Ghost boys

Мэлло ушёл ночью. Тихо, незаметно, будто растворился. Ни прощания, ни записки, ни даже взгляда на спящего Мэтта. Он так и не смог, ни попрощаться, ни признаться — что уходит один. Мэлло ушёл из приюта один — не потому что не доверял Мэтту, и не потому что хотел действовать в одиночку. А потому что знал: история с Кирой — это болото, из которого, возможно, никто не выберется. И он не мог позволить себе втянуть туда того, кто был для него важнее всего на свете. Мэтт — единственный человек, потеря которого сделает всё бессмысленным. Самый страшный кошмар для Мэлло — это смерть Мэтта. И если она произойдёт от рук Киры или косвенно по его вине, как это случилось с Элом, сердце Мэлло, скорее всего, просто не выдержит. Он бы не простил себе этого никогда. Именно поэтому он, даже если очень хотел бы держать Мэтта рядом, даже если знал, как больно будет тому остаться без объяснений, — сбежал в одиночку. Он не сказал ничего. Потому что был уверен: чем дальше Мэтт от Киры — тем лучше. Тем безопаснее. Единственное, на что он мог надеяться — на их душевную связь. На то, что Мэтт поймёт его без слов, каким-то странным, магическим образом. Что не будет долго его ненавидеть. Но Мэлло знал, будет. И все равно ушел. Первое время было адом. Мэлло не знал, куда идти, не знал, как выжить, и, самое главное, не знал, зачем продолжать. Он не покидал Вамми ради свободы — он уходил ради победы. Но победы не было. Вместо этого он столкнулся с улицей, мраком, холодом, болью и ощущением, что он — ничто. Деньги закончились на третий день, одежда быстро пришла в негодность, а рюкзак у него забрали. Его просто ограбили. Он просыпался в подворотнях под проливным дождем, с синяком под глазом и порванной курткой. Голод был его единственным спутником — терзал сильнее любой боли, лишая его сна, разума и надежды. Он начал копаться в мусорных баках, ел то, что находил и по-настоящему ощущал себя пустым, ничтожным человеком. Его били — за взгляд, за слова, просто потому что могли. Однажды его выгнали из ночлежки, и он вынужден был спать на ступенях, согнувшись, как животное. Порой его могли убить — пьяные, наркоманы, те, кто видел в нем легкую жертву. Однажды он проснулся с чьей-то рукой на шее, едва справившись с удушьем и отбившийся. Ночью холод пронизывал его до костей, а из-за усталости его лицо становилось серым, а волосы слипались от дождя и грязи. Он избегал зеркал, потому что не хотел видеть отражение того, кем стал. Он молился. Он молился не как верующий человек, а как человек, который отчаянно пытался найти хоть какую-то опору в мире, где этого опоры не было. Его молитвы, возможно, звучали в его голове бессознательно, без слов, без чёткого понимания того, к кому или к чему они были адресованы. Каждый новый день, каждый новый ночной кошмар, каждое утро, когда ему приходилось встать с земли и бороться за выживание, превращались в его внутренние молитвы. Он мог молиться просто о том, чтобы выжить. Порой жизнь казалась ему вечной борьбой с голодом, холодом, болью, насилием и одиночеством. Он мог молиться, чтобы пережить ещё один день, чтобы ночь не поглотила его, чтобы его не сожрала темнота улиц, не разрушила его тело и не заглушила его разум. Эти молитвы не были обращены к кому-то конкретному, скорее, это был крик души, просьба о силе, чтобы не сдаться, чтобы снова встать и идти дальше. Он молился о мести. В этих молитвах не было ни прощения, ни надежды на спасение — была лишь жажда отомстить. Мэлло видел в каждом предательстве, в каждой боли, которую он испытывал, шанс на восстановление справедливости. Его молитвы звучали как яростный крик, как обещание самому себе — «я вырву всё, что могу. Я буду первым. Я сделаю так, чтобы они заплатили». Он молился не за прощение, а за наказание, чтобы каждый, кто его обидел, узнал, что такое расплата. Молитва была местью, а месть — его единственным утешением. В моменты, когда боль и голод становились непереносимыми, когда каждое дыхание казалось подвигом, он молился о смысле. Он молился не за спасение, не за жизнь, а за то, чтобы всё это не было напрасным. Чтобы его страдания, его борьба за выживание, были чем-то большим, чем просто пустыми усилиями. Он молился, чтобы он мог найти смысл в этом аду, чтобы найти хоть что-то, что оправдало бы все его страдания и потери. Это были молитвы не о силе или победе, а о том, чтобы понять, зачем он продолжает идти, чтобы найти хотя бы проблеск смысла в своём существовании. Когда его силы иссякали, и он чувствовал, что