Advice.

Они ненавидели друг друга ещё со времён трейни. Ненавидели так, что каждый взгляд превращался в лезвие, а случайное прикосновение — в ожог. И если бы не камеры, следившие за каждым шагом в тренировочном лагере, давно бы пролилась кровь. Хан валился на кровать, едва переступая порог общежития. Его тело гудело от шестичасовой изматывающей практики, мышцы дрожали, как струны, готовые лопнуть. Но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что рвалось наружу сквозь зубы. Он потянулся за бутылкой воды, стоявшей на тумбочке. Пальцы дрожали, когда он откручивал крышку, и несколько капель пролилось на пол. Хан не обратил на это внимания. Он жадно прильнул к горлышку, чувствуя, как прохладная жидкость смягчает пересохшее горло, смывая горечь и ярость, копившиеся внутри. Но даже вода не могла смыть всё. Воспоминания о сегодняшнем дне, о каждом взгляде, каждом слове, брошенном в его сторону, возвращались, как прилив. Он сжал бутылку так, что пластик затрещал, и швырнул её в угол комнаты. — Сколько ещё? — прошептал он, глядя в потолок. Ответа не было. Только тишина, прерываемая тяжёлым дыханием. Хан закрыл глаза, пытаясь заглушить внутренний шторм. Но даже в темноте он видел его. Того, что был источником его ненависти. Его улыбку, его холодные глаза, его слова, которые резали глубже любого клинка. Он знал, что завтра всё начнётся снова. И снова. И снова. Но пока что он был здесь, в своей комнате, с бутылкой воды в руке и огнём в груди, который не мог потушить никто и ничто. — Почему его все так любят? Почему все вертятся вокруг него?! — он впивался пальцами в подушку, глуша крик, чтобы не услышали соседи. Голос сорвался в хрип, смешавшись со слезами ярости. Вспоминал, как сегодня на репетиции трейни постарше снова толкали его в угол. «Опять не успеваешь за ритмом! Даже мимика как у деревянной куклы!» — орал хореограф, тыча пальцем в его отражение в зеркале. А в центре зала, под софитами, уже крутился он — шатеновый австралиец с веснушками, рассыпавшимися по носу как золотая пыль. Его смех звенел, заразительный и лёгкий, будто он не пахал до седьмого пота, а просто играл. Ребята обступали его, ловя шутки, повторяя движения, которые тому давались с неприличной естественностью. Даже тренера смягчались, бормоча: «Вот так надо, Ёнбок!» А Хан? Хан оставался тенью у стены. Он пришёл сюда не за славой. Ему хватило бы крупицы тепла. Он мечтал, что здесь, среди таких же потерянных душ, наконец обретёт то, чего не дали холодные стены родительского дома: друзей, которые станут семьёй, взгляды, полные не осуждения, а принятия. Но вместо этого получил Феликса. Того, кто украл даже это. Первый день, когда шатен ворвался в студию с улыбкой «Привет, я новенький!», Хан попытался заговорить. Но тот, не дослушав, перебил шуткой про корейскую зиму и исчез в толпе обнимающих его трейни. С тех пор они не сказали друг другу ни слова. Только взрывы молчаливой вражды в раздевалке, где их шкафчики соседствовали как насмешка. Хан схватил ещё одну бутылку воды, стоявшую на полу рядом с кроватью, и сделал несколько глотков. Вода была прохладной, почти ледяной, но она не смогла унять жар, пылавший в его груди. Он сжал бутылку в руке, чувствуя, как пластик поддаётся под давлением его пальцев. Капли воды стекали по его подбородку, смешиваясь с потом и слезами. Он швырнул бутылку в угол, где она ударилась о стену и покатилась по полу, оставляя за собой мокрый след. Хан закрыл глаза, пытаясь заглушить голос в голове, который шептал, что он никогда не будет таким, как Феликс. Никогда не будет таким лёгким, таким любимым. Но даже в этой темноте он видел его. Видел его улыбку, его веснушки, его движения, которые казались такими естественными, такими недостижимыми. И ненависть, которую