Держать за руку в темноте

Ночь. Клубника. Дискошар. Арсений споласкивает лицо холодной водой из-под крана туалета ВК стадиума и с трудом фокусирует взгляд на собственном отражении. Внутри всё ещё кипит музыка и адреналин. В жилках стучат биты. В ушах — звон. Руки треморит. Он запускает непослушные пальцы в мокрые волосы, поправляет подобие укладки и снова подставляет ладони под воду, повторяя несколько раз одно и то же действие, слегка массируя кожу головы и смывая с волос пот и грязь танцпола. Футболка мокрым комком валяется на столешнице. Туда же хочется запустить и всю остальную одежду, включая трусы, неприятно липнущие к телу, но рассудок оказывается сильнее секундных порывов. Отдаленно доносятся звуки нестихающей музыки. И Арсений хотел бы присоединиться к продолжающемуся веселью, но естественная усталость после дня на ногах, долгих репетиций и пяти часов практически непрекращающихся танцев напоминает о себе. Арсений смотрит в зеркало: заведенные глаза, красные щеки и пятна на шее и груди, вьющиеся пряди, с которых стекает вода, мелкие судороги по всему телу… Прёт до сих пор. И не совсем понятно, чего сейчас хочется сильнее — уехать домой и лечь спать или вернуться на площадку и раствориться в танце вновь. Он отходит от столешницы, выпрямляет спину и осматривает себя — свой голый, мокрый, покрытый розовыми пятнами от жары торс, и рука сама тянется к штанам. Порывистая, заведенная, дрожащая. Кажется, что Арсению хватит пары движений, чтобы кончить и избавиться от излишков энергии. Он громко дышит и облокачивается на стену, не заботясь даже о ее стерильности. Штаны приспущены, и разгоряченная кожа прилипает к холодной плитке, обжигаясь — и Арсений не сдерживает хриплый стон. Со стороны двери слышится шум и маты. За ручку настойчиво дергают и, встречаясь с препятствием в лице замка, роняют смачное «Блять». — Шаст, Шаст… — слыша удаляющиеся шаги, в невменозе зовет он. — Ебать, Арс, ты? — возвращается к двери. — Открой, мне отлить надо, а везде занято. — Ты один? — Да. Перед глазами плывет. Без алкоголя все-таки не обошлось, но Арс не уверен, что сейчас дело только в нем. Замок открывает не с первой попытки. И даже не удосуживается поднять штаны. — Спаси… бля, — благодарность сменяется удивлением, но длится оно недолго — естественные потребности побеждают, и Антон залетает в кабинку, чтобы справить нужду. Арсений же относится к этому спокойно — закрывает дверь снова на замок и ловко выпрыгивает из штанов и трусов, отпинывая их в угол и оставаясь в одних ботинках и белых носках. Когда Антон заканчивает, они не разговаривают. Их поцелуи пьяные и мокрые, а движения замедленные и будто бы отрепетированные — Антон ничего не говорит, а Арсений ничего не спрашивает, когда его прижимают задом обратно к столешнице, а за спиной включается кран. Антон моет руки, не прекращая при этом его целовать. Он ленивый и уставший. И кажется, его действия вызваны не нуждой в разрядке — он всю энергию оставил на сцене — а желанием… поблагодарить? Разделить ту любовь, которой Антон сейчас наполнен. Осознанием, что они это сделали. У них получилось. Он не забыл слова, не затупил на сцене в самый важный момент, не лажанул с диджей-пультом. Никого не подставил. И смог отпустить себя и кайфануть. Арсений же знает, как он переживал. Готовился, не спал ночами, вкидывал миллион идей и вносил столько же правок. И сейчас он спокоен и благодарен. Антон выключает воду и обтирает руки о свою футболку, прежде чем коснуться Арсения. Он подхватывает его под коленями и помогает усесться на столешницу, раздвигает ноги и давит на поясницу, плотно прижимая к себе. А Арсений обнимает его шею и чувствует, как постепенно успокаивается и размякает. — Арс, — тихо в губы, — ты не обижаешься? — На что? — откидывает голову, подставляя подбородок под поцелуй. — Ты так отжигал на моем сете, — он давит пальцем на подбородок Арсения, заставляя обратно опустить голову и посмотреть в глаза, — а я за кулисами стоял, как еблан, пока ты выступал. — Все нормально. — Прости. — Я может вообще Макса поддерживал, откуда ты знаешь? — он склоняет голову. Антон фыркает и щипает Арсения за бок, сразу увлекая в поцелуй, чтобы тот не успел набубнить. Губы у Антона горячие, пульсирующие. Несмотря на то, что само присутствие Антона выравнивает эмоциональный фон и действует как седативное, утихомиривая внутренний пожар от пережитых эмоций на сцене, Арсений все равно с этого заводится — ну не может он иначе, когда в миллиметрах от него такое же разгоряченное тело, еще пышущее жаром танцпола и пахнущее по́том, табаком и алкоголем. Крышу сносит. И странно, что при этом Арсений еще не кончил, даже не касаясь себя. Шумный выдох улетает в шастов рот, а пальцы — забираются под футболку и касаются чужой мокрой спины, каплю за каплей собирая и растирая