Химические ожоги

То ли Ремус забыл за прошедшее время, как выглядит Бенджи, то ли он действительно так изменился — сейчас он казался ему в сто крат сильнее и больше, чем был в последнюю встречу. Ремус безвольно отступил назад, когда увидел его. Сириус сопровождал его в попытках быть стойким без Бенджи, но теперь Бенджи был с ним, и Ремус снова ощутил себя маленьким, слабым и робким. Бенджи стоял в выглаженной белой рубашке, но на его лице выступила недельная щетина, под глазами залегли тени. Он вынул руки из карманов и расслабил официальный галстук. Его губы изогнулись в односторонней ухмылке, а потом он снова перевел взгляд на Ремуса. — Как не гостеприимно, — показно обиделся он, склонив голову, — что, даже не обнимемся? Нет? Ну и ладно. — Какого хрена ты здесь делаешь? — прошипел Ремус, отступая. Между ними повисла напряжённая пауза, заполненная издевательским темпом неугомонного джаза. Бенджи надулся. — У меня к тебе тот же вопрос, Реми, — ответил он беззаботно. — А вообще, не стоит начинать с грубостей. Хорошо выглядишь. Я даже удивлён. Прямо как четыре года назад — совсем ребёнок. Ремус снова сделал шаг назад. Бенджи держался спокойно, но по одному его взгляду было понятно — злость едва сдерживалась. Казалось, если подключить к нему провода, его энергия запросто снабдила бы электричеством небольшой город. В низу живота спазмами пульсировал страх, но Ремус старался подавить его. — Ты совсем из ума выжил? — вскрикнул он, — Бен, ты не можешь здесь появляться. Я написал заявление с Элджи, тебя посадят. А это… это даже не твоя квартира — ты вломился сюда! Уходи немедленно! Бенджи деловито подул на свои ногти и поднял голову. — Все сказал? Ремус потянулся к телефону — он лежал на столешнице рядом с чайником. Он оставил его там, когда смотрел в интернете причины истерик у собак, а потом пошёл в ванную к Псу. Сейчас путь преграждал Бенджи, но Ремус решил, что если будет действовать достаточно быстро, то сможет проскользнуть. Еще раз ему пришлось вспомнить, насколько Бенджи превосходит его. Во всем: в силе, в реакции, в скорости. Его запястье в считанную секунду оказалось зажато в цепких пальцах. Ремус дернулся, но его притянули ближе. — А теперь давай нормально, по-человечески поговорим. Пожалуйста, сядь за стол. — Ты не… — За стол. Неприятный скрип ножек о поверхность пола напомнил Ремусу звук поднимающейся гильотины. Бенджи мог сделать что угодно. Непонятно, как он появился здесь и из каких побуждений, но его мнимое спокойствие не сулило Ремусу ничего хорошего. — Итак, — начал Бенджи, поднимая с пола черный портфель — Ремус не замечал его раньше, — я действительно знаю, что вы с Элджи написали заявление. Признаться, я поражен. Не столько тем, что старина Элджи переметнулся на сторону розовых пони, сколько тому, что тебе хватило мочи с ним согласиться. В любом случае, как я уже сказал, я пришел сюда для делового разговора. Он достал лист бумаги и положил его на стол. Ремус затравленно тупил глаза в телефон, лежащий в жалких метрах от него. — Конечно, мы с тобой сейчас оба в уязвимых положениях. Я не хочу садиться в тюрьму. Ты не хочешь получить парочку новых синяков. Я все понимаю. Поэтому, ссылаясь на наши давние близкие отношения, предлагаю тебе выгодную сделку. Бенджи сел за стол. — Ты подписываешь эту бумагу — здесь и здесь, а я, в свою очередь, навсегда валю из твоей жизни, раз ты так непомерно этого жаждешь. — Что за бумага? — прохрипел Ремус. — Один очень важный документ, — расплывчато объяснил он, — короче говоря, он подтверждает, что твои показания были ложными и все, что ты рассказал полиции — неправда. Но не беспокойся, для тебя это не обернется никаким уроном. Я уточнил у своего юриста, все безопасно. Ремус сглотнул, и через несколько секунд напряженной тишины из него вырвалось нарочито дерзкое: — Так ты меня