Химические ожоги

Когда Ремусу было восемнадцать, он впервые влюбился. Его чувства были настолько сильны, что вопреки здравому смыслу он романтизировал каждую мелочь и всякое незначительное действие со стороны Бенджи. Он с радостью принимал новую главу своей жизни и с гордостью считал себя «взрослым». Когда Ремусу было девятнадцать, он начал замечать первые «звоночки» — Бенджи инициировал ссоры по пустякам и с возбужденным видом сексуализировал возмущение Ремуса. Ему даже было лестно, когда Бенджи во время будничного разговора или спора мог заткнуть его рот поцелуем или залезть в штаны — он ощущал себя желанным и горячим настолько, что Бенджи просто не способен держать себя в руках. Когда Ремусу было двадцать, он возненавидел обтягивающую одежду. Он выбрал самую мешковатую пижаму в интернет-магазине, носил бесформенные свитера и не открывал тело, если это не требовало чрезвычайной необходимости. Ему не нравилось смотреть в зеркало и он безостановочно злился на себя: нужно было промолчать, сказать по-другому, не поворачиваться, не нагибаться, не злиться и не улыбаться так вызывающе. Когда Ремусу было двадцать один, ночь после своего дня рождения он провел в ванной, замазывая синяки и ватой вытирая кровоточащие раны. В тот момент в его голову пришла мысль: что-то не так. Их роман был переполнен страстью, кричащими чувствами, он бушевал, как огонь и разъяренное пламя. Бенджи был одержим, он ревновал его к друзьям и знакомым, собственнически прижимался к нему в шумных компаниях, проверял переписки, но наедине с перекисью и анальгином их любовь уже не казалась Ремусу такой искренней. Ремусу двадцать два, и он лежит в кровати своего друга, проснувшийся после ночного побега, глядящий в потолок и посматривающий на дверь в настойчивом страхе, что она откроется. Ноги жгло от бега, темно-синие и желтые пятна на теле пульсировали болью при самых мелких движениях. Ремус усмехнулся. Перевернулся на другой бок. Поморщился. Накрылся одеялом. Какой же жертвой он был? Жертвами можно назвать тысячи невинных девушек и парней, возвращавшихся поздно ночью домой, идущих по темным переулкам в неблагополучном районе. Они не могли предотвратить преступление — они просто внезапно столкнулись с ним лицом к лицу. В его же силах было включить мозг и не выключать его, покуда Бенджи перестанет докучать и смоется с глаз долой. Был бы он в трезвом, ясном уме, его жизнь сложилась бы по-другому. Нужно было сразу же разглядеть в насильнике насильника, а не скидывать подозрения на свою «природную предрасположенность к драматизму», — так, вроде бы, выразился Бенджи однажды, кидая его на кровать после неудачного корпоратива. Это не значило, что Бенджи оправдан. Но Ремус тоже не достоин жалости, каким бы поломанным он ни выглядел сейчас. Щенок лез в пасть к хищнику и не рассчитывал на неприятности? Бенджи действовал выверенными шагами, как повара варят лягушек. Но Ремус - не лягушка, и должен был насторожиться уже в тот момент, как оказался в кастрюле. Так сказал себе Ремус, глядя в настенное зеркало. Он взял в руки заряженный до максимума телефон и обещал себе никогда впредь не расслаблять разум с кем бы то ни было: бывший это, нынешний ли, друг или коллега — если контролировать себя и свои действия круглосуточно, он больше не попадется в эти сети. Бенджи останется позади. Ремус улыбнулся себе и с легким сердцем вышел из комнаты.

