Advice.

Кабинет директора напоминал стеклянный аквариум: хромированные поверхности, холодный блеск наград на полках, гигантское окно во всю стену, за которым серая дождевая мгла пожирала город. Воздух был пропитан запахом дорогого деревянного лака и едким дымом сигарет, выкуриваемых одна за другой. Директор, похожий на разъяренного быка в тесном костюме, метался между столом из черного мрамора и диваном, где сидели Джисон и Феликс. Диван, обтянутый кожей цвета вороньего крыла, скрипел при малейшем движении, будто напоминая: здесь не место удобствам. — Это что такое, я не могу понять! — его голос взорвался, как пробка от шампанского, заставив обоих мемберов вздрогнуть. Он размахивал планшетом с записью их ссоры, экран мигал кроваво-красным отражением в его очках. — Вы в своем уме? Это мы на ютуб должны выложить? То, как вы орете друг на друга, как дикие кошки, а потом... — он с отвращением швырнул гаджет на стол, где тот заскользил к краю, едва не упав. — Фу! Даже стыдно произнести! Что подумают фанаты, когда узнают, что мемберы одной группы... — директор задохнулся, схватившись за галстук, словно он вдруг стал удавкой, — ...встречаются так ещё и друг с другом! Джисон сидел, впившись ногтями в кожу дивана. Его левая нога непроизвольно подрагивала, а взгляд упорно цеплялся за трещину в паркете. Тонкую, как лезвие. Всего метр отделял его от Феликса, но тот казался световыми годами далеким: скрестив руки, он изучал узоры персидского ковра, где переплетались золотые нити и черные спирали. — Спирали, как наши мысли, — мелькнуло в голове Джисона.  Он украдкой скользнул взглядом по профилю Феликса. Тот стиснул челюсть так, что выступили желваки, а ресницы отбрасывали дрожащие тени на щеки. Как тогда, в студии... Директор рванулся к окну, с силой распахнув створку. Ледяной ветер ворвался в комнату, смешавшись с дымом его сигареты. За его спиной дождь стекал по стеклу слепыми потоками, смывая отражение Феликса и Джисона в диване. Два силуэта, разделенные пропастью молчания. — Вы забыли, кто вы? — директор обернулся, и его лицо пылало багровым, как неоновые вывески под окном. — Вы — лицо группы! Лицо компании! А теперь из-за вашего цирка мы должны... — он закашлялся, пепел с сигарены упал на идеально отполированный пол, — ...выгребать это дерьмо лопатой! Феликс резко поднял глаза. Взгляд его был острым, как осколок зеркала из гримерки.  — Мы ничего не...  — Молчать! — директор ударил кулаком по подоконнику, и хрустальная пепельница подпрыгнула с жалким звоном. — Вы думаете, это шутки? Что можно выяснять отношения на камеру, как дешевые актеры из мыльной оперы?  — Мы забыли про камеры… — голос Джисона сорвался в фальцет, когда луч света упал ему на колени, обнажив дрожь в пальцах. — Мы… не думали, что это выйдет за пределы студии. Директор фыркнул, выпуская кольцо дыма, которое поплыло к потолку, цепляясь за люстру в виде хрустальной сферы. Внутри нее замерзли стальные фигурки танцоров. Вечный балет в ледяной ловушке.  — Не думали? — он щелкнул зажигалкой, и огонек отразился в его очках двойным проклятием. — А кто, по-вашему, должен думать? Я? Или, может, ваши фанатки с их светящимися палочками?  Феликс резко вскинул голову. Его растрепанные волосы отбрасывали тени, похожие на трещины на фоне безупречной белой стены. В глазах шторм из стыда и ярости, словно он готов был разбить эту хрустальную сферу голыми руками.  — Мы… мы просто…  — Просто решили устроить адское реалити-шоу? — директор врезал кулаком в стол, и серебряный логотип компании подпрыгнул, как испуганная рыба в аквариуме. — Вы знаете, сколько денег платят визажистам, чтобы скрывать ваши синяки под глазами? Сколько людей анализируют каждое ваше слово в соцсетях?  Он встал, и его тень накрыла дуэт черным саваном. За окном промчалась скорая с воем сирены. Диссонирующий саундтрек к этому разговору.  — Вы — алгоритм! — директор прошелся вдоль стеллажа с наградами, проводя пальцем по гравировке. Пыль осталась на подушечке, как пепел былой славы. — Красивые, бездушные строки кода. А вы… — он обернулся, и в его голосе впервые прозвучала надломленная нота, — превратили себя в баг.  Джисон впился взглядом в собственные ладони, где отпечатались полумесяцы от ногтей. Рядом Феликс, скрестив лодыжки, давил на точку между бровей. Жест, который он всегда делал перед истерикой на сцене.  — Если это выйдет за пределы комнаты… — директор сорвал с галстука платиновую заколку в форме ноты, швырнув ее в стакан с водой. Пузырьки воздуха потянулись к поверхности, как тонущие крики о помощи. — Вашим голосам найдут замену быстрее, чем вы успеете сказать «скандал».  Тишину нарушил скрип кожи. Феликс неосознанно сжал подлокотник дивана. Джисон поймал запах его духов. — Никаких отношений, — директор прошелся ногтем по горлышку стакана, издав визгливый звук. — Ни намёков. Ни взглядов. Ни случайных прикосновений.  Джисон закусил губу до крови. Внезапная капля упала на его кроссовок, и он понял, что это не дождь с улицы. Это пот стекал по виску Феликса, смешиваясь с тональным кремом.  — У нас ничего нет, — произнес он механически, глядя на пятно на полу в форме Австралии. — И не было.  Директор замер, его дыхание оставило иней на стеклянной столешнице.  — Повтори.  — Мы… — Джисон поднял глаза и встретил взгляд Феликса. Зрачки, расширенные от адреналина, лица, искаженные гримасой вины. — Мы коллеги.  Стакан с водой вздрогнул от удара директорской ладони. Кольца на пальце оставили царапину на стекле. Новый шрам в коллекции.  — С сегодняшнего дня вы даже не здороваетесь без моего одобрения. Понятно?  — Понятно.  Директор махнул рукой, давая понять, что разговор окончен. Джисон и Феликс встали и молча вышли из кабинета, оставляя за собой тяжёлое молчание и нерешённые вопросы.  Как только дверь закрылась, Джисон остановился, закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь успокоить дрожь в руках. Феликс, стоявший рядом, бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал. Они оба знали, что теперь всё изменилось. Им придётся снова играть уже новую роль, которую от них требуют, даже если внутри всё будет иначе.  Коридор офисного здания был пустынен, его стерильные белые стены отражали мертвый свет люминесцентных ламп. Шаги Джисона и Феликса гулко отдавались под сводами, будто за ними шелестел призрак невысказанного. Расстояние между ними можно было измерить парсеками. Феликс намеренно держался ближе к стене с плакатами их группы, где их улыбки выглядели пластиковыми, а Джисон шагал у противоположной стороны, вглядываясь в трещину на потолке, похожую на молнию.  Когда они вышли на улицу, порыв осеннего ветра вцепился в их куртки, закрутил воронкой из рыжей листвы у ног. Феликс остановился под вывеской с неоновым логотипом компании. Его лицо мерцало в синеве, как призрак из старого клипа.  — У нас завтра съемки клипа, Джисон. Ты помнишь? — спросил он, перекрывая гул магистрали за спиной. Его пальцы теребили молнию на рукаве, будто пытаясь расстегнуть невидимый замок на правде.  Хан повернулся, но взгляд его уперся в оранжевый фонарь над головой Феликса. Свет резал глаза, превращая младшего в силуэт с золотым ореолом.  — Да, помню, — ответил он, и голос его звучал как скрип ржавых качелей. Он наступил на тень Феликса, растянувшуюся по асфальту. Черную, бесформенную, слишком большую для такого хрупкого тела.  — Нам нужно будет поговорить, — Феликс сделал шаг вперед, и тень сжалась, упершись ему в каблуки. Его дыхание превращалось в пар на холодном воздухе. Маленькие облачка, растворяющиеся между ними.  — Нам не о чем говорить, — Хан резко надвинул капюшон на голову, пряча лицо. В ушах стучало: Ложь. Ложь. Ложь. Феликс схватил его за локоть, пальцы впились в ткань куртки. Внезапная близость вернула воспоминание: как эти же пальцы дрожали на его спине в углу студии.  — Если тебе не о чем, то будешь просто молчать и слушать меня! — голос Феликса треснул, как лед на луже под их ногами. — Потому что я...  — Ага, пока, — Хан вырвался рывком, будто его держали раскаленными щипцами. Он зашагал прочь, подняв воротник, но ветер тут же сорвал капюшон, хлестнув по лицу прядью волос. Словно сама вселенная смеется. Феликс остался стоять, сжимая в кармане леденец. Он смотрел, как фигур Хана растворяется в вечерней толпе: вот мелькнула белая прядь, вот мешковатая куртка, вот ничего. В горле встал ком: гнев, обида, и предательское облегчение, что не пришлось договорить.  Город жил своей жизнью. Рекламные билборды с их лицами мигали над головой, такси сигналили в пробке, девушки смеялись, тыча пальцами в плакат с Джисоном у метро. Феликс пнул банку из-под колы, и та с грохотом влетела в канализационную решетку.  — Как так? — мысль билась, как мотылек о лампу. — Восемь лет ты ненавидел его запах, его смех, его привычку щелкать ручкой на совещаниях. А теперь... Он достал леденец, поднес к губам. Он пах химозной клубникой.  А Хан, завернув за угол, прислонился к кирпичной стене, задыхаясь. В кармане жгло. Там лежала серебряная цепочка Феликса, случайно сорванная в той дурацкой драме. Он сжал ее в кулаке, чувствуя, как звенья впиваются в кожу.  — Завтра, — обещал он себе, глотая ледяной воздух. — Завтра буду тем, кем должен быть. Но где-то глубоко, под грудой гнева, жила иная правда. Он уже отсчитывал минуты до того момента, когда камеры выключатся, и можно будет снова украсть взгляд. Всего взгляд.  С того самого поцелуя ни Хан, ни Феликс не находили себе места. Как будто кто-то поджег фитиль в их груди, и теперь пламя лизало ребра, оставляя пепел сомнений. Как так? Восемь лет они поливали друг друга ядом, вырезали ненавистью узоры на стенах своей истории. И вдруг… один миг перечеркнул всё. Губы, слившиеся в поцелуе, стали точкой взрыва, после которой остались только осколки прежних уверенностей. И самый острый из них это желание. Жажда повторить, ощутить, утонуть в этом снова. Даже страх не мог заглушить зуд под кожей, нашептывающий:  Еще. Только еще. Хан сидел в своей комнате, уставившись в стену. Белая штукатурка казалась ему зеркалом. Таким же пустым, как и его попытки убедить себя, что ничего не случилось. Пальцы дрожали, касаясь губ, будто ища следы Феликса. Ту самую смесь мяты и горечи, что осталась после поцелуя.  — Это ошибка, — шипел разум, но тело помнило иное.  Как губы Феликса обожгли его, словно раскаленное железо. Как воздух превратился в сироп, густой от запаха его духов. Как пальцы Феликса вцепились в его рубашку, не отпуская, не давая сбежать даже когда поцелуй закончился. Хан втянул воздух, и горло сжалось. Будто в легкие просочился дым от того самого огня, что они разожгли.   Ненавижу.  Ненавижу, что помню, как дрожали его ресницы. Феликс метался по комнате, как пойманная в шторм чайка. Сердце колотилось о ребра, угрожая проломить кости.  — Ненавижу, — рычал он сквозь зубы, но это слово уже звучало фальшиво.  Ненависть была щитом, а щит раскололся, обнажив сырую, дрожащую плоть. Он ненавидел, как тело предает его, как мурашки бегут по спине при воспоминании о том, как дрожали руки Хана, едва коснувшись его шеи. Как во рту пересыхает, будто он снова чувствует вкус его губ. Сладкий, как гранат, и горький, как полынь. Феликс схватился за штору, сжал ткань до хруста, но даже это не остановило дрожь в коленях.  — Прекрати. Он тебя ненавидит, он смеяился над тобой, — но голос звучал глухо, словно из-под толщи льда.   Они избегали друг друга. Но избегание стало игрой в рулетку. Каждый взгляд это пуля, а каждое случайное касание взрыв. В столовой Феликс обжегся, когда их пальцы едва коснулись за чашкой кофе. Хан сглотнул ком в горле, услышав его смех из-за угла. Звонкий, как бьющееся стекло, такое же хрупкое и опасное. Они тонули в тишине, но между ними гудел натянутый струной гул, готовый лопнуть от одного неверного слова.   