он чувствовал, была почти так же сильна, как и отчаяние. Хан втянул воздух, пытаясь унять дрожь в груди. На столе валялся конверт от матери. Это очередной чек и сухая строчка: «Удачи». Он скомкал его, швырнув в урну. Удачи? Ему не нужны деньги. Ему нужно... Чтобы его хотя бы раз назвали по имени, а не «эй, ты». Чтобы кто-то заметил, как он выбивается из сил, пытаясь догнать тех, кому талант дан с рождения. А Ли? Ли даже не старался. Он просто существовал, и вселенной этого хватало. За окном погас последний фонарь. Хан закрыл глаза, представляя, как однажды встанет в центре зала. И все, включая австралийца, замрут. Но пока это лишь мечта. Горькая и далёкая, как звёзды за потолком из дешёвого пластика. Хотя… У него уже была такая возможность. Возможность, о которой он так отчаянно мечтал, но когда она стала реальностью, он чувствовал лишь пустоту и тяжесть на душе. Когда единственного друга Хана, Ли Минхо, выгнали из группы, он рыдал. Рыдал так, будто мир вокруг него рушился. В те моменты он представлял, как на месте Минхо оказывается всеми любимый Ли Ёнбок. Он знал, что это неправильно, знал, что такие мысли делают его ужасным человеком, но не мог остановиться. Он не верил, что слова и мысли могут быть материальны, но всё равно продолжал шептать свои мольбы, обращаясь к богу, к вселенной, к чему угодно, лишь бы его желание исполнилось. И что вы думаете? Через несколько дней Феликса выгнали из группы. Казалось бы, Джисон должен был прыгать выше крыши от радости, ведь его тайное желание сбылось. Но вместо этого он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Ему хотелось спрятаться, исчезнуть, сбежать от этой реальности. И желательно, спрыгнуть бы с этой чёртовой крыши. Но он не мог. Он не может даже этого. Услышав слова директора о том, что Ли больше не является частью группы, Хан почувствовал, как его сердце сжалось от боли. Он начал винить в этом себя. Это он каждый день просил об этом бога. Это он в своих мыслях представлял, как Феликс уходит, как он больше не стоит рядом с ними на сцене. Это он, своими словами и желаниями, подставил младшего. Джисон был первым. Он был первым, кто осмелился подойти к австралийцу, который стоял у стены, пытаясь осознать, как он подвёл команду. Феликс выглядел потерянным, его глаза были полны слёз, но он старался держаться, старался не показывать, как ему больно. Джисон подошёл к нему, его собственные слёзы текли по щекам, и он обнял его так крепко, как будто пытался передать всю свою боль, всё своё раскаяние через это объятие. — Мне так жаль. Мне безумно жаль, — шептал Ли в плечо Хана, его голос дрожал, а слова были едва слышны. В итоге и Минхо, и Феликса вернули в группу. Казалось бы, всё должно было вернуться на круги своя, но что-то внутри Джисона изменилось навсегда. Он понял, что его мечта сиять ярче Феликса, быть лучше него, доказать всем, что он достоин большего, но эта мечта теперь казалась ему пустой и бессмысленной. Он решил закопать её глубоко, очень глубоко, словно в ядро земли, чтобы больше никогда не возвращаться к этим мыслям. Но ненависть никуда не ушла. Она осталась, тихая и тлеющая, как уголёк под пеплом. Джисон просто научился с ней жить. Он понял, что тягаться с Феликсом это всё равно что пытаться обогнать ветер. Бессмысленно, утомительно и бесполезно. Феликс был тем, кем был. Ярким, талантливым, невероятным. И Джисон, хоть и скрипя зубами, принял это. Но если в случае Джисона его ненависть была хоть как-то обоснована ревностью, обидой, чувством несправедливости, то Феликс даже сам не мог понять, почему его так воротит от этого "белкоподобного", как он в шутку называл Хана. Ну вот бесит он его, и всё. Бесит его голос, его манера речи, его привычка всегда стараться быть в центре