, у нас есть в запасе пара зонтиков. — Э-э-э, вообще-то нет. — Ну и плевать. Люблю дождь. А ты? Ремус почти расхохотался смехом горечи, когда совершенно случайно в его памяти всплыла картина их последнего секса на разбитом зеркале. Люблю дождь. А ты? Как можно спрашивать у любимого человека, любит ли он дождь? Они жили вместе годы, под одной крышей! Да еще этот слащавый тон, от которого так и тянет… — Обожаю. — Тогда, может, и к лучшему, что мы не взяли зонты? — Наверняка. — Реми, если ты не в настроении, лучше тебе сказать мне сразу. Я пойму, если захочешь просто помолчать, — приторность плавно перетекла в сожаление и забитость. Чувствуете вкус железа? Это как расплавленный металл, переливающийся по телу, оставляющий ожоги до вздутых волдырей, заставляющий краснеть щеки, а руки трястись. Самое мерзкое из всех придуманных чувств, вечным узником которого Ремус всякий раз безвольно оказывается. — Нет, даже наоборот. Мне бы хотелось поговорить. Бен, тебе не кажется, что мы можем кое-что обсудить? — Что именно? Неожиданно в салоне стало душно (или Ремус преувеличивает?), хотя солнце светило тусклое, бледное. Они начали медленно сворачивать к Full Moon, объезжая пару микрорайонов через длинный путь. — Ну, наши отношения, например. Тебя не преследует какая-то навязчивая мысль, что между нами не все гладко? — Все еще не понимаю, к чему ты ведешь. — Просто… это немного быстро для меня. Ты слишком часто меняешься. — Меняюсь? — Бенджи расхохотался, — Типа окрас чтоли меняю, как хамелеон? Ремус проигнорировал нелепый подкол, вместо ответа он был слишком озадачен формулировкой своего тезиса, ища ошибки и изъяны, любой из которых может стать для быка красной тряпкой. Он уже почти представлял, как будет жалеть об этом споре. Отчего-то же он не останавливался, несмотря на дрожь в коленях и потные ладони. — Ты знаешь, о чем я. Мне трудно подстраиваться под твои перепады настроения. Даже сейчас, когда ты добрый, я жду какого-то подвоха. Ремус ни на что особо не рассчитывал, но реакция Бенджи потрясла его до глубины души. Он думал, начнется спор, оживленная ссора, обязательно закончившаяся скандалом. Но вместо этого в салоне беспрерывно раздавалось хихиканье. — Я говорю серьезно, — нахмурился Ремус. — Ого-го, смотри не лопни, серьезный, — щеки Бенджи покраснели, вздулась вена на лбу, в глазах плясали черти. Ладно. Это бессмысленно. Все это давно потеряло смысл. С тем же успехом можно было доказывать свою точку зрения стене. Оживление и энтузиазм, с какими он начал (или пытался начать) выяснение их отношений сразу же утихли. Более того, теперь он съехал вниз по сиденью и не отрывался от окна, а лицо почему-то горело от стыда. — Реми, дорогой, — вежливо обратился Бенджи через некоторое время, — тебе явно стоит поменьше сидеть в интернете. Каких психологов ты там наслушался, а? — Никаких. — Или может, твои сплетницы-подружки навешали тебе лапши на уши, что с нами что-то не так? — Нет. — Да ладно, ты обиделся? Господи… Ремус почувствовал себя клоуном на арене, улыбающимся залу, полному недовольных лиц. Но, в конце концов, он ничего не ожидал, ни на что не надеялся, а значит не мог жаловаться. В тишине они просидели не больше пяти или десяти секунд, но казалось, что время тянулось целую вечность, а Full Moon с каждым мгновением становился все дальше и дальше. Возмущение Бенджи после длительного смеха теперь висело в воздухе таким плотным, что можно было резать ножом. Ремус почти физически ощущал, как горло сдавливают тиски неловкости и неуклюжести, которые он вызвал своими странными попытками разговора. — Не надо воспринимать все так близко к сердцу, Реми. Давай, заплачь еще из-за невинных шуток. — Ладно, просто забудь об этом, лучше снова обсуждать погоду и зонтики… — Не-е-ет, — улыбнулся Бенджи, — ты же настаивал, что я неуравновешенный кретин, который только и может, что вселять в тебя страх и ужас! — Я сказал не так! — вскипел Ремус, — Не переворачивай мои слова. — Что, уже не боишься чудовища-Бена? — он клацнул зубами, — Голосок-то как прорезался сразу. Вот и вывеска высветилась за поворотом. Ремус выдохнул с облегчением. Этот скандал можно будет замять и оставить незаконченным. Они подъехали к парковке, но вопреки ожиданиям Ремуса Бенджи нажал на тормоз и заблокировал двери. Он повернулся. — Хорошо, Реми, пойми, что я не хочу ссориться с тобой. Но ты говоришь об очень странных вещах, посуди