Химические ожоги

Ремус вышел из полицейского участка уставшим, но счастливым. Писать заявление было намного труднее, чем он предполагал. Казалось, он почти пережил заново события последних лет; однако удовлетворение, с каким Ремус думал о предстоящем наказании, определенно того стоило. Элджи, как и обещал, поехал с ним. Сириуса Ремус звать не стал, не считал это событие достаточно важным, чтобы отвлекать его от работы. Время медленно переваливало за восемь вечера, пока Ремус ждал Элджи, договаривающегося со своим знакомым. Связей у него действительно было много: не все, но половина работников полиции с охотой приветствовала его и жала руку. Это обнадеживало. Довериться Элджи было довольно рискованной затеей после того, с какой стороны Ремус его узнал. Но теперь все сомнения отсеклись и подавно. Ремус официально написал заявление на имя Бенджамина Фенвика, и Элджи со всей собранностью готов выступить его адвокатом. От минувших и предстоящих событий слегка кружило голову. Ремусу нравилось чувство независимости, с которым он согласился и собственноручно дал показания. Хотя он все еще придерживается опоры множества людей и обстоятельств, эта решительность показалась ему героической. Ремус улыбнулся сам себе. Он молодец. Без преувеличений, Ремус долгое время игнорировал любые попытки сделать себе комплименты или похвалить; сразу появлялось ощущение вязкости, словно он возвышает себя за пустяки и потворствует тайной гордыне. Почему-то даже мысль о том, что Ремус оказался хорош в чем-то, наталкивалась на множество противоречий и аргументов. Но сегодня его не унизит ни что. Довольный собой настолько, насколько это возможно, он облокотился спиной о столб, стоящий поблизости пятачка для курения. Элджи затягивался второй сигаретой. — Я рад, что ты это сделал, — сказал он. Ремус обернулся. — Я тоже. Нам всем станет лучше, если дело обернется в нашу сторону. Как Рейчел? — Держится. — Передай ей скорейшего восстановления, — пожелал Ремус. Добрался до дома он так же на машине Элджи. Изначально Сириус готов был рваться в бой со своей настойчивой опекой, но Ремус уверил его, что все будет в порядке. В конце концов они с Элджи поговорили в стороне, и Сириусу удалось заполучить номер его машины и точные контакты для связи. Ремусу было стыдно признавать, но Элджи, воочию познавший горе, нравился ему куда больше прежнего. — Мы прибыли в пункт назначения! — рассмеялся Элджи. Его характерная шутливость постепенно возвращалась в тонус, — Пожалуйста, скажи своему парню, что я отвез тебя нормально. Один мой неверный шаг, и он мне в глотку вгрызется, отвечаю! — Сириус не мой парень, — фыркнул Ремус, отстегивая ремень. — Да? А когда я спрашивал сегодня, он представился именно им. — Моим парнем? — ошарашенно спросил Ремус. — Так точно. Когда дверь за Ремусом закрылась и Пес влетел в него со всех ног, на пороге гостиной появился Сириус. Он озабоченно скрестил руки на груди и сдавленно улыбнулся одними губами. Сириус стоял перед ним в белой майке, и подкаченные плечи сразу привлекли внимание Ремуса. — Луни. Мои глаза выше, — Сириус склонил голову, как кот, объевшийся блинами. Лицо Ремуса вспыхнуло. Благо, из-за выключенного света в коридоре было темно, и румянец вряд ли был различим. — Все прошло хорошо, если ты хочешь знать, — сказал он. Сириус удовлетворенно кивнул головой. Ремус прищурился. — Но. — Какое еще «но»? — Но, Бродяга, твоя привычка называться моим парнем начинает вызывать подозрения. Сириус театрально приложил руку к сердцу. — Я? Да я никогда… — Просто напоминаю, что ложь незнакомым тебе людям о наших якобы отношениях не делает нас настоящей парой. На всякий случай, вдруг ты забылся. — Что, даже помечтать нельзя? — надулся Сириус. Пес уставился на Ремуса в ответ. — Мечтай сколько влезет, но не заставляй