***

— Спасибо за гостеприимство. Теперь я пойду. Широкая спина Сириуса, до этого склонившаяся к плите, повернулась и выпрямилась в плечах. Темные волосы были мокрыми и вились свободными волнами, спадая по лбу, кружась локонами по плечам. Сириус выглядел застигнутым врасплох — его домашний вид, полный уюта и спокойствия, наполнился волнением. — Что значит? Ремус вспомнил, что все еще находился в одежде Сириуса. Он оглядел себя сверху-вниз и немного помялся. — Это я сниму. Мои вещи уже высохли? — Наверняка, — все еще настороженно протянул Сириус. — Вот и славно, — он кивнул, — где они? Электронные часы на панели управления духовки показывали двенадцать. Самое время прийти в себя и забронировать какой-нибудь дешевый номерок в ближайшем мотеле недалеко от школы. Может, перед этим будет удачно отобедать в придорожной забегаловке или недорогом кафе. Ремус искренне не понимал замешательство Сириуса. Вдруг Сириус отвернулся, чтобы помешкать в сковороде и тяжело вздохнуть. — Ладно, я могу понять, что после расставания тебе неприятно находиться со мной в одной квартире. Может, ты боишься, что я наброшусь на тебя или еще что в этом духе, — слова явно давались ему сложно. — Но я не могу отпустить тебя так. Ты даже не позавтракал! Ты ведь не пойдешь голодный невесть куда… — О чем ты говоришь, Бродяга? — Ремус сел на стул, расслабленно закинув ногу на ногу. Он провел это действие взглядом. Нет. Это выглядит как флирт. Он сел ровно. — Обычные вещи, — Сириус пожал плечами. — Я, конечно, не стану этого делать, но твой страх вполне естественен, так что я не буду тебя держать. Не буду держать после того, как ты поешь. До этого, считай, ты на привязи. Ремус рассмеялся. — Я никого не боюсь, — зачем-то сказал он. Маленький черт в его голове презрительно расхохотался. Назло ему Ремус добавил: — И уж в особенности тебя. Да ладно, ты уверен? — Это радует, — раздался невеселый ответ. Возможно, с самого начала этих оправданий Ремус захотел разуверить Сириуса и доказать ему, что на самом деле он не пугается, ему всего лишь неприятно отягощать его досуг своим навязчивым присутствием, и Ремус действительно опроверг бы его… если бы Сириус произнес хоть одно слово, не наделенное горькой правдой. Да, это не было главной причиной, но по-честному Ремус не мог не признавать очевидного. Иначе не сидел бы он сейчас так натянуто, так напряженно. — Ты ешь панкейки с джемом или медом? Есть кленовый сироп. Ремус был неожиданно вырван из своих мыслей. Подумав, он почесал затылок: — Никогда не ел панкейки. Но они ведь на вкус, как блины? — Никогда-никогда? — Совершенно никогда. — Как же ты живешь?! — Сириус, уверяю тебя, жизнь без панкейков не такая уж несчастная… — Не верю. Жизнь без панкейков полна разочарований. Так с чем ты будешь их есть? — У тебя есть сметана? — …Я готов принять любые фетиши, но это уж совсем извращение… Как хорошо, что они сменили тему! Удивительно, по правде, как легко Сириус отпустил вопрос с прощанием, даже если он так огорчил его. Не настоял на своем, не надавил и не упрашивал. Может, не так шибко он и рвался составить Ремусу компанию? — Итак, Лунатик, я поражен твоим кулинарным кругозором. Он нулевой. Мне придется еще долго работать над этим, но сегодня ты обязан попробовать мое фирменное блюдо (у меня, по правде, все блюда фирменные. Но согласись, когда говоришь «фирменное», сразу какая-то торжественность появляется) — панкейки! Со сметаной для особых гурманных извергов, — добавил он, поморщившись. Он подал тарелку Ремусу осторожно, как мог бы сделать это вегетарианец, выковыривающий из салата кусочки курицы. Положив порцию себе, он сел рядом и показательно отодвинул банку со сметаной подальше. Ремус, глядя Сириусу в глаза, положил еще ложку сметаны. Сириус закрыл лицо руками. — Ты причиняешь мне физическую боль. — Должен признаться, это безумно вкусно. Особенно со сметаной. Сметана придает изысканности, тебе так не кажется? — Как ты можешь такое говорить; панкейки — еда панков! — О, — удивился Ремус с набитым ртом, — я думал, панки питаются ментолом и асфальтными опилками. — …Господи… Уходить из этого укромного логова было почти преступлением — впервые за бесконечно долгое время Ремус чувствовал себя в безопасности, сидя совершенно безоружным перед другим человеком. В нем начали бороться противоречия. Вопреки желанному спокойствию он выбрал логику и инстинкт: хотя завтрак с другом мог показаться вещью вне зоны опасности, даже здесь он должен был сохранять бдительность. В тихом омуте черти водятся; может, Сириус специально поджидает момент перед тем, как… — Ты в порядке? Ремус отмер, неловко поерзав на своем стуле. Он посмотрел на Сириуса. На недоеденные панкейки. — Прости. Нет аппетита. — Невкусно? — Нет, что ты! Очень даже… просто я не особо голоден по утрам. Сириус проницательно смотрел ему в глаза, и утренний луч солнца за окном осветил комнату золотым блеском. Ремус отводил взгляд и пялился куда угодно, лишь бы не на Сириуса. — Когда мы учились в школе, ты единственный из нас мог съесть на завтрак три сэндвича с курицей, шоколадный рулет и выпить огромную кружку какао. Иногда это значило, что ты ни куска не возьмешь весь оставшийся день, но ты никогда не пропускал завтрак. — Как давно это было? Четыре года назад? Куча вещей переменилась во мне с тех пор. Привыкай, Бродяга.