сам. В чем конкретно ты меня обвиняешь? — Ты груб со мной. Ты постоянно используешь меня, как свою надувную куклу. Ты не слушаешь меня и не слышишь. Бенджи сидел с непроницаемым лицом, а Ремус говорил и боялся сделать паузу, потому что в любой момент мог дать слабину и разрыдаться на месте даже без особой причины. — А на следующий день ты уже идеальный! И мне сложно уследить, в какой день ты снова накинешься на меня, а в какой приготовишь завтрак и будешь расспрашивать, люблю ли я дождь. — Окей, — Бенджи поднял руки в знак капитуляции, — отлично. По твоим словам я просто страдаю биполярным расстройством, если не хуже. Пора бы тебе позвонить уже в психушку, чтобы избавиться от такого груза, как я. Круто. Спасибо, мне очень приятно. Ремус не знал, что на это ответить, а потому и не стал. — Предположим даже, что ты прав, — кивнул Бенджи, — так назови мне хоть один случай, когда я так себя вел. Конкретный момент ты назвать можешь? Энтузиазм вспыхнул в груди. Вот он — спасательный круг. Ремус поднял ликующий взгляд, формулируя в голове сокрушительный арсенал разоблачений, но слова застряли в горле… Вместо воспоминаний — белый шум. Ничего. Ремус чувствовал себя круглым идиотом, возымевшим шанс воспользоваться ответным ударом и застывшим с занесенным кулаком. Паника залила его с головы до ног. Тикали секунды, пока он молчал. Ремусу было что сказать и он знал это наверняка, и все же не вымолвил ни звука. — Я отдал тебе все! — всполошился Бенджи, — Я посмотрел на тебя в школе, когда никто не смотрел. Я позволил тебе жить в моем доме, тратить мои деньги совершенно бескорыстно. Я полностью обеспечиваю твоего больного отца. — Прости, — лишь бы он замолчал. — Признаю, что порой перегибаю. Но прошу заметить, что никогда — с пустого места. Не было ни единого случая, чтоб мы сидели пили чай, и вдруг я вскакивал и бил тебя. Только после того, как ты творишь какую-то дичь, лишь бы вывести меня на эмоции, я злюсь. — Ты прав. — Так к чему была эта шарада? — Не знаю. — В следующий раз следи за словами, Реми. Я правда люблю тебя. Мне больно слышать, когда ты описываешь меня так скверно.

***

Ремусу много раз в своей жизни приходилось сдерживать слезы. Как никто другой он знал: сделать это легко, пока ты зол, рассержен и взвинчен. Только приходит утешение, и вся оборона моментально спадет. Поэтому он старался не смотреть на Сириуса, когда они вошли в Full Moon. — Здравствуйте, — сказал знакомый голос, — подсказать? — Не стоит, — ответил Бенджи. — Ну, если вы надумаете, можете подозвать меня, — пожал плечами Сириус. Он выставил указательный палец, — я буду сидеть вон там. Вы вряд ли меня не заметите, — самоуверенно добавил он и покинул их, возможно, с толикой разочарования. Они стояли вдвоем как истуканы, и Бенджи постоянно рассуждал, какой торт им лучше выбрать. Ремуса хватало на редкие покачивания головой, но он сомнительно услышал даже половину от того, что без умолку молотил его парень. — Итак, — Бенджи щелкнул пальцами в воздухе, словно ловя официанта. Сириус спохватился. Через секунду он стоял между ними. — На будущее, меня зовут Сириус, — тактично уточнил он. — Да-да, Сириус, — продолжил Бенджи, — фисташковый. — Будете фисташковый? — Ага. Один фисташковый торт, пожалуйста. — Ну, фисташковый так фисташковый. Сириус начал запаковывать торт, и к моменту оплаты Ремус почувствовал, что почти пришел в себя. Рядом с Сириусом Ремус никогда не ощущал опасности, может поэтому накатившие эмоции стали порядком его отпускать. Больше всего Ремус был благодарен за молчание. Сириус видел его выражение, однако не настоял с расспросами. Это было хорошо. Ремус сомневался, что дал бы хоть один четкий ответ. Мысли расплывались. И зачем нужно было затевать это все? Ремус наблюдал за портившейся погодой за окном и думал, что не было из всех возможных исходов их утра исхода хуже, чем обеспечил им Ремус своей тягой к моральным лекциям. Он думал, думал… и все больше ощущал себя порядочным болваном. А ведь знал же, что так будет. Знал и не прекратил. Может, и правда есть в глубинах его сознания тайная мания выводить Бенджи из колеи и бесконечно выставлять себя жертвой? Он наткнулся на обеспокоенный взгляд Сириуса, и в одно мгновение ему стало еще хуже, как только он вспомнил недавний разговор с Томом. Как можно гарантировать этому человеку любовь, если даже в собственных отношениях он постоянно путается, как в трех соснах?