меня оправдываться за твои детские выходки, — хмыкнул Ремус, проходя мимо Сириуса. Ему в спину раздался голос: — Ты сказал, что любишь меня. Это было по-дружески? Ремус опешил. Он осторожно повернулся полубоком, аккуратно бросая взгляд на Сириуса, который ждал ответа, упершись затылком в косяк. Он смотрел на потолок и дул губы трубочкой, пока Ремус собирал растекшиеся мозги в кучу. — А когда я это сказал? — робко уточнил Ремус. — Да какая разница, — он ухмыльнулся кончиком губ, — когда сказал, зачем, почему. Всегда удивляло, как в твоей голове помещается столько рамок и развилок. Хватит анализировать, отвечай сердцем. Ну да, звучит напыщенно, и что. — Ты мне определенно нравишься, — сомнительно попробовал Ремус. — Нравишься — не ответ! Нет такого человека, кому бы не нравился Сириус Блэк. Ремус замешкался. Сириус добродушно рассмеялся над его задумчивостью. — Разве сложно признаться в чем-то человеку, который заведомо от тебя без ума? Вот если бы ты не знал, что это взаимно, или был совершенно уверен в том, что не нравишься мне — другой вопрос. Но ведь ты в курсе, что это не так. — Легко — как же, — буркнул Ремус, — а вдруг… да что угодно может произойти! Вдруг я разлюблю тебя через неделю, как тебе об этом сказать? Вдруг ты разочаруешься в своих ожиданиях и я вообще не буду соответствовать Ремусу, о котором ты фантазировал. Вдруг мы расстанемся и угробим нашу дружбу. Вдруг ты захочешь секса, а я больше никогда не смогу ни с кем спать. Вдруг… — Вдруг мы выйдем гулять, и на нас с неба упадет кирпич? — Бродяга, ну что за легкомыслие! Сириус улыбнулся, качая головой из стороны в сторону. — Это у тебя проблемы с сложномыслием. Лунатик, если так жить, ничего не произойдет, понимаешь? Ничего плохого, но и ничего хорошего. А теперь давай вернемся: ты меня любишь? Ремус почесал затылок. — Может быть, — он поднял взгляд, — ну да. Да, черт возьми. Люблю. — Хорошо, — Сириус улыбнулся, — я тебя тоже. Пойду с Псом погуляю, а то время уже. Сваргань поесть что-нибудь, а? Сириус скрылся в коридоре, пытаясь найти поводок. Ремус застыл, не зная, как реагировать. Он открыл рот и тут же закрыл его, как рыба. Его руки неосознанно развелись в стороны, и Ремус подошел ближе, находя Сириуса, одевающего Пса к вечерней прогулке. — И что? — Не понял, — нахмурился тот. — Эм, ну, мы теперь встречаемся? Что все это значило? — Это все значило, что ты меня любишь и я тоже тебя люблю. Отношения мы, вроде бы, обсудить не успели. Мне показалось, ты не очень-то к ним готов. А что тут еще сказать? Вот именно.

***

— …В общем и целом, я не виноват. То, что мой профессионализм вырвался наружу — до сих пор было лишь вопросом времени. Навряд ли Фрэнка выкинут с работы, но, при всем уважении, его скудный писательский талант не достоин даже половины колонки. Сириус, Ремус и Питер активно поддержали эту позицию. У «Тетушки Петтигрю» снова было тихо и уютно; иногда Ремус даже завидовал Питеру, вспоминая свою школу, в которой каждый день происходил сыр-бор. Сегодня, однако же, было не обычное собрание. Джеймс уже около пяти минут декламировал развернутый трактат на тему дворцовых переворотов в их журнальном издательстве. Аластор Грюм, его требовательный начальник, впервые за долгое время проявил к нему великодушие и отдал на ведение целую колонку про автомобильные новинки, отвязав от скучных забот рядового клерка. Раньше он делил статью с Фрэнком, но, кажется, отстранение коллеги не сильно его волновало. — Какая радость, — донесся женский голос с кухни. В небольшой комнатке появилась бабушка Питера, Сьюзан, — но, знаете, всухомятку никакой праздник не идет. Так что вот вам на пробу калиновый морс мой, Питти сегодня сказал… — Не называй меня так, ба! — …Питти сказал, что он просто объеденье. Вот умора, а? Про морс — «объеденье»! Ну, Питти