Хан схватил бутылку воды, но даже ледяная влага не погасила пожар. Она стекала по подбородку, как слезы, которых он не позволил себе. Завтра съемки. Завтра он увидит его. Того, кто теперь жил под его кожей, как заноза. Как смотреть в глаза человеку, который знает, что ты обезоружен? Как скрыть дрожь в голосе, если каждый нерв кричит: Приблизься. Разрушь меня снова?   Феликс вонзил ногти в подушку, словно хотел вырвать из нее ответы. Сердце бешено стучало, напоминая барабанную дробь перед казнью.  — Скажи ему. Скажи, что ненавидишь, — но даже мысль об этом вызывала тошноту.  Он боялся. Боялся, что в голосе проскользнет не злость, а дрожь. Что вместо слов яда вырвется что-то теплое, липкое, неконтролируемое. Как тот поцелуй. На столе лежал сценарий завтрашней сцены. Смогут ли они? Или их глаза выдадут всё. Эту пропасть между «ненавижу» и «боюсь, что это больше, чем ненависть»?   — Нельзя, — шептал он, выковыривая осколок краски из стены. — Нельзя, нельзя, нельзя...  Но тело помнило. Тело выло, требуя повторить тот момент, когда ненависть переплавилась в жгучую алхимию.

***

Противный будильник раздался в пять утра, разрывая тишину комнаты. Хан с трудом открыл глаза, чувствуя, как тяжесть наваливается на него ещё до того, как он успел подняться. Сегодня предстояла тяжёлая работа. Съёмки клипа начинались в семь утра, и у него не было права на промедление.  Он потянулся к будильнику, выключил его и сел на кровати, чувствуя, как каждая мышца в его теле протестует против раннего подъёма. Его мысли тут же вернулись к вчерашнему дню, а затем к тому поцелую, который он не мог выкинуть из головы. Он сжал кулаки, пытаясь сосредоточиться на предстоящем дне, но образ Феликса, его губы, его дыхание, всё ещё преследовали его.  Хан встал, потянулся и направился в ванную. Холодная вода, которой он умылся, немного привела его в чувство. Он посмотрел в зеркало, увидев своё уставшее лицо с тёмными кругами под глазами.  — Соберись, — прошептал он себе. — Сегодня важный день. Нельзя позволить себе отвлекаться. Он быстро оделся, накинул куртку и вышел из комнаты. В коридоре было тихо, только звук его шагов нарушал тишину. Хан знал, что Феликс, скорее всего, уже готовится к съёмкам. Мысль о том, что они увидятся через пару часов, заставила его сердце биться чаще.  Он спустился в столовую, где уже собирались другие участники группы. Они переговаривались между собой, смеялись, обсуждая предстоящий день. Хан взял чашку кофе и сел в угол, стараясь остаться незамеченным. Его мысли снова вернулись к Феликсу. Как они будут вести себя сегодня? Смогут ли они работать вместе, как ни в чём не бывало?  Внезапно дверь открылась, и в столовую вошёл Феликс. Его взгляд сразу же встретился с взглядом Хана, и на мгновение время остановилось. Они оба быстро отвели глаза, но напряжение в воздухе было ощутимым.  — Вы готовы? — раздался голос менеджера, прерывая тишину. — Через час выезжаем на локацию.  Хан встал, допил кофе и направился к выходу. Он знал, что сегодня будет непросто. Но он также знал, что у него нет выбора. Ему придётся собраться и сделать всё, что от него требуется. Даже если это значит снова быть рядом с Феликсом.  Он вышел на улицу, где уже ждал автобус. Холодный утренний воздух немного освежил его мысли. Хан глубоко вздохнул, пытаясь успокоить своё сердце.  — Сегодня важный день, — повторил он себе. — Нельзя позволить личному вмешаться.  Через десять минут около него уже стоял Феликс. Тишина давила на них обоих, как тяжёлое одеяло, и Ли решил её прервать.  — Ты рано вышел, — произнёс он, стараясь звучать нейтрально, но в его голосе всё равно проскользнула нотка напряжения.  — Ты тоже, Феликс, — ответил Хан, не глядя на него. Его руки были засунуты в карманы куртки, а взгляд устремлён куда-то вдаль, будто он пытался избежать этого разговора.  — Ну, я, наверное, пойду в машину, — сказал Феликс после паузы, чувствуя, как неловкость нарастает с каждой секундой.  — А я ещё тут постою, — ответил Хан, всё ещё не поворачиваясь к нему.  