вот-вот сломается, когда ему не хватало ни тела, ни духа, чтобы подняться, он молился о силе. Он молился, чтобы не потерять себя, чтобы не сломаться под грузом всего, что ему пришлось пережить. Молитва о стойкости, о способности идти дальше, даже когда хотелось сдаться. Молился он не о том, чтобы мир стал лучше, а о том, чтобы он сам стал сильнее, чтобы его дух не утонул в этом болоте боли и унижения. Но, возможно, самые страшные молитвы звучали в те моменты, когда он чувствовал, что каждый его вдох может стать последним. Чаще всего эти молитвы были связаны с Мэттом. И в такие моменты, он молился не за себя, а за того, кого так и не смог защитить. Молился, чтобы Мэтт был в безопасности, чтобы он не страдал, чтобы его не касался тот ужас, который захватил самого Мэлло. Эти молитвы, наполненные раскаянием и сожалением, были его единственными настоящими просьбами. Но он выжил. Мэлло научился принимать удары, потому что они стали его единственной реальностью. Он начал воровать. Лазил по складам и подвалам, забирая еду, мелкие вещи, телефоны. Днем скрывался, чтобы не попасться на глаза тем, кто был сильнее. Каждая ночь была адом, но он знал, что не может остановиться. В его голове горело: «Я вырву, я возьму. Я стану первым. Меня не сломать». Но чтобы вырваться, ему нужно было что-то большее. Он нашел банду. Пацаны постарше, с ножами, угрожающими взглядами и запахом дешевого алкоголя. Они смеялись, когда Мэлло подошел — «сопляк», «щенок», «кукла». Но он не стеснялся. Он не просил. Он предложил им деньги. Схему. План, как можно кидануть поставщика, провернуть сделку и срубить в два раза больше. Они смеялись еще громче, но он ушел. Через два дня вернулся с украденной партией товара и готовым сбытом. И тут у них отвисли челюсти. У него была ухмылка на лице, от которой у них становилось не по себе. Они приняли его в банду, как пешку, пока приносил пользу. Он молчал, работал, делал, как сказано. Прошёл месяц, и он знал о них всё. И в один момент он их подставил. Сдал полиции, устроив драку и забрал всё себе. Впервые за долгое время он испытал холодное удовлетворение. И это было бесценно, вызывая у Мэлло зависимость. После этого уже не было дороги назад. Мэлло пошел дальше, во «взрослый» мир. К тем, кто управлял городом из тени. Но его снова не восприняли всерьез. Тогда он начал шантажировать. Изучал их слабости, их связи, планы. Он не боялся копаться в грязном белье. Он использовал каждую щель, каждую трещину. Знал, как заставить человека говорить, когда надавить, когда улыбнуться. Его снова не приняли. Его схватили и заперли в подвале. Били трое суток, пытались сломать. Но Мэлло снова выжил. Не просто выжил — он сжег их дом. Сжег вместе с ними. Спокойно, без эмоций. И ушел. Больше он не думал о Мэтте. Не потому что не хотел — просто не мог. Здесь не было времени на чувства. Мэтт был где-то далеко. В другой жизни. В мире, где они сидели на полу, дрались за пульт от телика и спорили о глупостях. Сейчас это казалось чем-то ненастоящим, как сон в коме. Мэлло не помнил, был ли тогда счастлив — да и не важно. Образ друга, единственного по-настоящему близкого человека, жил где-то глубоко внутри, под грудной клеткой, в самой тёмной части души, откуда не шло ни света, ни тепла. Там Мэлло хоронил всё, что когда-то делало его живым. О прошлом он не думал. О будущем — тоже. Весь он был в настоящем. Здесь, где либо ты — их, либо они — тебя. Было бы место для тоски — он бы, может, и затосковал. Но внутри всё давно заняло другое. Ярость, усталость, голод, злость. Стремление взять своё. И если для этого надо пойти по головам — он пойдёт. Прошел год и шесть месяцев, и теперь он был фигурой. Его имя знали. Его имени боялись. Он торговал оружием, контролировал поставки, собирал деньги, ставил людей на колени. У него были грязные руки и чистый доход. Его слушали. С ним считались. Его предлагали убить — но никто не осмелился. Он покупал полицию. Устранял конкурентов. Убивал тех, кто перечил. Без колебаний. Без пощады. Мэлло не смеялся. Не плакал. Не улыбался. Он научился хладнокровию и спокойствию удава, повзрослев за полтора на десяток лет. Его глаза — стальные, голос — жёсткий. Он не верил в дружбу. Не верил в любовь. Не верил в справедливость. Только в силу. И в победу. Победу любой ценой. Амбиции жгли его изнутри. Мэлло знал, что его поступки всё дальше отдаляют его от Бога. Каждый выбор, каждое действие, которое он совершал, было всё более тёмным и аморальным, но в его голове эти мысли не находили места