у нас всегда был немного… — Ба! — Ухожу-ухожу, — заторопилась Сьюзан, поправляя застиранный фартучек. Питер вздохнул и разлил всем морса в бумажные стаканчики. Джеймс ерзал на месте, как нетерпеливый ребенок. — Тост, — прокашлялся он, торжественно подняв стаканчик, — как говорил Гетсби, а он был Великим, да будет вам известно… так вот, как он говорил… «Ты либо охотник, либо дикарь…» — Дичь, — вежливо поправил Ремус. — Разумеется. «Ты либо охотник, либо дичь, либо действуешь, либо устало плюешься…» — Плетешься. — Я так и сказал. «Либо устало плетешься сзади». Выпьем за тех, кто дичь, и кто плюется. — Плетется. — Нет, тут я не ошибся. За Фрэнка! Друзья чокнулись и сделали несколько глотков; использовав недолгую паузу как удобную оказию, Ремус предпринял шаг к откровению: — У меня тут недавно тоже кое-что произошло. Определение «кое-что» находилось предположительно за тысячу световых лет от реального описания ситуации, но Ремус решил начать историю издалека. Сириус рядом с ним прочистил горло, прикрыв рот кулаком. Ремус улыбнулся. — Представляете, гуляем мы значит с Бродягой у него на районе, и тут я почти падаю — смотрю, а там собака лежит. Прямо под ногами, представляете? Воет, скулит, ну мы оперативно приняли решение ехать в ветеринарную клинику. Естественно Сириус отказался от того, чтобы сдавать пса в приют; он всю дорогу признавался мне, как горячо любит нашего нового питомца и уже считает его наследником. Так что да, мы забрали его в квартиру. Теперь с нами живет собака. А еще я написал заявление на Бена. Вот это история, да, парни? Ремус опустил некоторые подробности, пока делился историей. Учитывая, что рассказывал он про Бенджи, опускать пришлось примерно все. Сириус и Ремус вышли от «Тетушки Петтигрю», остановились у крыльца и стояли так по меньшей мере минуту. — Ну, все прошло неплохо. — Вполне, — кивнул Сириус. Они еще постояли. — Закурить бы щас. — Так закури. — Я же бросил. — Точно. И еще немного. — Я нормально рассказал? — Рвано слегка. — Как получилось. — В общем, да. А затем пошли домой.

***

Верьте или нет, в воскресенье днем Джеймса Поттера не обнаружилось в собственном доме. В этот же день Ремус оказался в гостях у Лили. Совпадение довольно удивительное, учитывая беспардонное тяготение Джеймса к интригам и расследованиям. Но Ремус был вполне доволен. — Никогда не думала, что скажу это всерьез, но жизнь под одной крышей с Блэком идет тебе на пользу, — улыбнулась Лили, выуживая тонкую сигарету из пачки. Джеймс всегда ругался, что она курит в квартире, но Лили предпочитала его не слушать, — и с вашей новой собакой. Прости, Джеймс слишком бессовестная сплетница. — Я уже привык, что все, что знает Сохатый, автоматически знаешь и ты, — ухмыльнулся Ремус, отрицательно качая головой на протянутую сигарету. — Такой уж он. Полагаю, Фенвика обсуждать мы не будем? Ремус посмотрел куда-то за ее спину, словно спрашивая у самого себя. — Только если ты хочешь, — сказал он, — может быть, Джеймс доложил тебе не все, хотя я в этом сомневаюсь. В любом случае, даже Джеймсу я не рассказал полную историю. Не врал, но говорил довольно размыто. Якобы он «творил неблагоприятные вещи», из-за которых я написал заявление, — Ремус показал кавычки в воздухе. Он немного задумался. — Просто мне кажется, что если постоянно разговаривать о нем, то и жизнь не будет течь дальше. Сейчас его со мной нет — значит и обсуждать его нет смысла. — Иногда нужно задержать кого-то в своей голове достаточно, чтобы отпустить навсегда. — Бен и так там загостился. Лили рассмеялась. — Хорошо. Опустим надоедливого слизня. Ты сильный и независимый, расправил крылья и полетел дальше. Кстати о возродившихся фениксах, больше всего меня интересует Блэк. Ремус выгнул бровь. — И не надо вот этого, — Лили знающе покачала головой