внимания. Бесит, как он улыбается, как шутит, как смотрит на него своими большими глазами. — Ну вот бывает же такое, — говорил Феликс себе, пытаясь найти логическое объяснение своим чувствам. — Просто не сошлись характерами. Но это было не просто "не сошлись". Это было что-то глубже, что-то, что он не мог выразить словами. Может, это была зависть? Нет, Феликс не завидовал. Он был уверен в себе, в своём таланте, в своей уникальности. Может, это было раздражение от того, что Хан всегда казался таким... идеальным? Таким правильным? Таким невозмутимым? — Да чёрт его знает, — ворчал Феликс, отворачиваясь, когда Хан проходил мимо. — Просто бесит, и всё. Их ненависть была взаимной, но если Джисон хотя бы понимал, откуда она растёт, то Феликс просто пожимал плечами, не в силах объяснить даже самому себе, почему этот "белкоподобный" вызывает у него такое раздражение. Но, как бы то ни было, они продолжали работать вместе. Потому что музыка, потому что группа, потому что фанаты. Каждый концерт, каждый фанмитинг, каждую трансляцию, толкеры и влоги им приходилось играть по сценарию. Играть роль лучших друзей-милашек, которые всегда поддерживают друг друга, улыбаются, шутят и обнимаются на камеру. Этот бесконечный фансервис раздражал их обоих до глубины души. Но что они могли поделать? Ничего. Ничего и никогда. Они были заложниками своего имиджа, своей карьеры, своей популярности. И вот сейчас, сидя в компании за обсуждением нового камбэка, они снова почувствовали, как их раздражение нарастает. Менеджер группы с энтузиазмом рассказывал о планах, о концепции, о новых идеях. — Будет четыре юнитных песни, — объявил он, и в комнате повисла пауза. Джисон и Феликс переглянулись, чувствуя, как что-то нехорошее начинает подкрадываться. — И одну из этих песен будут исполнять и продюсировать Джисон и Феликс, — продолжил менеджер, улыбаясь так, будто только что объявил о выигрыше в лотерею. — Что?! — одновременно возмутились оба парня, их голоса слились в унисон, но взгляды, которые они бросили друг на друга, были полны неодобрения и раздражения. — Вы серьёзно? — спросил Джисон, пытаясь сохранить спокойствие, но его голос выдавал лёгкую дрожь. — Фанаты ждут вашу юнитную песню, — продолжил менеджер, игнорируя их реакцию. — Вы только посмотрите на просмотры в TikTok, Instagram, YouTube и Twitter с песней Хана в исполнении Феликса на фанмитинге! Вашей аудитории очень понравилась эта идея с обменом соло, поэтому все ждут вашей песни! Феликс сжал кулаки под столом. Он помнил тот фанмитинг. Помнил, как ему пришлось петь песню Хана, улыбаться, делать вид, что ему это нравится. И он помнил, как Джисон смотрел на него с едва заметной усмешкой, будто наслаждаясь его дискомфортом. — Но мы... — начал Феликс, но менеджер перебил его. — Нет "но". Это решение уже принято. Вы оба талантливы, у вас отличная химия на сцене, и фанаты это обожают. Так что работайте вместе, напишите что-то крутое, и всё будет отлично. Джисон и Феликс снова переглянулись. Их взгляды говорили сами за себя: "Ты серьёзно?" и "Это кошмар". Когда обсуждение закончилось, и все начали расходиться, они остались сидеть за столом, избегая смотреть друг на друга. — Ну что, — наконец произнёс Джисон, с сарказмом в голосе, — похоже, нам придётся стать лучшими друзьями. — Не смей, — прошипел Феликс, вставая из-за стола. — Я тебя терпеть не могу, и ты это знаешь. — Взаимно, — ответил Джисон, но в его голосе не было злости. Была лишь усталость. Усталость от этой игры, от этой маски, которую он был вынужден носить. Они оба понимали, что у них нет выбора. Им придётся работать вместе, писать песню, улыбаться на камеру и делать вид, что они лучшие друзья. Потому что так хочет компания. Потому что так хотят фанаты. Но где-то глубоко