шантажируешь? — С чего ты взял? — невинно переспросил Бенджи, — Я предлагаю. — Нет, ты сказал, если я не хочу новых синяков — мне нужно подписать. Суду, безусловно, очень понравится история о том, как ты заполучил мою подпись. — Дорогой, — приторно улыбнулся Бенджи, откидываясь на спинку стула, — давай немного отвлечемся от темы, якобы, шантажа, и представим, каково это — посадить человека в тюрьму. Я фактически твой ровесник, Реми. У нас у обоих впереди вся жизнь. И ты лишаешь меня ее, только задумайся. Ты лишаешь меня абсолютно всего — счастья, любви, семьи, будущего. Реми, это не шутки. Твоя подпись может спасти целую жизнь. Вспомни, твой отец однажды цитировал библию, и что там писалось? Любая жизнь священна. — Жалко, что отец не дошел до перечня смертных грехов. — И снова твои дебильные шутки, — его губы оскалились в брезгливой ухмылке, — иногда меня удивляет, как в таком ангеле может теплиться такое зло. Ты обрекаешь человека на муки и даже бровью не ведешь. И все почему? — Потому что ты насиловал меня, Бен, да как же ты не поймешь?! И бил, и кидал на стекло, и постоянно издевался надо мной. Почему ты не думаешь о том, как страдал я? — Кто сказал, что не думаю? Я думал, и думаю до сих пор. Но, Реми, до тебя не достучишься. Послушай меня, у нас просто… разные языки любви. Тебе хочется всех этих слащавых обнимашек перед сном и слюнявых поцелуев, но я не могу так. Я так люблю тебя, Реми, что мне словно мозги отрубает, как от наркотика. Никто не полюбит тебя так, как я. Человек просто не способен испытывать такую концентрацию чувств. Ремус замотал головой из стороны в сторону так быстро, что зачесанные волосы выбились прядями на его лицо. Бенджи аж покраснел, и толстую вену на его шее стало оттого еще заметнее. Он наклонился через стол. — За что ты наказываешь меня? За любовь? Ремус вскочил со своего места. — Бен, я не буду ничего подписывать. Тебе меня не переубедить. Уходи, пожалуйста. Бенджи свесил голову, как святой мученик, но уходить не собирался. Ремус выставил руку в сторону двери, словно строгая поза могла возыметь какое-то влияние, но Бенджи только устало вздохнул. — Хочешь, чтобы я тебя заставил? Твоя любимая игра в недотрогу, Реми. — Только попробуй что-нибудь сделать. Это не твой дом, и я живу здесь не один. Придет Сириус, и тогда тебе точно от суда не отделаться. — Сириус, значит, — усмехнулся Бенджи, — так и знал, что тебя привлекают отбросы. Со мной весь такой холодный, недоступный… — Уходи, — повторил Ремус. — Он хорошо тебя трахает? — поднял взгляд снизу-вверх, — Лучше меня? — Я не буду с тобой этого обсуждать. Не надо приплетать Сириуса в свои озабоченные фантазии. — Хорошо-хорошо. Только вот первым его упомянул ты, и очень некстати. Бенджи медленно встал. Ремус не сдвинулся с места, но его тело пронзило волной холодных мурашек. На заднем плане все еще играл джаз, но его звуки почти не доносились до ушей. — Твоя проблема, Реми, в том, что ты вечно ставишь себя выше других. В твоем примитивном мирке ты лучше всех, добрее всех и, разумеется, умнее всех. Поверь, мне почти больно каждый раз ломать твои розовые очки, но по-другому от твоего нарциссизма не избавиться. Скажи, Реми, чем ты думал, когда сбегал в чужую квартиру с телефоном? Уж точно не мозгами, иначе бы ты непременно вспомнил, что я имею доступ к твоей геолокации через приложение и в любой момент могу посмотреть твое местоположение, нажав пару кнопок. Несколько секунд Ремус стоял неподвижно — ему казалось под ногами провалился пол, и он летит в бездонную яму. Ощущение свободного падения так ошарашило его, что, даже попробуй он пошевелиться, тело не послушалось бы. Оно задеревенело, и Ремус продолжал слушать. — Ты, наверное, спросишь, почему же я не навестил тебя раньше — но и на это у меня есть ответ. Видишь ли, у таких, как я, много