Феликс кивнул, хотя Хан этого не видел, и направился к машине. Его шаги были быстрыми, будто он хотел как можно скорее уйти от этого напряжения.  Хан остался стоять на месте, чувствуя, как холодный утренний воздух пробирается под куртку. Он закрыл глаза, пытаясь успокоить свои мысли, но образ Феликса, его голос, его присутствие — всё это не давало ему покоя.  Через несколько минут он увидел менеджера, который направлялся к машине. Хан вздохнул и, недолго думая, тоже направился к автобусу. Он забрался на заднее сиденье, стараясь затеряться среди стаффа группы.  Феликс, уже сидевший в середине автобуса, бросил быстрый взгляд в его сторону, но ничего не сказал. Автобус тронулся, и Хан уставился в окно, наблюдая, как городские пейзажи сменяются за стеклом. Его мысли снова вернулись к тому поцелую, к тому моменту, который изменил всё. Он сжал кулаки, пытаясь заглушить внутренний шторм, но это было бесполезно.  Феликс, сидящий в нескольких рядах впереди, тоже погрузился в свои мысли. Он знал, что сегодня им придётся работать вместе, улыбаться перед камерами, играть свои роли. Но он также знал, что внутри всё изменилось. И он не был уверен сегодня в себе. Вдруг после разговора они вернуться к тому, что было раньше. Автобус ехал по пустынным утренним улицам, и тишина внутри него была почти оглушительной. Каждый из них был погружён в свои мысли, но одно было ясно, что сегодняшний день станет испытанием для них обоих. — Мы приехали, — объявил водитель на весь салон, от чего ушедшие в себя парни вздрогнули.  Хан быстрым взглядом посмотрел на торчащую из-за сиденья блондинистую макушку, но тут же отвёл глаза, словно боясь, что кто-то заметит это напряжение.  — Так, сейчас расскажу наши действия, и вы пойдёте, — подал голос менеджер, разворачивая планшет с расписанием. — Феликс и Хан, идите каждый в свою гримёрку и переодевайтесь. Затем направляйтесь в кабинет, где вас будут красить, делать причёски и добавлять украшения. После я жду вас на съёмочной площадке.  Хан кивнул, стараясь выглядеть собранным, хотя внутри всё кипело. Он быстро вышел из автобуса, не оглядываясь на Феликса, и направился к своей гримёрке. Дверь закрылась за ним, и он на мгновение прислонился к ней, закрыв глаза. Он быстро переоделся в подготовленный для съёмок костюм, ощущая, как ткань слегка холодит кожу. Затем он направился в кабинет визажистов, где его уже ждали.  Феликс, в свою очередь, шёл по коридору с твёрдым выражением лица, но внутри он чувствовал себя так, будто шёл на поле боя. Он зашёл в свою гримёрку, переоделся и, взглянув на себя в зеркало, глубоко вздохнул.  — Ты справишься, — сказал он себе. — Просто делай свою работу. Когда он вошёл в кабинет визажистов, то увидел Хана, уже сидящего в кресле. Их взгляды встретились на мгновение, но ни один из них не сказал ни слова. Феликс сел в соседнее кресло, чувствуя, как напряжение в воздухе становится всё гуще.  Визажисты начали работать, нанося макияж, укладывая волосы, добавляя украшения. Хан сидел неподвижно, стараясь не думать о том, что происходит рядом. Но каждый случайный взгляд в зеркало, каждый звук, исходящий от Феликса, заставлял его сердце биться быстрее.  Феликс, в свою очередь, старался сосредоточиться на своём отражении, но его мысли постоянно возвращались к Хану. Он не мог понять, почему это так сложно. Почему они не могут просто забыть и двигаться дальше?  Когда визажисты закончили, они оба встали, всё ещё избегая взглядов друг друга.  — Всё готово, — сказал один из визажистов. — Менеджер ждёт вас на площадке.  Хан кивнул и направился к двери. Феликс последовал за ним, но держал дистанцию. Они шли по коридору, каждый погружённый в свои мысли, но напряжение между ними было почти осязаемым.  Когда они вышли на съёмочную площадку, менеджер встретил их улыбкой.  — Отлично выглядите, парни! — сказал он. — Давайте начнём. Помните, ваши отношения не мешают работе.  