Промедление

— Лорд Келебримбор, я провожу тебя. Он улыбнулся и устало кивнул: общество Мирдании не утомляло, и он чувствовал себя виноватым перед ней, а она — догадывался Келебримбор — перед ним. И потому, как только оказалось, что никто из её семьи и друзей не пострадал, она вернулась из тех кварталов, где сейчас находились уцелевшие жители Ост-ин-Эдиля, и изо всех сил старалась быть полезной здесь, где шло обсуждение судьбы эльфов Эрегиона, орков Адара и многого другого. Келебримбор был благодарен ей за заботу, но соглашался на её общество больше из желания помочь: ведь она тоже позволила Аннатару обмануть себя — и кто знает, до чего бы дошло, не случись того, что случилось. — Орки должны будут присягнуть Адару как своему… правителю? — говорила она по пути к кузнице. — А если кто-то откажется? Те орки, которые здесь, уже пытались сбить нос… — Знаю, знаю. У них не вышло. Признаться, мне сложно понять, чего ждёт от них Адар. Они не миролюбивы, они склонны к жестокости. Но, может быть, он видит в них что-то, чего не видим мы? Надежду? — На что? — На то, что зло может быть исцелено, как был исцелён он, полагаю. Галадриэль хочет отправиться с ним, ты слышала? Мирдания удивлённо посмотрела на Келебримбора: — Это очень благородно. И отважно. Но леди Галадриэль не занимать отваги. Орки привычно расступились, пропуская их, а затем один из орков что-то пробормотал и другие рассмеялись. Наверняка нос Феанора не даёт им покоя, подумал Келебримбор. Что только ни станут живые существа делать от скуки — и когда им запретили убивать друг друга. Но эти орки — явившиеся вместе с Адаром — в самом деле держались хорошо. Два или три раза за прошедшие дни воинам Гиль-галада пришлось разнимать драки, от тех, кто остался за стенами города, тоже приходили сообщения о драках. Но пока никто никого не убил и даже всерьёз не пытался. Могло бы быть так, что покой в душе их отца передался и им? Этого Келебримбор не знал. Мирдания остановилась перед ступеньками, не решаясь подняться. На фоне бледного вечернего неба башня тускло светилась оранжевым, и язычки этого света вытягивались, опутывая башню странными тонкими щупальцами. Её давно не трясло — с того последнего разговора, при воспоминании о котором ныло сердце. — Поднимись со мной, — сказал он Мирдании. Она невесело усмехнулась: — Ты избегаешь всех, лорд Келебримбор. Кроме, может быть, леди Галадриэль. С ней ты говоришь охотнее. — Избегаю? — кривя душой, возразил Келебримбор. — Не весь ли день я провёл в делах — вместе со всеми? — Ты не можешь себе позволить проводить все свои дни здесь, — печально сказала Мирдания. — Но разве ты не хотел бы? И каждый вечер ты идёшь сюда и ждёшь, когда снова задрожит земля. В её глазах блестели слёзы, и голос срывался. Она не хотела говорить всё это, но, Келебримбор видел, уже просто не могла остановиться. — Ты думаешь, — тихо сказал он, — я выбрал его? И когда он выйдет, я… — Нет-нет! Я просто… — Она быстро вытерла слёзы. — Я боюсь, что, когда он выйдет, ты… тебе будет больней, чем теперь. — Эрегион устоял. И мы восстановим его, Мирдания. Ничто в мире не способно разрушить эту радость. — И всё-таки ты печален. — Ты знаешь почему, — сказал он и стал подниматься. Она так и осталась внизу. Его ответ был резким, даже жестоким. Стоило сдержаться, но… Келебримбор услышал, как орки снова расступились, наверное, пропуская её. Так лучше, пусть она будет с теми, кто найдёт мягкие слова, кто поддержит. Он сел, прислонившись к двери, и вздохнул. С самого утра небо затягивало, но дождь никак не начинался. И только теперь, когда уже вот-вот должно было стемнеть, птицы стихли, и первые капли полетели на землю. Он в самом деле каждый раз приходил сюда