***

Итак, они приехали в отцовский дом через двадцать минут и уже стояли на пороге. Отец выглядел замечательно. Посмотришь на него, и язык не повернется сказать, что он чем-то болеет. Он держался ровно, весело чесал языком при любом удобном случае и не мог нарадоваться приезду гостей. — Проходите, проходите… Ремус, что это на тебе? — когда Бенджи прошел в гостиную, отец приблизился к Ремусу и коснулся ворота его свитера. Он выдернул небрежно вылезшую нитку. — Не стыдно? — спросил он, в общем безо всякой обиды. — Простите за невнимание к моему вечернему туалету, сэр, — поклонился Ремус. — Хватит дурачиться, — отец поджал губы, скрывая улыбку. — Ты, может, не на царский прием идешь, но за внешним видом следить то надо, а? Особенно рядом с таким мужчиной. — С каким — таким? — А вот с таким! Сам знаешь. Все, не утомляй отца расспросами, садись за стол. Руки помыл? Руки иди мой, и за стол! Несмотря на то, что с Бенджи они отправились достаточно рано, приехали все равно почти под вечер, когда на улице уже темно, а в доме горит свет. Под конец октября день становится короче, ночь наступает раньше. В глуши поселка Ремус чувствовал себя оторванным от всего мира, запертым вдали от цивилизации, как в укромном логове. Он долго еще держал руки под горячей водой, завороженно наблюдая за тем, как краснеет бледная кожа, прежде чем покинуть ванную и сразу же услышать оживленную болтовню в гостиной. Удивительно, как быстро Бенджи нашел общий язык с его отцом. Так было всегда. С самой первой встречи они разговорились, хотя общение их казалось со стороны почти театральным, неискренним с обеих сторон. Бенджи безустанно производил на отца впечатление и курил фимиам довольному старику, а Ремус следил за этим как бы безучастно, чувствуя себя не в своей тарелке. Когда Ремус подошел к столу, над ним уже витала дымка веселья, слащавая и приторная. Лайелл никогда не скупился на еду с тех пор, как Бенджи появился в их жизни. Когда они давали ему визит, он наготавливал целый шведский стол, роскошный, из исключительно качественных и проверенных продуктов. Он доставал из комода сервиз, который, помнит Ремус, все его детство пылился и дожидался своего «особенного» случая. Его не доставали никогда, будь это Рождество, день благодарения или день рождения Ремуса. Ныне эта посуда была обыденной для совместной трапезы с Бенджи. — Сегодня у нас!.. опа-опа, главное не уронить… — Давайте я помогу! Бенджи кинулся к отцу, чтобы забрать фарфоровое блюдо из его рук. Когда он аккуратно поставил его на стол, Ремус увидел большого запеченного кролика, ароматного, пахнущего жаренным мясом и специями. — Кролик! — хрипло взмахнул руками отец с очарованием неумелого фокусника. — Сто лет крольчатину не ел, — Бенджи пододвинул стул чуть ближе. — Пахнет чудесно, — признал Ремус, все еще не решаясь занять свое место. — Нашел рецепт в записной книжке твоей матери. Она готовила кролика на нашу четвертую годовщину, — отец присел и мечтательно уставился на мясо. — Хорошенькая она была, да, Ремус? — Конечно, хорошенькая. — Кролик, говорят, полезен для сердца, — деловито прервал их Бенджи, с фальшивой заботой смотря на размякшего старика. Голос Бенджи был переполнен бережливостью и почтением. Ремус внезапно подумал: какой будет реакция отца, если бы он узнал, как раскрывается этот человек наедине с Ремусом. Мог ли он себе представить, каким желчным может оказаться такой вежливый джентельмен. — Впервые о таком слышу, — застыл отец, — не уверен, что это правда. Не верьте, товарищи, всему, что говорят лже-врачи в интернетах. Иногда такое выдают — хоть стой, хоть падай! Он расхохотался какой-то своей шутке, и Ремус подхватил зычный смех. Как же было приятно видеть растерянное выражение Бенджи в этот момент! Отец отправился на кухню за гарнирами. Ремус скрестил руки на груди. Он усмехнулся: — Неприятно, да? Бенджи не обратил внимание на подкол. — Иди помоги отцу. Такими темпами мы до полуночи здесь просидим. — Почему бы тебе не помочь? — Ха, — Бенджи потеребил закатанный белоснежный рукав и кинул быстрый взгляд вполоборота, — ты знаешь, сколько стоит моя рубашка? Не хватало замарать ее в картофельном пюре. Ремус ушел на кухню. — Как там дела между вами? — почти пригвоздил вопросом отец, как только Ремус появился на пороге. Было неудивительно, что он интересуется этим. В целом, он интересовался только этим в течение последних четырех лет, и всегда находил кухню подходящим местом для «интимных» тем. Последний личный разговор с отцом был совсем давно, может, месяц назад. Возможно, предполагалось, что за это время Ремус достаточно остепенится для благоразумных выводов. — Все в порядке. — Все еще часто ссоритесь? — Ну, а кто не ссорится? — И то верно. Отец открыл холодильник, чтобы отыскать банку кетчупа в дверце. Ремус