Хан и Феликс кивнули. Съемки проходят на удивление гладко, и уже чувствуется, что процесс близится к завершению. За все двенадцать часов напряженной работы, бесконечных дублей, прикосновений, которые должны были выглядеть естественно, и взглядов в глаза друг друга, прописанных в сценарии клипа, никто не проронил ни слова. Никто. Ни Феликс, ни Джисон. Между ними витало нечто невысказанное, но оба молчали, словно боясь нарушить хрупкую грань, которая их разделяла. Феликс чувствовал, как его сердце бьется все чаще с каждым часом. Он обещал себе, что сегодня все изменится. Он обещал, что поговорит с Джисоном, что наконец-то скажет то, что давно крутилось у него в голове. Но каждый раз, когда их взгляды встречались, слова застревали в горле, и он отворачивался, делая вид, что полностью поглощен работой. Когда режиссер наконец объявил, что съемки окончены, Феликс почувствовал, как адреналин ударил ему в виски. Он не мог больше ждать. Не мог позволить этому моменту ускользнуть. Быстрым движением он схватил Джисона за запястье, чувствуя, как тот слегка вздрогнул от неожиданности. — Пойдем, — коротко бросил Феликс, не давая Джисону возможности возразить. Он почти потащил его за собой, минуя осветительные приборы, камеры и членов съемочной группы, которые уже начали сворачивать оборудование. Джисон, слегка ошеломленный, но не сопротивляясь, следовал за ним, чувствуя, как его собственное сердце начинает биться чаще. Гримерка Феликса была небольшой, но уютной. Он резко закрыл за собой дверь, оставив их наедине в тишине, нарушаемой только их учащенным дыханием. Феликс опустил запястье Джисона.  И вот теперь гримерка, залитая мягким желтоватым светом лампы, казалась тесной от натянутого молчания. Воздух пропитался запахом грима, лавандового одеколона Феликса и едва уловимым дрожащим ароматом нервного пота. За окном глухо гудел дождь, стуча каплями по подоконнику, будто торопя их закончить начатое. Феликс стоял спиной к зеркалу, в котором отражался беспорядок. Разбросанные кисти, тюбики помады, смятый сценарий. Его пальцы сжимали край стола так, что костяшки побелели, а в груди колотилось сердце, будто пыталось вырваться наружу.  — Нам надо поговорить, — проговорил он, голос сорвался на хрипотцу, словно слова застряли в горле колючим комом.  Хан, полусидя на бортике кресла с растрепанными от съемочного дня волосами, поднял на него взгляд. Его пальцы теребили край черной футболки, оставляя морщины на ткани. В уголке губ дрожала едва заметная усмешка. Он прятал дрожь.  — Ну так, говори. Я слушаю, — выдавил он, нарочито расслабленно откинувшись назад, но напряжение в скулах выдавало его с головой.  Феликс резко обернулся, и свет лампы упал на его лицо, подчеркивая тени под глазами. — Нет, нам нужен именно диалог, а не монолог, — прошептал он, приближаясь. Шаг его был резким, будто он боялся, что Хан исчезнет, растворится в дождевой мгле за дверью.  Тот нервно проглотил, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Его взгляд скользнул к зеркалу, к их отражениям. Два силуэта, разорванные трещинами на стекле.  — Хорошо. Что ты хочешь услышать? — голос Хана дрогнул, словно гитарная струна, перетянутая до предела.  Феликс вдохнул, будто набираясь смелости, и слова вырвались рывком, как нож из ножны:  — Почему ты меня поцеловал?  Тишина. Только дождь за окном забил чаще, словно вторя ритму их сердец. Хан зажмурился, будто пытаясь стереть воспоминание. Тот миг, когда губы сами потянулись к Феликсу, вопреки логике, обещаниям, страху.  — Я же сказал тебе просто забыть, — прошипел он, вскакивая с бортика. Его тень на стене вздрогнула, став огромной и угрожающей.  — Да я не могу просто забыть! — Феликс вскинул руки, и в его движении было что-то отчаянное, словно он пытался поймать невидимые нити между ними. — Ты, твои губы, твой запах, твои руки... — голос сорвался, стал тише, хрупким. — Только это крутится в моей голове. После... После того.  