***

— Мистер Люпин, единственный свободный номер остался на втором этаже, и он стоит… — Триста фунтов за ночь? Девушка, неужели нет ничего дешевле? — Предложите мне выселить людей из других комнат? — Есть ли поблизости недорогие хостелы или отели? Хоть что-нибудь? — Молодой человек, мы в Лондоне, здесь дорого все. Ну, конечно. Шестой мотель предлагает ему невозможные суммы, которые с зарплатой учителя Ремус может позволить себе лишь на пару суток. Он выходит на улицу с привкусом пресного возмущения, чтобы открыть карту в телефоне. Последний вариант находится в миле отсюда, а это значит, что ежедневно Ремусу придется тратить отвратительно большие деньги на проезд в метро или автобусе. Сейчас это не тот вариант, который он может себе позволить. Ремус, казалось, перерыл все норы в Лондоне: от коммунальных квартир до маленькой кровати в кондитерской Сьюзан, бабушки Питера. Все эти варианты наткнулись на камни, так что Ремус остался ни с чем. В городе нет ни одного места, где он мог бы устроить себе ночлег — Бенджи достанет везде: будь то общий знакомый или мокрая трава под лавочкой в парке. Если Ремус действительно хочет найти временное жилье, ему придется свернуть шею своей гордости и вломиться в зону комфорта Сириуса, утомляя его своим существом на протяжении, может, ближайшего месяца, пока он не достанет нормальную подработку или не выпросит повышения на работе.