глянул на гору посуды, оставшейся после готовки. Он намочил губку и капнул средство, лишь бы занять себя хоть чем-то в этой неловкой обстановке. — И… сильно? — Сильно что? — Ссоритесь. — Да, бывает. Отец снова кивнул. Помимо кетчупа он поставил на стол упаковку сметаны. Ремусу вдруг стало его так жалко. Он представил себя одиноким стариком, живущим рядом с кладбищем, где лежит его любимая жена, со взрослым сыном, который почти стесняется разговаривать с ним насчет своего парня, с больным сердцем и маленькой пенсией. Ремус улыбнулся. — Не переживай, пап, — он намыливал одну и ту же тарелку, уже давно чистую. — Ничего такого, о чем тебе стоит беспокоиться. Он уже пытался поговорить на эту тему, и единственный совет, который ему удалось получить — просто быть рядом с Бенджи в нужные моменты и безустанно поддерживать его, чтобы вместе пережить кризис, в котором они застряли. Было легче просто не нервировать отца и внушить ему спокойствие за благополучие их семейного быта. — Ну и слава богу, — выдохнул он, — Бенджи славный парень. Не потеряй его из-за какого-то пустячного вздора, хорошо? — Хорошо. — Нам с ним очень повезло, — отозвался отец. — Нам? Но он уже не слышал — скрылся в гостиной с тарелкой картофеля. Ремус застыл с пеной на руках и оставил тарелку в раковине. Снова из гостиной послышались голоса. Он взял со спинки стула новое шелковое полотенце и начал монотонно вытирать мокрые руки, когда его взгляд зацепил фотографию в рамке на полке. И с этой фотографии вечно улыбалась одна и та же девушка, так удивительно похожая на него самого, — мама. Молодая, веселая и живая. — Реми, ты скоро? Ремус вернулся за стол. — …а я вам очень, однако, советую. И для здоровья хорошо, и для настроения. Вы ж все равно дома сидите, никуда не ходите. — Вот и неправда, мистер Люпин, — щелкнул языком Бенджи, накладывая в тарелку овощного салата, — на Рождественских обязательно куда-нибудь съездим. Разве не в Канаде скоро начнется сезон улова? — В Канаде… — благоговейно повторил отец. — Прекрасное место для зимних праздников, Реми, что скажешь? — Несомненно. — Ну, Канада — страна большая, — открыл торжественную часть отец, — а для большой страны и бокал большой, верно?! Они с Бенджи зашлись хриплым хохотом. — Ремус, сынок, принеси-ка чего-нибудь покрепче! Ремус покачал головой. — Смотря, что крепче: клюквенный или смородиновый морс? — Реми? — Что? Могу какао заварить, если еще осталось; никакого алкоголя никто пить не будет. Я уже неоднократно повторял, что для больного сердца это чревато… — Ох, — Бенджи ухватился за виски. — Что такое? Отец торопливо, насколько мог старик в его возрасте, подбежал к несчастному Бенджи, свалившемуся на спинку стула в театральном убытке сил. Ремус стоял посреди комнаты, не понимая до конца — действительно ли отец так наивен, чтобы на полном серьезе доверять клоуну в маске? — Ничего, что-то плоховато стало… — Вызвать врача? — Почти прошло. Правда, мистер Люпин, не обращайте внимание. У меня порой такое случается — сидишь, отдыхаешь, как вдруг!.. неважно… — Когда это у тебя такое случалось? — Помолчи, Ремус! Может, таблетки какие-нибудь?.. — Нет, что вы… — продолжал тоном умирающего лебедя, — думаю, это на фоне стресса. У меня бывает напряжение на работе, сами понимаете, семейный бизнес — дело проблемное. — Понимаю, естественно… Ремус, может утешишь Бенджи?! — Все уже хорошо! — болезненно улыбнулся Бенджи. Отец только кудахтал над беднягой, как курица над щуплым цыпленком. Ремусу всякую секунду хотелось повернуться к Бенджи и холодным, жестким тоном процедить: «Переигрываешь», — но любое слово в присутствии этого актера может послужить оружием против него самого. Что оставалось, кроме как давить рвотные позывы от рыцарского поведения Бенджи и беспокойства отца, малолетнего ребенка в теле взрослого мужчины? Может, именно поэтому, как только они убедились в дееспособности Бенджи, отец накрыл его такой волной заботы, словно тот, по меньшей мере, только что пережил сразу три сердечных приступа. — Не напрягайся, сиди-сиди, я сам подам… — сказал он, когда Бенджи потянулся за бутербродом с икрой. — Вы так любезны, — умилялся тот. — Приятно просто сидеть вот так, в кругу семьи, да? Я, право, сразу чувствую себя чудесно. — Дай бог, конечно. Перепугал нас всех. Ремус беззвучно фыркнул. Все больше накалялся воздух над столом, все тело подсказывало — что-то не так. Это была интуиция, зудящее ожидание непонятно чего, наваждение, будто вот-вот произойдет катастрофа… ничего не происходило. Вскоре вернулся будничный ритм разговора о скучных, обыденных делах, в суть которого было совсем не интересно включаться. Ремус попробовал понемногу все, что глазами нашел на столе, и из всего изобилия знаменитый кролик, гвоздь программы, понравился ему больше