из стороны в сторону, — если мы выпускаем одного мужчину из своей жизни, мы впускаем другого. — Что еще за проходной двор. — Не проходной двор, дорогой, а инвестиция в себя. Тут самое важное, подобрать правильного. Один раз ты уже облажался, но это не значит, что облажаешься дважды. Судить нужно не по нему — как мы выяснили, фантик бывает золотой, а конфетка из навоза; судить нужно по себе, то есть по самоощущению. Ремусу показалось, он попал на какую-то деловую конференцию. Лили продолжала: — Вот взглянем по тебе, например. Кем ты был, предположим, три месяца назад? Щуплый, неказистый… — Эм. — …аляповатый, тощий, странный… — Но-но. — Никакое не «но-но». Зато взглянь на себя сейчас. Кого я вижу? — она приблизила свое лицо и поправила несуществующие очки, — Если бы Джеймс не был моим мужем, поверь, я бы подкатывала к тебе без остановки. — Как будто Джеймс так уж тебе мешает. — Не будем откланяться от курса, — приказала Лили со строгостью капитана, — мы не можем отрицать, что твое расставание с Фенвиком, жилье с Блэком и улучшенное самочувствие это в равной степени взаимосвязанные обстоятельства. И не нужно становиться Шерлоком, чтобы провести такую тонкую детективную цепочку. Она закинула ногу на ногу, пока густой смог взвивался в воздухе белым облаком, и стала выжидательно смотреть на Ремуса. Сообразив, что пора ответить, Ремус засуетился. — Значит, концентрация на самоощущении? — На влюбленность, будь то шекспировская любовь или поверхностная симпатия, Рем, влияет именно оно, — Лили начала крутить запястьем в воздухе, словно подбирая точные слова. — Согласись, человек может быть самым красивым, умным, интересным и обаятельным, но пока ты не чувствуешь себя хорошо рядом с ним, он тебе не понравится. — Но я встречался с Беном, хотя хорошо мне с ним не было. — Однако любил ли ты его — вопрос совершенно другого характера, милый, — она затянулась, будто неуклюжая медлительность Ремуса ее утомляла. — К тому же я помню, как начинались ваши отношения. Питер однажды пожаловался мне, что даже Джеймс его так не доставал. Влюбленность — то, из-за чего вы стали встречаться, а удержать влюбленного самообманом проще простого, если знать парочку манипуляций. Все остальное происходило по инерции от прошедших чувств. — Мы зареклись обсуждать Бена. — Обсудим Сириуса? — Что за вечная мания сосватать меня с ним? Лили вышла из пузыря философии и вернулась в игру с прежним азартом. — Так вот, сын мой. Самоощущение. Запомнил? Как ты себя ощущаешь? — У нас что, неожиданный сеанс психотерапии, — застонал Ремус, смущенный ее вопросом. — Мне все-таки нравится сравнивать Фенвика с какашечной конфеткой, так что извольте. Так вот, если Фенвик — какой-нибудь отвратительный лакричник, то Сириус — вкусный такой шоколадный трюфель. Ну, знаешь, когда один съел, а потом еще целый день из коробки таскаешь. Мужчина должен быть таким, чтобы довел до диабета. — Или до запора. На шоколадных трюфелях далеко не уедешь. — Каждый рассуждает в силу своей романтики. — Тебе не кажется, что будет рановато идти под венец с Бродягой, когда я недавно от Бена ушел? — Никто не говорит про венец, Рем; хотя я пытаюсь вдолбить тебе, что Сириус идеальный вариант, мы не предпринимаем никаких резолюций, ясно? Но я прошу тебя смотреть на мир через призму своих чувств и не есть конфеты из дерьма, если они тебе не нравятся. Вот, за что он обожал Лили — никто не имел столь выдающегося таланта так поэтично называть Бенджи говном. Это было наотрез категорично, но в этом ее суть — если Лили что-то не нравится, она не станет терпеть и сглаживать углы. Может быть раньше Ремус считал эту черту эгоцентричной, но со временем ее слова доходили и затрагивали в нем все больше душевных струн. Лили не цинична. Лили здорова. А Ремус еще не здоров, но уже не болен.