внутри каждый из них мечтал о том дне, когда они смогут быть собой. Хоть на минуту. Хоть на секунду. — Завтра в десять утра жду тебя в студии. Будем текст писать и записывать саму песню, — крикнул вслед Хан, уже видя, как дверь начинает закрываться. Феликс, не оборачиваясь, лишь махнул рукой в знак того, что услышал. Естественно, идея ему не нравилась. Совсем. Особенно слова про десять утра. Кто вообще назначает встречи на такое время? Особенно после того, как они только что закончили долгую и изматывающую встречу. Он вышел в коридор, чувствуя, как раздражение накатывает волной. Ему хотелось просто уйти, забыть обо всём этом, о Хане, о песне, о том, что им придётся работать вместе. Но он знал, что это невозможно. Они оба были заложниками ситуации, и сопротивляться было бессмысленно. Феликс шёл по коридору, сжимая кулаки. Он не хотел ссориться, не хотел даже разговаривать. Настроения просто не было. Всё, что он хотел, это оказаться как можно дальше от этого места, от этих людей, от этого бесконечного фансервиса, который душил его изнутри. Он вышел на улицу, вдохнул прохладный вечерний воздух и закрыл глаза. Где-то в глубине души он понимал, что завтра ему придётся снова надеть маску, снова улыбаться, снова делать вид, что всё в порядке. Но сейчас, в этот момент, он позволил себе быть собой. Хоть на минуту. — Чёртов Хан, — прошептал он себе под нос, закусывая губу. — Чёртовы десять утра. И, вздохнув, он направился домой, чувствуя, как тяжесть на душе становится чуть легче. Завтра будет новый день. Новые испытания. Но пока что он мог просто быть собой.

***

Противный звук будильника режет уши, заставляя Феликса вздрогнуть и с ненавистью посмотреть на экран телефона. Восемь утра. Новый день. Новый кошмар. Он с трудом отрывает голову от подушки, чувствуя, как всё его тело сопротивляется. Мысли о том, что сегодня ему предстоит провести несколько часов в студии с Ханом, вызывают у него желание просто накрыться одеялом с головой и не вылезать из кровати. Но он знает, что это невозможно. — Нужно идти собираться, — бормочет он себе под нос, с трудом поднимаясь. Весь процесс создания песни будет записываться с десятков камер для контента. Фанаты должны видеть, как они "дружно" работают, как они "вдохновляют" друг друга, как они "лучшие друзья". Феликс чувствует, как его тошнит от одной только мысли об этом. Но что поделать? Это часть работы. Он принимает душ, надевает удобную, но стильную одежду, наносит лёгкий макияж и смотрит на себя в зеркало. — Ты справишься, — говорит он своему отражению, пытаясь убедить себя в этом. Когда он наконец приезжает в студию, его встречает Хан, который уже сидит за столом с ноутбуком и чашкой кофе. — Ты опоздал, Феликс, — раздаётся противный голос, как только Ли переступает порог. Феликс сдерживает вздох и просто пожимает плечами. — Я знаю, — отвечает он, стараясь не показывать своё раздражение. Хан смотрит на него с лёгкой усмешкой, но ничего не говорит. В комнате уже установлены камеры, и они оба знают, что каждое их слово, каждый жест будет запечатлён. — Ну что, начнём? — спрашивает Хан, открывая документ с текстом. Феликс кивает, садится напротив него и берёт в руки наушники. Он чувствует, как напряжение нарастает, но старается сохранять спокойствие. — Начнём, — говорит он, хотя внутри него всё кричит, чтобы он просто встал и ушёл. Но он остаётся. Потому что у него нет выбора. Потому что это его работа. Потому что фанаты ждут. И так начинается их день. День, который они оба хотели бы пропустить. — Нет, Феликс, это строчка сюда не вписывается. Рифмы никакой! — стараясь говорить мягко, но с явным раздражением в голосе, произносит Хан. — Да всё подходит! — Феликс резко откидывается на спинку стула, его брови сведены в недовольной