всего. Шел игривый спор о предстоящих морозах, когда Ремус закрыл глаза от наслаждения и сделал неопределенный жест рукой: — Кролик вышел просто идеальным. Пап, мне срочно нужен рецепт! — Спасибо… рецепт? — он почесал затылок, — кажется, я уже убрал книжку на место. Давай принесу? — Не стоит. Где это? На втором этаже? Я сбегаю сам. — В моей спальне, — откликнулся он и снова уселся поудобнее. Ремус встал из-за стола и пошел к лестнице, удаляясь от продолжающихся разговоров. Он взял телефон из кармана пальто, чтобы сфотографировать страницу, и поднялся по ступенькам. На втором этаже он не был давно. Да и незачем ему здесь часто бывать; квартира, в которой он рос все свое детство, находится далеко отсюда, в бедном неблагополучном районе. В этом поселке было спокойно и тихо, как в оздоровительном санатории посреди дышащего соснового леса и открытого неба. Хорошо, что отец теперь живет здесь. В старой квартире и делать нечего. Запутаться было сложно: на втором этаже лишь несколько скромных комнат и туалет с душевой. В спальне отца было мрачно из-за закрытых темно-синих штор, стоял перед окном массивный деревянный стол, большая кровать, а у стены несколько стеллажей художественной и научной литературы. Ремус завороженно провел пальцами по рядам корешков, большинство из этих сочинений он видел и читал в юношестве, когда книги лежали высокими стопками у коридорного входа, и все домашние ругались себе под нос, когда спотыкались о них. Он включил настольную лампу и открыл ящик в столе. Здесь навалом было всяческих бумаг, записок и блокнотов, и Ремус с трудом представлял, как должен выискать среди этой груды мамины рецепты. Ремус не привык влезать в чужие тайны. Он не вчитывался в слова заметок и длинных текстов, распечатанных листов и ежедневников. А зачем? Объективно, вряд ли можно найти что-то интересное среди бытовухи одинокого старика. Ремус искал, искал, и…

ВЫПИСКА

      Лайелл Джек Люпин       23.05.1980       г. Лондон, ул. Веллингтон-Холл, д. 17       Лечащий врач: д-р Грейс Дороти Андерсон… Ремус моргнул. Потер глаза. Прочитал еще раз.

ВЫПИСКА

      Лайелл Джек Люпин… Он застыл на месте, но еще с десяток секунд глупо пялился на документ, не зная, куда себя деть. В который раз ему показалось все нелепой игрой сознания, но он перечитал:       …На фоне проводимой терапии — положительная динамика.       АД стабилизировано: 130/85 мм рт. ст.       Состояние при выписке — удовлетворительное, клинически здоров…       …Дата поступления: 10.09.2020       Дата выписки: 08.07.2021… Ремусу казалось, что он бредит. Но нет — документ, бережно сохраненный, но явно спрятанный под грудой бумаг, лежал у него в руках целый и невредимый, с подписью врача и жирной печатью. Пазл в его голове уже начал складываться, но картина получалась такой ужасающей, что он просто отказывался в нее верить. Он стоял неподвижно. Никогда еще его не ударял такой шок, чтобы замереть и перегонять в голове одни и те же мысли, старательно путающиеся, как в шустром муравейнике. Ремус сжал бумагу в руках и попытался сделать шаг. Ноги словно налились свинцом, потяжелели, приклеились к полу. Еле как он доковылял до лестницы. Он шел аккуратно, медленно, перечитывая в десятый раз, стараясь найти незаметную деталь мелким шрифтом, которая в одночасье перечеркнула бы все его сомнения. Ремус спускался. Осторожно. — Пап? — неуверенно позвал он. Два лица смотрели на него с внимающим переживанием, когда он показался на пороге комнаты. Витал запах мяса и черного кофе. На фарфоровых тарелках из семейного сервиза лежали обглоданные кости, измазанные жиром салфетки валялись повсюду, кофе разлился мокрым пятном по белоснежной скатерти. Ремус перевел взгляд на документ, словно мог забыть, зачем пришел сюда. — Пап? — Что, сына? Ремус прочистил горло кашлем и робко поднял взгляд. — Здесь написано, что ты был выписан из больницы три года назад, — хрипло просипел он. Набрав воздуха в легкие, он продолжил, — и что ты полностью здоров. Тут подпись Грейс. Что это, папа? Воцарилась тишина. Ремус никогда не верил художественным книжным описаниям, но в этот момент и правда, словно само время остановилось, словно жизнь перестала течь за стенами этого дома, словно не имело значение ничего, кроме отцовского ответа. Отец и Бенджи переглянулись. Никогда еще лицо Бенджи не выражало такой беспомощности. В любое другое время Ремус злорадствовал, если бы не окаменел с этой бумажкой в руках, заставший всех врасплох посреди теплого ужина. — Реми, зачем ты рылся в личных вещах своего отца и что… — Я не рылся в его личных вещах, я всего лишь пытался найти мамин рецепт, но это, — он повертел документом, — попалось мне на глаза. Я спрашиваю еще раз: что это? Он всхлипнул. Держись, Ремус, только не сейчас! — умолял он, сдерживая