связей. Так что мне даже не пришлось напрягаться, чтобы выяснить, что адрес принадлежит твоему дражайшему другу, собрать по нему немного информации и узнать — барабанная дробь! — что в декабре он уезжает на курсы. Можешь даже не пытаться угрожать мне его возвращением, милый. Ведь я знаю, что он снимает квартиру в двадцати милях отсюда и круглые сутки ты проводишь здесь один. Ремус открыл рот, но опровергать не стал и снова закрыл. Бенджи приблизился на несколько шагов. — Так что лучше бы тебе сохранить остатки достоинства и грамотно признать свое поражение. И — подписать бумагу. — Ты должен сидеть в тюрьме, Бен, — настоял Ремус из последних остатков отваги, — может, я бы подумал, если бы не знал, что ты причинил вред не только мне. — Да, конечно, — промурлыкал он, — обещаю, рядом с тобой они не выдерживают никакого сравнения. Я очень скучал по тебе. — Ничто не дает тебе права поступать против воли людей. И именно за это, если ты еще не понял, тебя посадят в тюрьму. Ты можешь оправдывать свои поступки чем угодно, но я не собираюсь ничего подписывать, потому что твоя агрессия уже вышла за пределы наших отношений. Ты калечишь людей, Бен. Бенджи расхохотался, оголяя покрасневшую шею. — Интересно, скажешь ли ты то же самое, когда я начну тебя переубеждать? Ремус приоткрыл губы от вырвавшегося вдоха. — У нас вся ночь впереди, а после ночи еще несколько дней, пока твоя сторожевая псина печет кексики. Сколько всего мы можем сделать, а? Наконец наверстаем упущенное за месяц разлуки. Мне даже не нужно стараться — ты и так стоишь тут почти голый. Ты всегда так ходишь? Нравится трясти задницей перед ним? По оголенным ногам прошелся холод. Ремус даже не замечал все это время, что кроме нижнего белья и домашней рубашки Сириуса на нем ничего нет. Внезапно его одолело такое непостижимое ощущение опасности, что первой мыслью в голове промелькнуло — бежать. Но бежать было некуда. — Не подходи ко мне, — голос дрожал, парализованный паникой. Несмотря на просьбу, Бенджи медленно приближался. Он даже не напускал устрашающий вид и легко опустил руки, чуть раздвинув их в стороны, всем своим видом издеваясь над его беспомощностью. Шаг, второй, третий. И единственное, что может Ремус, только смотреть. — Ты в любой момент можешь согласиться подписать отказ, и я остановлюсь, — добродушно пообещал Бенджи, — всего пару секунд, а сколько проблем решает… — Не подходи, не подходи ко мне, — залепетал Ремус, но Бенджи имел привычку не слушать его. Ремус сопротивлялся изо всех сил, но даже при этом Бенджи перехватил его за пояс и взвалил на плечо. Он лупил кулаками по спине до тупого звука и боли в ладонях, брыкался ногами, сгибая колени и пинаясь Бенджи в живот. И кричал, надеясь на соседей. И попытался встать, когда его кинули на кровать. После минувших ночей в одной постели с Сириусом она пропиталась его естественным запахом кожи и еще немного отдавала пряным одеколоном, но даже напоминание о Сириусе не убавило темп бьющегося сердца. Оно стучало где-то в горле и готово было выпрыгнуть наружу, но Бенджи продолжал. Навалился сверху, громоздкий и тяжелый, и тут же перехватил запястья, зажимая их у изголовья. — Реми, мне перестать? — Да! — И ты подпишешь документ? Ремус отрицательно покачал головой, зажмуриваясь. От резких движений растянутая рубашка задралась, оголяя бледный живот, на котором едва виднелись последние синяки. Ремус успел обрести надежду, что его тело больше никогда не почувствует хватких пальцев Бенджи и его ударов, но одна мысль о том, какой изуродованной и страшной станет кожа, вгоняла его в отчаяние. — Пожалуйста, Бен! Он правда, правда приедет… — О, неужели? — мокрые губы противно причмокивали его шею влажными поцелуями, — И что, поможет мне? Я даже готов поделиться, секса втроем у нас еще не было. Представляешь, входит он в квартиру и видит