***

Он не мог игнорировать эту проблему. Ремус стоял один у подъезда, не решаясь зайти. Очередной день прошел как обычно, за исключением того, что Ремус сегодня погрозил непослушному мальчику вызвать его родителей в школу. Удивительно, как долго он держал очевидную тему в запрете и какое легкое действие послужило спусковым крючком. Набрать номер рука не поднималась, и убрать телефон Ремус тоже не смел. Так и стоял, безучастно глядя в экран, ловя на себе насмешливые и непонятливые взгляды прохожих. К сожалению, сколько бы Ремус ни искал инструкций в интернете, ни одна прочитанная статья не смогла научить его правильным приемам контакта с отцом в ситуации, в которой они оказались. Долго ли он стоял? Минут десять, прежде чем осмелиться разблокировать, и еще пятнадцать, прежде чем позвонить. Гудок, гудок… может, нахер это все? Гудок… да, точно он не возьмет. Гудок… — Ремус? Сердце замерло. Голос на том конце провода был таким до боли знакомым, родным, настолько переполненным надеждой, что все слова, набросанные в мысленном сценарии, моментально вылетели из головы. Он глубоко вдохнул, набирая полные легкие чистого влажного воздуха. Что-то в груди надломилось и с громким треском упало вниз. — Не понимаю… звук не идет чтоли… Ремус, у меня звука нет. А Ремус слушал его и чувствовал, как глаза защипало волной нахлынувших слез. Мама в детстве говорила, что плакать на морозе нельзя, но мамы здесь нет; а папа есть — вот его голос, сбивчивая интонация и неуклюжие вопросы. Ремус почти видел, как он сидит в кресле и тыкает на экран неповоротливым пальцем, пытаясь включить динамик. — Что-то не так у меня. Сломалось тут. Сломалось… Ремус, ты меня слышишь? — Слышу, — он водянисто рассмеялся. — О. Ремус, Ремус, так хорошо, что ты мне набрал. Право, очень хорошо, — послышался шорох. Ремус улыбнулся, чтобы не дать волю слезам, и посмотрел на небо, уже потемневшее. Когда Ремус ходил в детский садик и мама задерживалась на работе, его всегда забирал папа. Тогда становилось уже поздно, и ребят в группе почти не оставалось. Они шли вдвоем по ночной улице, и отец рассказывал что-то интересное про космос и астрономию. Но Ремус никогда не верил; он считал, только дурак убежден в том, что Луна — это не большая головка сыра. И сейчас висела Луна — круглая, желтая. Действительно, подумал Ремус. Сыр. — Ремус? Ремус, ну что за проказа, я тебя не слышу совсем. — Я здесь, — тихо протянул он. — Что значит еще — здесь? Где здесь? Ремус, Бенджи приезжал на днях, спрашивал о тебе. Я ничего не сказал ему. Я не сказал, Ремус. Ремус, ты где? — Да здесь я, — по-доброму отозвался Ремус, — у друга. И хлынули слезы — но слезы радости. Ничего Ремус не хотел больше, чем, как в садике, бежать к нему навстречу, не успевая за короткими ножками, махать руками и кричать «Папа!». И знать, что папа рядом. И папа его любит, и папа думает, что он самый лучший, самый хороший мальчик на свете. — Я скучаю, — признался он, вытирая горячие щеки от неостывающих слез и глухо смеясь куда-то вдаль, ввысь, в открытое небо. — Ну-ну, не надо плакать, Ремус. Ты же большой мальчик, ну… — А ты скучаешь? — шмыгнул Ремус. — Конечно, как же нет-то… Ремус, ты прости меня, слышишь? Прости, дурака старого, я ж не это… ну, как его, я ж не знал что у вас все так… не по-человечески как-то. Ремус покачал головой, ковыряя носком кроссовка заснеженный асфальт. То ли вечер подчинил его воздействию настроения, то ли сдерживаемые чувства вдруг ринулись наружу — но Ремус не мог обижаться. Обижался ли он вообще? Он был зол, раздавлен, питал глубокую неприязнь к любым воспоминаниям, связанным с отцом. А вот уже и декабрь наступил, снег идет, ночь длиннее стала. И отец беспокоится, места найти себе не может, и просит Ремуса простить его. Время так скоротечно, так торопливо. — Ну что же ты опять молчишь, Ремус, — снова раздалось из трубки, — не люблю, когда молчишь. Говорил бы лучше побольше, я так тебя давно не слушал. — Да что тут говорить, — он пожал плечами, не зная, как взять себя в руки. — Да уж что-нибудь пожалуйста… у какого друга ты живешь, Ремус? — У Сириуса. — Он добр к тебе? Хорошо относится? Ремус не удержал слезливого воя, вырвавшегося из груди, и закрыл лицо ладонью. — Что ж ты делать-то будешь, Ремус, Ремус, чего ж ты там… ох, Господи, Ремус. Не нужно плакать, хочешь, приезжай ко мне? Я ж папка твой, я тебя люблю, постелю тебе простынь с динозаврами, хочешь? Она у меня тут где-то… — Не надо, — Ремус завертел головой, — я останусь у Сириуса. Сириус хорошо ко мне относится. — Посмотреть бы на тебя, сынок. Не видел так давно. Приезжай ко мне, как время будет. Приезжай обязательно, можешь не на этих выходных, я подожду. Одиноко тут без тебя. Ремус рвано вдохнул. — Можно я возьму Сириуса с собой? — Бери, конечно, бери! С гостями все веселей мне будет, бери Сириуса, — отец говорил быстро, почти тараторил, будто боялся, что Ремус вдруг скинет трубку. — Спасибо, папа, — Ремус улыбнулся. Этой ночью Ремус ложился спать с легким грузом светлой грусти на душе, и снились ему коробка шоколадных трюфелей и большая сырная Луна.