рыдания. Почему они вообще переглядывались, почему держали тайны от Ремуса, почему у Бенджи и отца было гораздо больше точек соприкосновения, чем у них обоих с Ремусом? И как долго он ходил слепой, не замечая этого. Он не рассчитывал, что, придя с этим подозрительным документом, двое людей, из которых буквально состояла жизнь Ремуса последние четыре года, начнут переглядываться между собой, как хранители личного секрета. Теперь он стоял здесь, на входе, не решаясь ни зайти, ни выйти. Даже сейчас он трясся, как новорожденная лань, впервые встретившаяся с волком. Да что за бред?! Что вообще происходит? — Ремус, ты все неправильно понял… — Да, Реми. Успокойся, не закатывай истерик, пожалуйста… боюсь, от твоего крика у меня может снова разболеться голова… — Как вы это объясните? — спросил Ремус. Двое замешкались, не в силах подобрать слов. И только сейчас, господи, только сейчас Ремуса накрыло осознание произошедшего! Ноги едва держали, и он ухватился за стену. Только сейчас он в полной мере увидел целую картину того, как четыре года его надували и обводили вокруг пальца, как недалекого мальчишку, и картина эта вперилась в него своим ужасным взглядом, продирала до глубины души. Лицо отца бледное, словно отлитое из парафина. Он попытался улыбнуться и встать со стула, чтобы подойти ближе и, может, обнять. Ремус попятился. Одна мысль, что он обнимет его, покроет липким, вязким слоем обмана и залижет раскрывшиеся раны жалостью к себе, как делал сотни раз неосознанно (или осознанно), вызывала в нем судороги отвращения. Подорвался Бенджи. Ремус задрожал, но наконец от злости, а не от страха. — Вы врали мне! — Что? Нет! — Не смей! Не смей так разговаривать со мной! — он выставил руку на Бенджи в предупреждающем жесте, — О, боже, я не могу поверить, что вы!.. — Голова! — Бенджи рухнул на стул, прислоняя ладонь ко лбу. Отец подорвался, оказываясь на месте перед Бенджи уже через мгновение, лепеча что-то обеспокоенное жалостливым голосом, и выписка выпала из рук Ремуса, чтобы покружить в пространстве и мягко заскользнуть под диван. Почему это достается не ему? Почему родной отец водил его за нос столько лет, но подлетает к Бенджи с внезапной головной болью? — Да прекратите же вы, прекратите! — закричал Ремус, — Зачем устраивать этот гребаный спектакль сейчас, когда уже все всё знают?! — О чем ты? — отец выглядел замученно, поглаживая темные волосы Бенджи, но Ремусу плевать. — Он ничем не болен, он просто ищет поводов прибедниться, чтобы снова выставить меня каким-то ублюдком! Папа, папа, неужели ты ему веришь больше, чем мне? — он хотел выглядеть грозно, но почти топал ножками, как расстроенный ребенок. Вот, почему его невозможно воспринимать всерьез! Конечно его обманывали и оставляли в дураках, раз он невинен и прост, как пять пальцев. Даже попытка вселить ужас у него получается такой же смехотворной, как у птенца, рявкающего на стервятника. И он внезапно возненавидел себя. Любой другой уже разнес бы все в щепки: Джеймс набил бы всем морды, и плевать, кто здесь сын, а кто отец; Лили заехала бы сумкой кому-нибудь по лицу и сравняла бы с землей отборным матом; Сириус превратил бы в блядские руины все, не страшась и не задумываясь. А он стоял и перебивался с ноги на ногу. — Ремус, что ты такое говоришь, конечно нет, — возразил отец, но теперь Ремус не мог заставить себя услышать там даже каплю подлинной любви. — Да у меня в голове не укладывается — ты здоров! Ты совершенно, блять, здоров! — Что за тон, Реми? — посерьезнел Бенджи, выпрямляясь чересчур резко для «больного», которого еще минуту назад атаковала внезапная вспышка мигрени. — Сядь за стол, бога ради, и мы расскажем тебе все, как есть, — пообещал отец. — Ни за что; рассказывайте так и не надейтесь, что я вообще когда-либо сяду с вами за стол, если это то, о чем я думаю. Отец смиренно опустил голову, и на секунду — всего на секунду — Ремус был готов снова проникнуться состраданием к его несчастной жизни, полной горя и разочарований. Его так пугала прозрачная возможность узнать горькую правду, что на эту злополучную секунду он словил себя на мысли прекратить этот шум и вернуть все на круги своя, лишь бы не сталкиваться лицом к лицу с реальностью, к которой он абсолютно не готов. Он был трусом, если честно. Бесповоротным и отчаянным. Атмосфера, и так накаленная, теперь поднялась до душащей духоты. Бенджи был еще несколько растерян, а отец все никак не мог приступить к первому слову, собираясь с силами. — Ремус, сынок, перед тем как мы начнем, ты должен помнить — мы все тебя любим. Правда, очень… — К сути. От железа в голосе Ремус едва ли не почувствовал гордость за свою выдержку. Странно, что он еще не расплылся слезливой кляксой прямо на паркете. Отец будто задержал дыхание, словно ныряя в глубокий бассейн.