нас, бесстыдно трахающихся на его кровати. Тебя возбуждает эта фантазия? Лежать спиной на пушистом покрывале и тереться о простынь, на которой еще этим утром они с Сириусом обнимали одеяла бок о бок, значило осквернить ту маленькую часть жизни Ремуса, которая научилась справляться с болью, которая научилась любить. Одного резкого движения хватило на то, чтобы разорвать рубашку Ремуса: она лопнула с характерным треском ткани, а по полу застучали отлетевшие пуговицы. Обескровленные, белые пальцы Ремуса дернулись, но так и не вырвались. — Бен, пожалуйста, давай не здесь, — умолял он, — я не могу, тут… давай хотя бы, я не знаю… давай в ванной? Пожалуйста, давай там? Тем более в туалете у нас почти никогда не было, и ты можешь делать со мной что угодно, можешь унижать меня сколько хочешь, даже можешь окунуть меня головой в унитаз, если тебя это заводит. Умоляю, давай в ванной! Бенджи самодовольно улыбнулся. — О, малыш Реми умоляет, чтобы его окунули головой в унитаз? А ты не так невинен, как кажешься, да? — он рванул светлые волосы, заставляя посмотреть в глаза, — Будешь захлебываться грязной водой задницей кверху, и только попробуй поднять голову, пока я не разрешу. Вот, что тебе нравится? Хочешь, чтобы я так тебя унижал? Ремус кивнул. — Да, — ответил он. Он вцепился в плечи Бенджи и обвил их затекшими руками, позволяя подхватить себя под бедра и встать в полный рост. Каждый шаг Бенджи слышался Ремусу как в замедленной съемке. Он уткнулся носом в его горячую шею, вдохнув запах пота и дорогого парфюма, и зажмурил глаза. Наконец они ненадолго замешкались у двери — Бенджи поворачивал ручку. В следующую секунду Ремус полетел аккурат на плитку, а на всю квартиру раздался кавардак звуков из адских криков и собачьего лая. Пес вцепился в Бенджи зубами и кусал так отчаянно и сильно, что пустил кровь по белоснежной рубашке. — Блять! Что здесь делает эта гребаная псина?! Ремус, убери ее от меня! Ремус очнулся и, вскочив с пола, ринулся на кухню. Он не знал, насколько можно надеяться на Пса, он не знал на что надеяться в принципе, но когда его рука схватила телефон, без задней мысли Ремус позвонил Сириусу. Он мог набирать номер экстренных служб, но нажал на контакт Сириуса, как только увидел его в избранных. Молясь всем существующим и несуществующим богам, Ремус прижал трубку к уху. Начали раздаваться медленные гудки. Пес остервенело рычал буквально за стенкой, разрывая человеческую плоть и оставляя на Бенджи раны, которые, вероятно, заставят его лечь в больницу. Но пока Пес задерживал Бенджи, Ремус не смел его останавливать. — Я убью это сраное животное, Ремус! Лучше прячься! — Ну давай же… — прошептал Ремус, переминаясь с ноги на ногу. На моменте очередного гудка вдруг раздалась тишина, а затем с того конца трубки послышался знакомый голос: — Лунатик? — Он здесь. Сириус, пожалуйста, приезжай, скорее приезжай! Я не знаю как, но он здесь! Сириус! Сириус, что мне делать? — Сукин ты сын, да скажи этому отродью отстать от меня! — Сириус! — Оставайся на связи, Ремус. Не бросай трубку, что бы ни случилось, — в динамике неприятно зашипел ветер, будто бы Сириус очень быстро бежал с телефоном в руке. Ремус стоял, как замороженный. — Я не бросаю, — ответил он, — Сириус, мне страшно. — Где ты и где он? — Пес напал на него в ванной, я на кухне. Может с окна спрыгнуть? — Не смей! — снова шуршание, — Я уже еду. Не сбрасывай трубку, слышишь? Ремус хотел что-то ответить, но жалобный скулеж прервал его, — Бенджи оторвался от Пса и, судя по звуку, пришиб его дверью, снова оставив в ванной комнате. Машинально Ремус бросил телефон обратно на столешницу экраном вниз и беспомощно забегал глазами по кухне, пока на пороге не появился Бенджи. Пришлось приложить усилие, чтобы не вздрогнуть. Белая рубашка почти полностью покрылась алыми пятнами, галстук небрежно