гримасе. — Ты просто придираешься! — Ты понимаешь, что у каждой минусовки своя рифма? — Хан сдерживает вздох, но его пальцы нервно постукивают по столу. — И к моей зарисовке твоя рифма не подходит. — Это ты не подходишь! — Феликс резко встаёт, его голос звучит громче, чем он планировал. — Что-то не нравится — делай сам. Ты же у нас тут песни пишешь. Давай, напиши снова какую-нибудь херню о том, как тебе плохо под весёлую музыку. Но только я в этом участвовать не буду. Комната на мгновение затихает. Камеры, которые до этого казались просто частью интерьера, теперь ощущаются как живые существа, фиксирующие каждое их движение, каждое слово. Хан смотрит на Феликса, его лицо выражает смесь удивления и обиды. — Ты серьёзно? — наконец произносит он, его голос звучит тише, но в нём слышится напряжение. — Абсолютно, — Феликс скрещивает руки на груди, его взгляд бросает вызов. — Я устал от этого. От тебя. От твоих "гениальных" идей. Хан медленно встаёт, его движения спокойны, но в его глазах читается что-то опасное. — Если ты думаешь, что можешь просто прийти сюда, набросать пару строчек и назвать это работой, то ты ошибаешься. Мы здесь не для того, чтобы делать что-то спустя рукава. — О, извини, мистер Перфекционист, — Феликс язвительно улыбается. — Я забыл, что ты тут главный по рифмам и смыслам. — Может, хватит? — Хан делает шаг вперёд, его голос теперь звучит твёрдо. — Мы здесь не для того, чтобы выяснять отношения. У нас есть работа, и мы должны её сделать. — Ага, конечно, — Феликс с сарказмом кивает. — Давай просто сделаем вид, что всё хорошо, как всегда. Улыбнёмся в камеру, обнимемся и скажем, как мы рады работать вместе. Хан смотрит на него несколько секунд, затем резко разворачивается и хватает свой ноутбук. — Знаешь что? Делай, как хочешь. Я не буду тратить время на эти споры. — Отлично, — Феликс бросает ему вслед. — Наконец-то ты сказал что-то умное. Хан останавливается у двери, его рука уже на ручке. Он оборачивается, его взгляд холоден. — Ты сам всё испортишь, Феликс. И когда это случится, не вини никого, кроме себя. С этими словами он выходит из комнаты, оставляя Феликса одного. Феликс стоит посреди студии, его дыхание учащённое, а руки сжаты в кулаки. Он чувствует, как гнев и разочарование переполняют его. Но вместе с этим приходит и осознание того, что Хан, возможно, прав. Он садится на стул, закрывает лицо руками и тихо произносит: — Чёртов Хан. Чуть покрутившись на кресле, Ли уже собирается уходить, но слышит, как дверь за спиной открывается. — Ты ещё тут, — утверждает Хан, и в его голосе звучит что-то, отдалённо напоминающее облегчение. — Да, но уже сваливаю. Не переживай, — бросает Феликс, даже не оборачиваясь. — Да я и не переживаю, — Хан пожимает плечами, но в его глазах читается лёгкая усмешка. — Тебя никто не выпустит. Менеджер стоял за дверью и слышал всю нашу беседу. Он сказал, что это не причина уходить с работы. — Он прав. Ссора — не причина, — Феликс поворачивается к Хану, его взгляд полон сарказма. — А вот один из участников ссоры… — Завали, — резко обрывает его Хан. — Давай не будем продолжать этот бессмысленный диалог. — Ага, — Феликс бросает ему последний взгляд и делает шаг к двери. — Короче, ты иди посиди вон на диванчике, а я напишу текст, — предлагает Хан, уже садясь за стол и открывая ноутбук. — У меня кредитов больше, поэтому я явно в этом больше разбираюсь. — Мне всё равно, — Феликс не отказывается от предложения отдохнуть. Он перемещает свою пятую точку на кожаный диван, скручивается в комочек и через пару минут засыпает. А Хан в это время начинает переписывать текст заново. Его пальцы быстро бегают по клавиатуре, строчки появляются на экране одна за другой. Он время от времени бросает взгляд на спящего Феликса, и