***

— …Четыре года назад я действительно был болен. Ты тогда учился в выпускном классе, мне не хотелось тебя как-то ворошить своими проблемами. Мне, в общем-то, не показалось все особенно серьезным сначала, и я редко посещал врачей в поликлинике. Я, конечно, поступал неправильно, но спихивал эти проблемы с сердцем на возраст, все-таки я уже не молодой, и давление повышенное — тоже норма вроде как. К платным кардиологам я и подавно не ходил, — ты поступал, и я оплачивал тебе хороших репетиторов. Ты не виноват, ладно? Я занимался по большей мере самолечением, советовался с товарищами со своими с похожими симптомами и не жаловался. Ты и так наверно помнишь, что жили мы не очень. Прямо не то что «не очень», я бы сказал очень не очень… денег не было. Виновато мне перед тобой, сынок, но так вышло, и я много лет пытался с этим что-то сделать, но в нашем университете тогда спрос пошел на преподавателей, пришли новые, заграничные всякие, с докторскими степенями, чуть ли не кудесники… зарплату мою все снижали и снижали, а потребностей становилось больше. Это я тебе картину как бы описываю, понимаешь? И вот в один день ты приводишь домой Бенджи — знакомиться, так сказать. Я сначала, чесслово, не обрадовался. Надо было за голову взяться, а тебе ее любовью какой-то отшибло. Нехорошо это. Настроен я был скептически, мягко говоря, хотя Бенджи приличным молодым человеком оказался, вполне даже вежливым. И он обмолвился словцом таким… что обеспеченный он, что нужд материальных как бы и не знает совсем, и что в компании родительской собирается работать. И я посмотрел на ситуацию под другим углом. Расставаться вы не планировали, наоборот ты без умолку мне рассказывал обо всех ваших этих отношениях, и радостно мне было, что бедность тебе больше не светит и жить ты будешь хорошо. И вдруг Бенджи предлагает оплатить мне больничную койку в какой-то навороченной клинике, мол, с таким диагнозом не шутят и предпринять что-то нужно как можно скорее. Я сначала не понял. Думаю, как это — оплатить? А Бенджи взял, да оплатил. И ничего взамен не потребовал, представляешь, Ремус? Совсем-совсем ничего со старика не стряс! Проникся я к нему любовью тоже, хорошим мальчишкой он мне показался — такой бескорыстный, такой добрый. Мать твою мне чем-то напомнил… она тоже любого кота подзаборного всегда в дом тащила, отмывала. Короче, доволен я был, что ты в надежных руках. Болезнь моя вскоре вылечилась, ничего особо серьезного не было, но Грейс мне тогда сказала: «Хорошо, что сейчас взялись. Еще немного подождать — и все. Труба!» — ну, не дословно как бы, я суть передаю. Выписался я. А Бенджи ко мне однажды приходит, пока ты на учебе был, приходит и говорит, мол, лучше сказать, что я еще в этой больнице числюсь и проверяюсь периодически. Я спросил, что это за розыгрыш такой, а он и пояснил мне. Ты иногда, сказал, бываешь вспыльчивым. Палку часто перегибаешь, ссориться лезешь, в общем, драму раздуваешь постоянно. Я в свое время за тобой такого не замечал, но мне объяснили, что это у тебя стресс и тревога на фоне смены обстановки — ты же в университете теперь, еще и к парню переехал, все новое вокруг, все поменялось. Да и отец в больнице, тоже новость не сладкая. Бенджи заметил, что ты реже срывался, когда вспоминал, что он оплачивал мое лечение. Мне он легко это с точки зрения психологии разложил — тебя якобы успокаивало ощущение контроля, который ты держишь над ситуацией с моим недомоганием, и помощь Бенджи важному тебе человеку — то есть мне — сплачивала вас. И для всех была выгода в этом случае, сам посуди! Ты ощущал себя в безопасности, Бенджи наслаждался вашей семейной идиллией, а я, в свою очередь, еще дополнительно получал обеспечение нескромное на карту, тоже вещь приятная. Все были в плюсе! — наконец подытожил отец. Ремус стоял и слушал этот продолжительный монолог с нечитаемым лицом. Он стоял и не мог понять, какие чувства должен испытывать, но ему отчего-то было невообразимо больно. Горькая правда лучше сладкой лжи? Эта правда была не просто горькой, она была мерзкой, скользкой, горячей и едкой, как кислота, попадающая на открытую кожу и оставляющая химические ожоги, разъедающая мясо и сухожилия до костей. Эту правду было физически тяжело выслушать до конца, и после разоблачительной речи внезапно оказалось, что разоблачать уже некого. Бенджи был достоен оваций — его схема