***

Ломиться в квартиру во второй раз было жутко неловко. Ремус буквально представлял, как Сириус встает с уютного кресла, закатывает глаза и устало натягивает гостеприимную улыбку, молясь про себя, когда же докучное общество Ремуса прекратит портить ему долгожданные выходные. Беспомощность ситуации вынудила Ремуса перекрыть кислород мимолетным сомнениям и достать Сириуса. Ремус постучал и тут же зажмурился. Послышались неспешные шаги. Дверь открылась. — Приве… — Бродяга! Я обошел все мотели в этой округе, был во всех хостелах, но, так получилось, у меня на карте ни гроша не осталось, а до зарплаты еще целых две недели, и мне очень нужно где-то пожить ближайшее время, мне так неудобно, но ты мог бы… — Погоди, — рассмеялся Сириус, останавливая его теплой ладонью, — ты слишком нервный. О чем ты просишь? — …приютить меня на пару недель? Сириус отошел в сторону на несколько шагов, но Ремус был чересчур взвинчен, чтобы воспринять этот жест. В конце концов, Сириус осторожно положил руки на его плечи и пододвинул вперед, закрывая за ним входную дверь. — Лунатик, тебе вовсе не обязательно жить у меня, я могу оплатить тебе хороший номер на столько, на сколько ты меня попросишь, — возразил он. Ремус наполнился этим отвратительным чувством долга. В этой ужасной ситуации, как бы он ни поступил, ему придется наседать на благоприятное существование друга, чтобы удовлетворить свои потребности. Он глубоко вдохнул. — Прости, — закусил губу, — я такой проблемный… После болезненного побега он решил начать новую главу, не попадаться в прежние капканы и стать лучшей версией того Ремуса, каким его привыкли видеть: уклончивым, мягким и зависимым. Он подумал взять ответственность за свою жизнь и наконец добиться власти над самим собой, но даже сейчас, когда Бенджи не сковывает его цепями контроля, он вынужден просить кого-то о помощи. Сириус застыл на месте. Прошло несколько мучительных секунд тишины, прежде чем по квартире раздался хриплый смех. — Так вот, о чем ты заботишься? — спросил он, — Обо мне? — О чем еще мне заботиться? Я и так понимаю, что поступаю эгоистично, но, Сириус, мне совершенно, совершенно некуда идти! Я клянусь, после того, как у меня появятся деньги, я возмещу тебе все расходы. Только две недели! А Сириус продолжал заливаться, будто только что Ремус рассказал самую остроумную шутку. Он помялся, однако веселье Сириуса не планировало отступать. — Вот, почему я однажды полюбил тебя. — Почему? Сириус пропустил этот вопрос мимо ушей. — Ты можешь жить в моей квартире, сколько тебе будет угодно. Ты можешь поселиться здесь и чувствовать себя, как дома. Ты можешь вить из меня любые нити, и, поверь, я никогда не выгоню тебя на улицу. Как ты вообще мог вообразить, будто я против? — Спасибо, конечно, но я не собираюсь просто сидеть у тебя на шее. Сириус непонятливо склонил голову, и Ремус выпрямил спину, готовясь выдвинуть свои правила. — Если я живу у тебя, значит, я буду платить какую-то сумму за аренду. Может, не очень большую, но она должна быть установлена; или я могу взять на себя коммуналку, или еду. Все что хочешь! Что ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты перестал покупать мою любовь. — Да при чем здесь это? — Ремус взглянул на Сириуса, опершегося о дверной косяк, слушающего его тираду с полным снисхождением к каждому слову, — Почему я должен жить за чужой счет бесплатно, это ведь наглость! Не желая слышать нелепые аргументы Сириуса, он разулся, прошел в квартиру и уже направился в ванную комнату помыть руки. Хорошо, он, безусловно, рад, что Сириус так легко принял его просьбу. Но, несмотря на это, его переполняло раздражение. — Ты расстроен, — заключил Сириус, глядя за тем, как агрессивно он растирает мыло. Это не было вопросом или претензией. Сириус скорее выглядел биологом, наблюдающим за поведением дикой бабочки. — Нет. — Ты расстроен, — настоял Сириус более твердым тоном. Он резко повернулся к Сириусу, все его тело искрило возмущением, брови нахмурились, сжались губы, и Ремус выставил указательный палец чтобы, точно как в школе, поставить разыгравшегося друга на место, как вдруг его ударила звонкая вспышка… Ты такой милый, когда злишься, — голос Бенджи поразил его сознание, он опустошенно опустил руки и изумленно уставился на Сириуса. Сердце забилось чаще, пульс подскочил. Он впервые испытывал такой приступ паники, споря с близким другом, но причина ссоры моментально выскочила из его головы, и уже через секунду он был готов согласиться с любым словом Сириуса, лишь бы он вышел из комнаты. — Уходи… — Луни? — Уходи, оставь меня в покое, Сириус! И такой горячий… Чувствуешь? Это страсть между нами. Реми, ты даже не можешь представить, как я люблю тебя… Лицо Сириуса стало растерянным, но Ремус не смог разобрать ни единой эмоции, отразившейся на нем в тот момент. Его словно парализовало. Он отвернулся к зеркалу, начал отчаянно глотать воздух, но фантом грязных касаний преследовал и не отпускал, пока наконец Ремуса не вырвало желчью и тестом в белую чистую раковину. Он посмотрел на свое отражение, вытер губы тыльной стороной ладони и шумно задышал. Холодная вода едва ли смогла отрезвить; страх змеился вдоль тела, липкими щупальцами окутывая лодыжки, бедра, грудь… От утренней эйфории не осталось и следа. — Лунатик, у тебя все хорошо? — послышалось обеспокоенное из-за двери. Ремус не нашел в себе силы ответить. Он вышел из комнаты лишь спустя три или пять минут, вероятно бледный, как сама смерть. — Мне нужно переждать где-нибудь ближайшее время, Сириус, — начал он ровным тоном, скорее обезличенным, чем спокойным, не глядя в серые глаза, — я не знаю, как долго это продлится. Не больше месяца, пока я не найду достаточно денег на съемное жилье. И это не может означать, что ты взваливаешь на себя обязанности за обеспечение нас двоих. — Даже если я хочу это сделать? — Сириус выгнул бровь. — Ты не можешь этого хотеть. Это неестественно и глупо. Неестественно, потому что, вероятно, ты страдаешь синдромом спасателя; или глупо, если ты получаешь удовольствие от двойной работы для человека, который не способен оправдать твоих ожиданий. — О чем ты? — В любом случае, я надеюсь, что ты здоровый и умный врунишка, — Ремус невольно усмехнулся. — Спасибо за крышу над головой. Я твой должник. Он натянуто улыбнулся и прошел мимо Сириуса, чтобы не видеть застывшего недоумения и даже печали на его лице. Теперь Ремус изменился. Впредь он отвечает за себя, за свои поступки и действия, за свое будущее и прошлое. Он не позволит варварству и нахальству, к которым он привык с Бенджи, держать верх над ним; он достаточно натерпелся, чтобы сводить свои ошибки к стечению неуправляемых обстоятельств. Ремус больше не ошибется. Ремус больше не доверится. Ремус больше не полюбит.