по коже. Горячий. Охуенный. Арсений переносит руку Антона на свой член, молчаливо прося желанное, откидывается назад и упирается макушкой в зеркало, закрывая глаза и раскрывая рот в жадном вдохе. Воздуха словно по-настоящему не хватает, и Арсений хрипит и мечется, как только Антон совершает первые порывистые движения вверх-вниз. От основания к головке. И обратно. По заученному маршруту, идеально зная, как, куда и с какой силой надавить, чтобы получить нужную реакцию. Бедра сводит судорогой, дрожат ресницы и дергается кадык. Антон обсасывает его шею, ускоряется и подстраивается под арсову нетерпеливость и резкость, зная, как тот нуждается в этом драйве и как ему необходимо выпустить из себя охватившие его эмоции. Раз, два, три… Мысли отходят на второй план, в ушах на секунду прокручивается вся музыка вечера, затем — гул. Перед глазами все плывет, и Арсений решает их не открывать. Голова кружится. Он чувствует, как Антон целует его губы, облизывает их, посасывает нижнюю. Сопит носом. Так громко в возникшей в его голове блаженной тишине и неуместно, что Арсений начинает глупо улыбаться, мешая Антону его целовать. Тот привык и даже не спрашивает причину этой улыбки — склоняется к его уху и, вбирая в рот мочку, делает пару движений кулаком на собственном члене и кончает Арсению на бедро. Арсений поворачивает голову вбок, чтобы Антон смог зарыться носом в его волосы за ухом и глубоко вдохнуть. — Бля, как ты пахнешь, — кажется, дай Антону волю и время, он бы обнюхал его всего. — Псиной? — хмыкает Арсений, запуская пальцы в антоновы волосы, которые от влажного воздуха и пота начали виться еще сильнее. — Грязной шлюхой. Арсений молчит с полсекунды, затем — смеется. Антон тоже не сдерживается. — Я вообще хотел сказать, как красиво ты исполнил свой трюк с тросами. Я там из-за кулис подсматривал, как ты летаешь, и думал: «охуеть, это что, ангел, спустившийся с небес?». Переживал, правда, что ты ебнешься и сломаешь себе шею, но не переставал восхищаться. Когда Антон заглядывает в глаза и всем своим видом демонстрирует, насколько он восхищен и открыт в своей правде, Арсений ловит себя на мысли, что сейчас ему не хочется ни язвить, ни шутить — и он тянется Антона поцеловать, у самых губ шепча мягкое «спасибо». — Ты сегодня разъебал, — Антон не унимается. А в глазах его любви столько, что на весь мир хватит. — Я тобой так горжусь, Арс! — Тш-ш-ш, — Арсений коротко его чмокает. — Разъебал сегодня ты. И не спорь, — ловит он чужое сопротивление. — Сегодняшний вечер полностью был посвящен тебе. Никто из нас не сможет так раскачать толпу, как сделал это ты, и зарядить людей на шестом часу концерта. — Но в этом же и ваша заслуга… — Согласен. Но поставь вместо тебя любого другого петь с Зайцем «Белараша рейв машина», она бы заглохла через минуту. Шаст хмыкает. Делает шаг назад и тянет Арсения на себя, снимая со столешницы и сжимая в теплых ладонях его холодные ягодицы. — Клянусь, обложку на будущий трек Хэзнатса сделаю с твоей жопой. — Трек будет обречен на успех. — Сука ты, — улыбаясь, Антон щипает его за упомянутую задницу. А Арсений, пользуясь последними минутами уединения, вжимается носом в антонову шею и закрывает глаза, думая о том, как он счастлив находиться в этом прокуренном клубном туалете, обнимать его, своего Антона, после успешно отыгранной шестичасовой Вечеринки и кончиками пальцев собирать чужие эмоции, взамен делясь своими. И счастлив он даже не за себя, по большей части, а именно за Антона. Безусловно, ему тоже важен этот вечер. Он долго к нему готовился, подбирал музыку и костюм, репетировал, отдавался. Но все равно не важнее, чем Антону. Это же прям его органика. Его мечта, которая долгое время сидела где-то в темном уголке его сердца и боялась даже просто высунуться — не то что реализоваться. А теперь он стоит здесь, рядом, весь мокрый и охрипший, и наверняка не верит. Ведь совсем недавно это было лишь домашним хобби. Никто и не думал, впервые заводя разговор о «Вечеринке», что все получится. И не абы как, а охуенно. Арсений тоже не думал и, честно, не ставил на этот проект. Даже хотел отказаться. Но не смог, увидя в чужих глазах огонёк. Тогда он пообещал себе и Антону, что они его реализуют, чего бы им это ни стоило. Ценой вообще всего. Чтобы теперь стоять и молчать, слыша, как на стадионе продолжает играть музыка. — Спасибо, что всегда веришь в меня, Арс. Арсений отрывается от шеи и смотрит в чужие глаза. А там — душа. Уязвимая и хрупкая. И губы такие теплые и податливые, что даже страшно их целовать — нужно только касаться, легонько и бережно. В тот момент Антон вспоминает спетые сегодня строчки: «Я бы спел, что не скучаю по тебе Что не хочу держать за руку в темноте Жаль, я не умею врать» И берет Арсения за руку, закрывая глаза и погружаясь в одну на двоих темноту.