работала на протяжении долгих лет идеально, как часы, не дав ни единого сбоя. — Тебе не стоило в это ввязываться, — глухо сказал Ремус. — Тебе не нужно было вламываться в мою жизнь и настраивать порядок, даже не обговорив это со мной лично. — Как же я должен был обговорить это с тобой? Посмотри, Ремус, со стороны и убедись, что не было иного выхода утешить твое нестабильное состояние, кроме как… — Кроме как безбожно обманывать меня три года? — Признаюсь, что поступил неправильно. Врал. Сильно врал. Но мы с Бенджи хотели для тебя только лучшего, и это — единственный ответ. Ремус почти дрожал от бессилия. — Господи, папа, да что же ты несешь… — Разве я не прав?! — Нет! Ты даже не можешь вообразить, как ты не прав! — он начал активно жестикулировать, пытаясь вложить хоть горсть тех эмоций, что он испытывал, в свои слова. — Хватит окутывать правду этими витиеватыми описаниями и увидь, что ты просто получал деньги за вранье родному сыну. Какие тут могут быть оправдания? — Я бы поспо… — Но даже после того, как я рассказал тебе о том, как часто мы ссоримся и как часто Бен срывается на мне из-за проблем на работе, даже после этого ты ничего не предпринял! Ты, видимо, так привык к комфорту, правильно? Приятно жить в роскоши и пытаться не замечать, как твой сын варится в адском котле и просит о помощи?! — Реми, остановись, отдышись. У тебя снова приступ агрессии. Постарайся сосредоточиться на положительной стороне этой ситуации… — Положительная сторона в том, что ты четыре года трахал меня с оправданием?! Он истерически захохотал, охваченный безумием их абсурдного бреда. Все вокруг казалось фантастической сценой из фильма, и Ремус никак не мог в полной мере уложить в своей голове этот кошмар, ощущая себя сумасшедшим и слабоумным одновременно. Он явственно ощутил себя идиотом, четыре года борющимся со львом в клетке, которая была открыта. Отец в мгновенье стал белым, как бумага, и вот-вот рухнул бы в обморок. Ремус забеспокоился и почти спросил, все ли в порядке… но внезапно вспомнил, что отец был охренительно здоров, и вероятность обморока в этом случае сводится к нулю. Он снова зашелся неудержимым смехом. — Ремус, я не понимаю… — Что, папа? Эти слова наверняка слишком грубые, чтобы касаться твоего невинного слуха. — Как ты разговариваешь с отцом, — Бенджи встал с места, до сих пор подозрительно долго молчавший, — если ты решил нести панический бред, лишь бы оклеветать меня, вынужден попросить тебя замолчать. — Пардон, месье, — Ремус поклонился. Он почти чувствовал себя пьяным, — что из моих слов неправда? Вы вдвоем наверное знаете. Вы же у нас эксперты по лжи. Бенджи разрежет его на кусочки, когда они вернутся домой — в этом нет никаких сомнений. Сейчас Ремус куда больше беспокоился о том, чтобы наконец защитить свое достоинство, свою гордость и свою честь, чтобы в единственный шанс, который ему приглянулся, поставить всех и каждого на место. — Какой же ты эгоистичный, — оскорбленно выкрикнул Бенджи, — это была ложь во благо, Реми! — Замолчи. Просто заткнись, — Ремус припал к стене, боясь упасть, — знаешь, папа, что еще он со мной делал? — Реми! — Помнишь зеркало, которое ты подарил нам на вторую годовщину? — Немедленно успокойся и… — Полюбуйся, — Ремус задрал брюки, открывая изувеченные ноги, покрытые порезами, синяками и гематомами, — это то, что от него осталось. Лицо отца нужно было видеть в этот момент — Ремус еще никогда не видел его таким испуганным. Его выражение в миг превратилось в маску ужаса, когда он неотрывно смотрел на изуродованную кожу, лоб покрылся испариной, сухие губы приоткрылись со вздохом. Ремус с почти животным злорадством увидел в его глазах вину. Вина, вина, вина — самое мерзкое из всех придуманных чувств… и самое сладкое, если его ощущает тот, кто действительно виноват. И Ремус захотел показать еще тысячу шрамов, лишь бы затянуть момент триумфа, но не успел — Бенджи схватил его в охапку и уже через несколько секунд вытолкнул на улицу. Удивительно, как же быстро он переменился — буквально через секунду после того, как осознал, что оправданий для своего фарса больше нет и он бестактно уличен, он дал волю монстру и скинул маску. Тело Ремуса кинули на заднее сиденье. Он распластался, прижимаясь щекой, сжимаясь от морозного воздуха. И автомобиль разогнался, не останавливаясь ни на секунду, рассекая темноту беззвездной ночи.