Хан отвернулся, стиснув зубы до боли. В горле встал ком. Смесь вины и страха. Он ненавидел, как Феликс произносил эти слова, ненавидел себя за то, что не смог удержаться.  — Я не знаю, Феликс, — выдавил он, глядя на свою дрожащую ладонь, будто ища ответа в линиях судьбы.  — Почему, Хан? — фамилия прозвучала как выстрел.  Джисон вздрогнул, будто его ударили. Он медленно повернулся, глаза расширились, в них мелькнуло что-то дикое, первобытное. Страх быть узнанным. Он не называл его так с тех пор, как они познакомились. — Почему ты... — голос Хана прервался. Он сделал шаг назад, наткнувшись на стул, который с грохотом упал. Звук разбил тишину. Феликс не отступал. Его глаза горели. Смесь гнева и боли, но в них читалась и надежда. Он подошел ближе, сокращая расстояние, которое Хан так отчаянно пытался сохранить.  — Неважно, — прошептал он, и слово повисло в воздухе, как дым от погасшей свечи. Феликс сделал ещё шаг вперед, его тень накрыла Хана, словно крыло. В зеркале за его спиной отражались их силуэты. Два искаженных пятна, сплетенных в странный танец.  — Следующий вопрос. Почему ты меня ненавидишь?  Удар. Тихий, но точный. Хан почувствовал, как пол дрогнул, будто съемочная площадка под ними превратилась в зыбучий песок. Его взгляд метнулся к двери. Красный аварийный свет над ней мерцал, как насмешливый глаз. В ушах зазвенело, и он вдруг отчетливо услышал, как с потолка капает вода. Кап-кап-кап в пластиковое ведро, забытое после прошлой протечки.  — Ты меня тоже ненавидишь... — голос Хана прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. Он заметил, как дрожит его собственная рука на колене. Предательски, как у старика.  Феликс вскинул подбородок, и свет выхватил слезу, застрявшую в ресницах. Он не дал ей упасть.  — Нет, — это слово обожгло, как спирт на ране. Его пальцы скользнули по запястью Хана, оставляя за собой след из мурашек. — Да, ты меня раздражал и продолжаешь это делать до сих пор.  Хан задышал чаще, его взгляд упал на шею Феликса. Там пульсировала жилка, как голубая нить под пергаментной кожей. Он ненавидел эту жилку. Ненавидел, как она выдает то, что Феликс пытался скрыть.  — Раздражаешь тем, что ненавидишь меня. Почему ты меня ненавидишь?  Вопрос вновь врезался в ребра. Хан засмеялся. Сухим, ломаным звуком, похожим на треск льда.  — Потому что ты всегда забирал всё внимание себе, — он махнул рукой в сторону зеркала, где их отражения теперь казались чужими. — Даже когда молчишь. Даже когда исчезаешь.  На столе зазвонил чей-то телефон. Настойчиво, как сигнал тревоги. Никто не двинулся его выключить. Вибрация заставила танцевать тени от кисточек для макияжа, брошенных у монитора.  — Ты видел, как они смотрят на тебя? — Хан выпрямился, его голос набрал силу, словно черпая энергию из ярости. — Даже сегодня... Тот дубль, где я должен был толкнуть тебя в стену. Они ахнули, когда ты вскрикнул. Не от боли. От игры. Твоей игры.  Феликс сжал его запястье сильнее, и Хан почувствовал, как под кожей вспыхивает огонь.  — Ты хочешь, чтобы я извинился за это? — прошипел Феликс, приближая лицо так, что Хан увидел крошечную веснушку в виде сердечка под его левым глазом, ту, что сводила с ума фанаток. — За то, что не умею быть невидимкой?  Хан дернулся, пытаясь высвободиться, но Феликс не отпускал. Их дыхание смешалось, горячее и прерывистое, как в ту ночь после концерта, когда они делили одну бутылку воды на двоих.  — Нет, — выдавил Хан. — Я хочу...  Он замолчал. Гул дождя заполнил паузу, а где-то вдали прогремел гром. Глухой, как сердцебиение гиганта. Феликс разжал пальцы, но ладонь его осталась в миллиметре от кожи Хана, излучая тепло.  — Что? — спросил он, и в этом слове было столько усталой нежности, что Хан закрыл глаза.  Я хочу, чтобы ты перестал быть солнцем, когда я обрек себя на ночь. Но это он не сказал вслух. Вместо этого схватил с маленького стола тюбик помады и швырнул его в зеркало. Стекло треснуло, разделив их отражения зигзагом.  — Вот что, — прошептал он. — Теперь ты доволен?  