Промедление

— Аннатар? Руки обоих сжимают молот Феанора. Аннатар выпускает его и смотрит вокруг. На небе клубятся огромные лиловые и оранжевые облака, в которых искрами мелькают мандарины. Те самые — в прошлый раз их подбрасывала и ловила девушка с площади. Только в прошлый ли? Аннатар понимает, что не помнит. Сколько раз иллюзия уже разбивалась и пересобиралась заново? Был ведь тот разговор во тьме, на лестнице. Но когда он был? И что с тех пор изменилось здесь? Те двое по-прежнему сидят на площади, только её волосы плывут в воздухе, вытягиваясь щупальцами, а он не может справиться с пятью или шестью руками. Огромные голубые — почти серые в этом свете — змейки оплетают коронами головы смеющихся девочек. Вышивальщица покрывает сложным цветочным узором воздух вокруг. Аннатар устало идёт к дверям кузницы, вспоминая разговор на лестнице. Он тогда испугался — и показал свой страх, и этого больше нельзя было допускать. Но если признать, что Келебримбор в чём-то прав? Ведь он может быть прав… и это можно проверить. Аннатар садится у дверей и прислоняется к ним. Подниматься не хочется, какая разница, где вспоминать о том, о чём он предпочёл бы не думать. В самом деле — тот разговор, который так разозлил Аннатара, — был незадолго до создания иллюзии. Мог ли он повлиять? — Как жаль, — тихо говорит Аннатар, — что всё заканчивается. Мне были в радость эти дни здесь, с тобой. Только скоро и им конец. Он позволяет тоске и сожалениям обрушиться на него, закружить в водовороте, сжать в тисках. Мог ли он тогда позволить себе сойти с дороги, которая казалась такой прямой и ясной? Ради чего? Ради лишних дней в Эрегионе, о которых потом он жалел бы? Иллюзия идёт волнами, и оранжевый свет тускнеет. Он уже думал остановиться — там, в Нуменоре. Но судьба, предназначение толкнули его по пути — по такому ясному, такому понятному пути. И он не стал сопротивляться. И если тогда он не стал, то зачем менять что-то ради… ради Келебримбора? Ради самого себя? Откуда-то тянет прохладой, доносятся крики птиц. Аннатар вздрагивает: прежде их здесь не было слышно. Ласточки? Наверное, ласточки — исчерчивают воздух тонкими штрихами. Хотел бы он остановиться? Каждый день выбирать творить добро? Ради чего?.. Рябь иллюзии словно утихает. Её нити колеблются не так сильно. Точки ласточек тают в лиловом тумане. Нет, нет, нет. Аннатар вспоминает их первый разговор с Келебримбором, и многие другие, и тот, когда он окончательно оставил образ Халбранда. Вспоминает, как легко тогда было, вопреки всему. Разговоры вечерами, совместную работу, прогулки, даже эти утомительные праздники, куда Келебримбор звал всех подряд и надеялся почему-то, что Аннатару они тоже в радость. И Аннатар соглашался, приходил и наблюдал чуть в стороне. А потом оставался наедине с Келебримбором — то на балконе, то у очага, то на площади внизу. Вспоминает… Снова небо сереет, его заполняют крики ласточек. Нити иллюзии натянулись, и слышен их встревоженный гул. …те дни здесь, внутри иллюзии, когда чудовище, созданное ею, смеясь, говорило о том, что прикосновения Аннатара обжигают. Вспоминает — когда это было? — тот разговор на лестнице. Невольно Аннатар повторяет жест Келебримбора — подносит руки к глазам, касается лба и щёк. И понимает, что плачет. За каждой из ласточек остаётся тонкий чёрный росчерк, они наполняют небо, словно изогнутые, переплетённые трещины. — Уходите! — доносятся откуда-то крики. И в ответ рычание орков, их грубая речь. — Уходите! Здесь опасно! Слышен топот, снова орки что-то рычат. Аннатар может разобрать: — …лорду Келебримбору… надо уйти! — Идите! Трещины заполняют небо, и иллюзия осыпается пылью, и… …реальность рассыпается вместе с ней. И он снова стоит на площади перед статуей Феанора, держа в руках молот.