в его глазах мелькает что-то, что он сам не может объяснить. Может, это лёгкая зависть к тому, что Феликс может просто отключиться и забыть обо всём, а ему приходится разгребать этот бардак. — Чёртов Феликс, — бормочет он себе под нос, но продолжает писать. Комната наполняется тишиной, прерываемой только звуком клавиатуры. Камеры всё ещё работают, фиксируя каждый момент, но сейчас, в этой тишине, кажется, что они не имеют значения. Эй, ты! Ты ведёшь себя так, как тебе вздумается. Эй, ты! Ты говоришь всё, что хочешь, Двигая кончиком языка. Ты не понимаешь, не понимаешь. Ты никогда не получишь ключ от моего замка. Попробуй проявить немного воображения, Я уничтожаю твой идеальный образ, Ты уже знаешь это один совет, Я дам тебе один совет. Чем больше ты пытаешься меня удержать, тем больше я ускользаю, смотри, Если хочешь увидеть конец, попробуй подтолкнуть меня, Этот один совет для тебя, Лучше последуй моему совету. — Феликс, wake up, — ставя последнюю точку в тексте, Хан с лёгким британским акцентом, который он иногда включал для шутки, пытается разбудить спящую "красавицу". Но тот даже не шевелится, лишь слегка посапывает, уткнувшись лицом в подушку дивана. — Феликс! — уже громче, почти кричит Хан, и его голос эхом разносится по студии. Феликс подпрыгивает с дивана, чуть не падая на пол. Его глаза широко раскрыты, волосы растрёпаны, а лицо выражает полное недоумение. — У тебя всё с головой в порядке? — возмущённо спрашивает он, всё ещё пытаясь прийти в себя. — Ладно, ладно, — Хан машет рукой, игнорируя его тон. — Я текст дописал. Или читай, или просто слушай, как я тебе его зачитаю. — Ага, — Феликс с неохотой встаёт с удобного и уже нагретого места, потягиваясь. Он медленно подходит к Хану, его взгляд скользит по монитору, вчитываясь в каждую строчку. Хан сидит рядом, покусывая внутреннюю сторону щеки. Он старается не показывать своё волнение, но его пальцы нервно постукивают по столу. Он следит за выражением лица Феликса, пытаясь угадать, что тот думает. — Ну как? — наконец не выдерживает Хан, его голос звучит чуть более напряжённо, чем он хотел бы. Феликс молчит ещё пару секунд, затем откидывается на спинку стула и смотрит на Хана. — Неплохо, — наконец произносит он, и в его голосе слышится лёгкая улыбка. — Но опять какой-то депрессняк. А ещё пару строчек можно было бы сделать поострее. Хан хмыкает, но в его глазах появляется искорка облегчения. — Ну, тогда давай, добавляй свои "острые" строчки, — говорит он, отодвигая ноутбук в сторону. — Только не испорть. Феликс хватает клавиатуру, его пальцы начинают быстро бегать по клавишам. Хан смотрит на него, и в этот момент, несмотря на всю их "дружбу", он чувствует, что, возможно, они смогут сделать что-то действительно стоящее. — Во, любуйся! — с гордостью произносит Ли, отодвигаясь от ноутбука и жестом приглашая Джисона взглянуть на итоговый текст. — Ага, молодец, — Феликс кивает, его тон слегка саркастичный, но в глазах читается одобрение. — Теперь к микрофону? — Именно. Сначала я, потом ты. Или наоборот, если хочешь. Ёнбок встаёт, его движения уверенные, но в них чувствуется лёгкое напряжение. Феликс следует к микрофону. Он чувствует, как его сердце начинает биться чуть быстрее. Несмотря на все их разногласия, он знает, что этот момент важен. — Ты готов? Начинаем? — говорит Хан, поправляя наушники. — Но если я слышу хоть одну фальшивую ноту, я тебе подзатыльника дам. — Оу, спасибо за поддержку, — Ли улыбается, но в его глазах читается вызов. — Не переживай, я постараюсь не разочаровать. — закатил глаза он. И сначала всё идёт хорошо. Рэп исполняемый вокалом звучит идеально, его голос сливается в гармонии, которая, казалось бы, невозможна для такой обстановки, где в одном помещении находятся два