Феликс посмотрел на осколки, где его лицо теперь отражалось десятком искаженных фрагментов, и улыбнулся. Горько, как будто пробуя на вкус разбитое стекло.  — Совсем нет.  Феликс, что отстранился, когда старший взял помаду, шагнул обратно вперед, нарушая хрупкую дистанцию. Его ботинок хрустнул по осколку помады, размазав алую полосу по полу, как рану. Он встал так близко к Джисону, что тот почувствовал тепло его груди сквозь тонкую ткань рубашки. Между ними не осталось воздуха. Только запах лаванды, смешанный с железным привкусом страха.  Хан откинул голову назад, больно ударившись о холодную стену. Но боль была сладким отвлечением от того, как дрожали его колени. В отражении за спиной Феликса он видел себя. Искаженного, раздробленного, с глазами, полными паники.  — Отойди, — выдавил он, но руки его предательски вцепились в складки футболки Феликса, словно ища опоры.  Феликс не шелохнулся. Его ладонь легла на стену рядом с головой Хана, загораживая путь к бегству. Внутри него бушевал ураган из гнева, обиды, и проклятого влечения, которое сводило с ума. Он заметил, как капля пота скатилась по шее Хана, исчезнув под воротником, и почувствовал, как сжимается горло.  — Ты хочешь, чтобы я ненавидел тебя? — голос Феликса звучал хрипло, будто он глотал битое стекло. — Тогда почему дрожишь, когда я рядом?  Хан снова засмеялся. Резко, надрывно. Звук разбился о стены, как тот тюбик помады.  — Дрожу от отвращения, — солгал он, глядя в упор на губы Феликса. Те самые губы, что не давали ему спать.  Феликс придвинулся еще ближе. Их груди теперь соприкасались, и Хан почувствовал, как бьется сердце Феликса. Бешено, в унисон с его собственным. Где-то упала кисть для макияжа, звонко ударившись о металлический поддон.  — Врешь, — прошептал Феликс. Его свободная рука скользнула к талии Хана, едва касаясь кожи под закатанной футболкой. — Ты всегда врешь. Даже когда молчишь.  Хан закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого голоса, от тепла, от него. Но в темноте воспоминания нахлынули ярче: их случайное соприкосновение пальцами у кофейного автомата, ночные репетиции, где взгляды задерживались дольше, чем нужно...  — Прекрати, — его голос звучал как мольба.  — Почему? — Феликс прижал ладонь к его ребрам, чувствуя, как под кожей бьется живой, трепетный страх. — Боишься, что на этот раз я поверю в твою ненависть?  Молчание. Феликсу смешно: — Давай поцелуемся? — Что? — Давай поцелуемся, Хан.  В ответ Хан рванулся вперед, впившись губами в губы Феликса. Это не было поцелуем. Это была атака. Укус, смешанный с дрожью, ярость, вырвавшаяся наружу. Феликс ответил тем же, прижав его к стене. Где-то далеко упал штатив, грохнув, как гроза.   Воздух вокруг них сгустился, наполнившись электричеством, будто сама атмосфера не выдержала накала их эмоций. Хан чувствовал, как его сердце колотится, будто пытаясь вырваться из груди, а в глазах стояла пелена, смесь гнева и отчаяния. Его губы, прижатые к губам Феликса, дрожали, но не от страха, а от невыносимого напряжения, которое он больше не мог сдерживать.   Феликс, в свою очередь, ощущал, как его тело отвечает на эту ярость, как будто он сам стал зеркалом, отражающим все, что Хан выплеснул наружу. Его пальцы впились в плечи Хана, оставляя следы, а дыхание стало прерывистым, горячим, как будто он задыхался от этой внезапной,  Когда они наконец оторвались друг от друга, дыхание сплелось в клубок, а на губах Хана алела капелька крови. Его или Феликса, он не понял.  — Вот почему, — прошипел Хан, его голос звенел, как разбитое стекло. — Потому что ты превращаешь всё в ад. Даже меня.  Феликс провел большим пальцем по его окровавленной губе, оставляя алый след, словно метку.  — Тогда мы идеальная пара, — улыбнулся он без тени веселья. — Два демона в аду собственного изготовления.  За окном гром грянул так, что задрожали стены. Но в гримерке уже не было слышно ни дождя, ни звона осколков. Только тяжелое дыхание, тиканье часов и звуки поцелуев.