свисал на тонких веревках, рукава были полностью разорваны, воротник растрепан собачьими зубами. Бенджи облизал губы и вытер тыльной стороной ладони кровоподтек на щеке. Ремус прижался к подоконнику, боясь издать хоть какой-то признак жизни. Бенджи молчал, сверля его взглядом. Наконец он выпалил: — Я просто убью тебя. Ремус опешил и ничего не ответил, но Бенджи дружелюбно разъяснил свое намерение: — Максимальный срок за изнасилование — пожизненное. Максимальный срок за изнасилование и взлом — пожизненное. Максимальный срок за изнасилование, взлом и убийство — тоже пожизненное. Понимаешь, к чему я клоню, Реми? Глаза расширились от шока, слова застряли в горле. Просто убьет. Вот так возьмет — и лишит человека жизни. Словно это обыденное, рутинное занятие сродни поменять грязное постельное белье или вынести мусор. Ремус затрепетал. — Ты этого не сделаешь, — шепот, но слышный. Бенджи пожал плечами. Темные волосы слиплись от крови, с висков текли красные капли, падали на одежду и пол. — Сделаю. Теперь сделаю. Либо подписываешь, либо умираешь. Выбор за тобой. Но подписать, значит позволить Бенджи разгуливать на свободе. Значит подвергать опасности других невиновных людей, значит потворствовать пороку и позволить ему сеять зло и страдания. Позволить ему ломать и позорить наивных девушек и парней, которые, как всегда, клюнут на его обаяние, и пожалеют, когда будет слишком поздно. Потому что Бенджи знает, что Ремус не решится. Не поднимет руку для подписи, но если подпишет — изнурит себя до смерти голосом совести. Бенджи склонил голову. — Выбирай. Я даже разрешаю тебе выбрать быструю смерть и не стану мучить днями подряд, я ведь люблю тебя, — хмыкнул он. — Или ты подпишешь. И я оставлю тебя в покое. И Сириуса оставлю. И твоих друзей. Ты будешь в безопасности. Щупальцы Бенджи потянулись к нему, обвили его тело липким слоем прикосновений, тяжелое дыхание опалило кожу, а Ремус не мог издать ни звука. Прожигал глазами невидимую точку впереди мыльным взглядом. И не мог осознать, что значит — конец. Бенджи не останавливался, но Ремусу казалось, он смотрит на все это не от своего лица. Словно он где-то не здесь, наблюдает со стороны и не чувствует никакой боли, не кричит, не плачет. Что-то происходит, мелькают картинки перед лицом, как в старом мультике. Бенджи повалил его на пол и, возможно, даже насиловал его — но Ремус не сопротивлялся. Его волновала только одна мысль — одна сокрушительная мысль — смерть. — Нет… — прошептал он, цепляясь куда-то за стену, — ты не сможешь. Ты не убьешь меня. — Люблю тебя, Реми, — прохрипел Бенджи, — но свободу люблю больше. Вот, когда Ремус вынырнул из омута — сидя на кафеле, прижатый спиной к стене. Бенджи навис над ним и грубо сомкнул руки на его шее. Ремус вцепился в его запястье, запинался ногами, заморгал учащенно и попытался дышать, но воздуха становилось все меньше с каждой секундой. И неужели последнее, что он увидит в жизни, будет лицо Бенджи, искаженное маской маниакальной жажды, красное, вспотевшее. В квартире Сириуса, на его кухне. Говорят, перед смертью мозг проматывает самые лучшие воспоминания, но Ремус ничего не видел, кроме Бенджи и сгущающейся темноты. Кислорода критически не хватало, пока Ремус, наконец, не оказался на грани потери сознания. Шум. Резкий громкий шум в коридоре. Несколько мгновений, длящиеся по ощущениям целую вечность, и Ремус, как утопающий, всплывает на берег. Он сразу скорчился на четвереньках и задышал, набирая полные легкие воздуха. Снова шум, неразборчивая ругань на фоне, а Ремус просто дышал, дышал так глубоко, как только мог. Придя в себя хоть немного, Ремус повернулся к вакханалии звуков прямо над ним, и облегченно упал на пол, увидев лицо Сириуса. Выбитый из сил, Ремус почувствовал прилив эйфории и снова, на этот раз окончательно, провалился в темноту.