в надежде, что снова задрожит земля, и иллюзия, созданная Сауроном, ослабнет, и он снова как будто окажется внутри и сможет говорить с ним, в надежде… Келебримбор и сам не знал, на что надеялся. Но казалось, что, если Саурон согласится, если добровольно покинет иллюзию… Что говорила Мирдания об исцелении Адара?.. «Эльронд и Гиль-галад правы, когда не верят мне. И Мирдания права, когда боится, что я выберу его». Дождь усиливался, и Келебримбор задумчиво смотрел, как капли собираются в щелях ступенек и бегут тонкими струйками. То, что башня теперь неизменно светилась, было ли это знаком, что чары, державшие иллюзию целой, становились всё слабей? И можно ли было… Келебримбор не понял, что произошло. Он по-прежнему сидел, прислонившись к двери, он по-прежнему чувствовал, как упирается в неё спиной и затылком, но в то же время он как будто шёл в оранжевом мраке по лестнице. Он уже был здесь однажды — здесь он говорил с Сауроном! Только тогда башня ходила ходуном, а сейчас было так тихо. Он шёл ощупью, скользя ладонью по стене. Камни были знакомыми — конечно, эта лестница вела в кузницу. Одновременно он сидел там, внизу, и шёл наверх. — Саурон! — крикнул Келебримбор. — Где ты? Саурон! Ещё не поздно! Но с каждым днём, с каждым… разом башня всё слабей, ты слышишь? Только чары сейчас держат её! Чары, которыми ты не управляешь! Оранжевая тьма молчала в ответ, но Келебримбор продолжал идти. И вдруг остановился, потому что что-то легло на его руку. Кто-то коснулся её. — Как ты приходишь сюда? — раздался наконец холодный ответ. — Всякий раз я не понимаю. Никто из тех, чьими призраками я населил иллюзию, не может сюда попасть. Ты же видел их, верно? Они живы, я уверен. И никто не спешит сюда. А ты — являешься и являешься, будто тебя здесь ждут. Последние слова прозвучали фальшиво, как будто тот, кто говорил, сам себе не верил. «Ты просто хочешь так думать, — сказал себе Келебримбор. — И Гиль-галад прав, что сомневается в тебе». Из оранжевой тьмы тянуло запахом огня и металла. Тот, кого она скрывала, подошёл совсем близко — и Келебримбор чувствовал тепло его дыхания на лице, тепло прикосновения к руке. — Хотя бы кто-то хочет предупредить тебя. Разве ты не рад, Саурон? — Повторяй это прозвище сколько угодно, — в голосе звучала насмешка. — Только ты всё равно приходишь. Потому что не хочешь отпустить меня, ведь верно? И вдруг Келебримбор понял. Тогда он был слишком сбит с толку, тогда он не знал, кто такой Аннатар, — и само нежелание признать, что ему будет жаль, когда Аннатар уйдёт, было бунтом, способом противиться непонятной жестокости посланца Валар. Но теперь он мыслил ясно. Теперь он догадался. — Это ты не хочешь отпустить меня. Может, твоя иллюзия заперла тебя здесь именно поэтому? Аннатар — Саурон — усмехнулся, но с усилием, слышным даже в дрожащем оранжевом мраке. И не стал возражать. А Келебримбор продолжил, чувствуя, что прав: — Почему бы не признать это? Мы уже ведём себя с Адаром, будто он наш лучший друг. Может быть, если бы ты… — Молчи! — руки Саурона легли на плечи Келебримбора, встряхнули. В голосе теперь слышался неприкрытый страх. — Ты не чувствуешь, что камни дрожат! И с каждым твоим словом всё сильней! Ты для этого пришёл сюда? Чтобы разрушить башню с нами обоими внутри? Хочешь унести меня с собой? Молчи! Молчи! — Если бы ты, — упрямо говорил Келебримбор, — признал свою вину, если бы сумел загладить её. Выйди со мной сейчас, пока башня не рухнула. — Ты хочешь, чтобы она рухнула! — Нет, — тихо сказал Келебримбор, — не хочу. Он взял его руки в свои и прижал к глазам и лбу. Затем медленно выпустил, развернулся и пошёл вниз. Башню трясло, и откуда-то тянуло сухим, тёплым воздухом и запахом металла.