человека, которые едва могут терпеть друг друга. Но когда начинается партия, где нужно брать очень высокую ноту, всё идёт наперекосяк. Феликс уже с сотой попытки не справляется. Он хоть и мастерски управляет своими голосовыми связками, но настолько высокая тональность предел даже для него. Его голос срывается, и он с раздражением снимает наушники. — Феликс, ты не попадаешь! — Хан не выдерживает, его голос звучит резко и раздражённо. — Почему ты не можешь взять эту простую ноту!? — А ты сам попробуй! — Феликс бросает наушники на стол, его глаза сверкают от злости. — Да я выше в несколько раз брал, — Хан скрещивает руки на груди, его тон полон сарказма. — Вот иди и покажи, — Феликс делает шаг вперёд, его голос звучит как вызов. — Если я сейчас встану, тебе не поздоровится, — Хан тоже поднимается, его взгляд становится холодным. В студии на мгновение воцаряется тишина. Феликс смотрит на Хана, его дыхание учащённое, а руки сжаты в кулаки. Хан, в свою очередь, стоит неподвижно, его лицо выражает смесь раздражения и усталости. — Ладно, — наконец произносит Хан, сдаваясь. — Давай попробуем ещё раз. Но если ты снова не попадёшь, я тебе голосовые связки вырву. — Попаду, — сквозь зубы говорит Феликс, снова надевая наушники. И вот снова играет эта красивая мелодия, которая прерывается криком Джисона. — Ну нет! Это никуда не годится, — Хан резко встаёт из-за своего стола, его лицо искажено раздражением. Он направляется в комнату для записи, его шаги громкие и решительные. — Феликс, что это такое? В чём, сука, проблема? Феликс замирает. Он впервые видит Хана в таком состоянии. Тот стоит слишком близко, настолько, что Феликс чувствует его дыхание на своих губах. Его собственное сердце начинает биться быстрее, но не от страха, а от неожиданности. — Ты... — начинает Феликс, но слова застревают у него в горле. — Я что? — Хан не отступает, его голос звучит низко и угрожающе. — Ты думаешь, я не вижу, как ты специально тянешь время? Как ты играешь в эти свои игры? — Я не играю, — Феликс наконец находит голос, его тон становится резким. — Может, ты просто не понимаешь, что не все могут взять твои ноты! В комнате для записи повисла тяжёлая тишина, наполненная лишь звуком их дыхания. Хан всё ещё стоял слишком близко, его взгляд, полный раздражения и чего-то ещё, чего Феликс не мог понять, приковывал его к месту. И вдруг, словно натянутая струна, которая не выдержала напряжения, что-то щёлкнуло. Хан резко наклонился вперёд, его губы встретились с губами Феликса. Этот поцелуй был нежным и резким одновременно, как будто в нём смешались все их эмоции. Злость, раздражение, усталость и что-то ещё, что они оба долго скрывали. Феликс замер, его глаза широко раскрылись, но он не отстранился. Его руки непроизвольно сжали край стола, как будто он боялся, что потеряет равновесие. Хан тоже не отходил. Его губы были тёплыми и слегка дрожали, как будто он сам не мог поверить в то, что делает. Но он не останавливался. Его рука поднялась, коснувшись щеки Феликса, и в этот момент поцелуй стал мягче, глубже, как будто все их споры и претензии растворились в этом мгновении. Феликс наконец закрыл глаза, его тело расслабилось, и он ответил на поцелуй. Это было странно, неожиданно, но в то же время так естественно, как будто они оба ждали этого момента, даже не осознавая этого. Когда они наконец разошлись, в комнате снова воцарилась тишина. Они стояли друг перед другом, их дыхание сбивчивое, а глаза полны недоумения и чего-то ещё, что они оба боялись назвать. — Это... — начал Феликс, но слова застряли у него в горле. — Не говори, — прервал его Хан, его голос звучал тихо, но твёрдо. — Просто... не говори. И они оба знали, что этот момент изменит всё. Но что именно изменится, они пока не могли понять.