для сомнений. В моменты, когда он был на грани, когда всё казалось окончательным и бесповоротным, когда выбор был лишь между тем, что правильно, и тем, что нужно, чтобы победить — он искал оправдание. Он понимал, что его поступки не имели оправдания в глазах людей, что в них не было ничего святого, но он всё равно считал, что действовал ради цели, ради идеала. И эта цель, в его глазах, оправдывала всё. Он не знал, был ли Бог рядом, но в какие-то моменты, когда он чувствовал себя особенно одиноким и потерянным, ему казалось, что Он всё-таки наблюдает. Он не мог простить себе поступков, но убеждал себя, что это не имеет значения, потому что он преследует высшую цель. Ведь если он победит Киру, то избавит мир от зла, он искупит этот мир от дьявола, очистит его. В его разуме не было места для сомнений — он преследовал благую цель. Он был готов шагать по любой тёмной дороге, если это вело его к победе. Он понимал, что его душа далека от святости, но эта борьба — война с воплощением зла, с тем, кто несёт смерть и разрушение — была для него единственным оправданием. Он был готов отдать всё, даже свою мораль, чтобы победить. Мэлло установил контакт с Ниа спустя еще пару месяцев. Стоило получить хоть малейшую стабильность — крышу над головой, деньги на еду, оружие под рукой и людей, которые его слушались, — он начал планомерно восстанавливать старые рычаги контроля. Первым в списке был Ниа. Как бы было ненавистно, он знал, что Ниа — не дурак, не сентиментален и наверняка полезен. И другого выхода не было, Мэлло нужен был кто-то внутри приюта. За это время Мэлло понял простую истину — не важны жертвы, важен результат. И если спокойствие парня стоило засунуть гордость в жопу — он это сделает. Ниа был тем, кому доверяли внутри Вамми, а значит, единственным, кто мог дать нужную информацию, не заподозрив чего-то большего. Контакт установился неожиданно легко. Мэлло вышел на него, используя зашифрованные каналы и адреса, известные только бывшим ученикам Вамми. Ответ пришёл быстро. Ниа согласен. Он охотно стал присылать отчёты. Даже больше того — снабжал их своими комментариями, сухими, точными, местами едва заметно ироничными. Это удивило Мэлло. Он ожидал чего угодно: отказа, подозрений, попытки установить контроль. Но не такого равнодушного согласия, будто Ниа и сам был заинтересован в этом. Почему? Мэлло не стал выяснять. Он никогда не пытался понять, что происходит у него в голове, и не собирался начинать. Главное — отчёты приходили. Мэлло устало толкнул ногой скрипучую дверь и вошёл в крошечную квартиру, в которой пахло плесенью, сигаретами и дешёвым китайским фастфудом. Комната — квадратная, убогая, с обшарпанными стенами, одиноким матрасом и маленьким холодильником. Мэлло проходит в комнате прямо в обуви и достает плитку шоколада. За окном светился унылый неон окраинного Токио. Воздух застоялся, как и всегда. Тишина. Он бросил черную куртку с капюшоном, с длинным, рванным мехом на ржавый стул и прошёл к столу, оставаясь в одной кожаной жилетке и брюках. На нём — техника, которую он мог позволить себе сейчас: дешёвый, сильно перегревающийся ноутбук с облупленным корпусом. За ним он сидел ночами, отслеживая движение грузов, изучая людей, планируя новые шаги. А сейчас он ждал. Раз в две недели, в одно и то же время, ровно в восемь, Ниа присылал отчёт. С педантичностью, от которой у Мэлло каждый раз дёргался глаз. Он щёлкнул мышью. Экран ожил, замигал. Подключение. Пароль. Защита. Открылась папка с пометкой «тех. информация». Стандартная уловка, но ни одного лишнего слова. Просто файл. Отчёт. Мэлло устроился в скрипучем стуле, перекинул ногу на ногу и зевнул, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Усталость въелась в каждую клетку тела, голова гудела от недосыпа. Но он жадно открыл файл, будто именно здесь, в этих сухих строчках, было нечто важное и живое. Отчёт. Состояние объекта Мэтт. Мэтт стабилен. Контакт с окружением минимален. Частые конфликты с персоналом. Статистика выговоров возросла на 30%. Курит постоянно. За последний месяц было зафиксировано шесть случаев нарушения режима из-за курения. Уловки примитивны, но настойчивость — на уровне. Примерное количество сна — 3-4 часа в сутки. Злоупотребляет энергетическими напитками. Питается бессистемно, часто пропускает приёмы пищи. 80% свободного времени проводит за компьютером. Взломал две системы внутренней безопасности, были приняты меры. Эмоциональное состояние не отслеживается: крайне закрыт. Прогресс в технических навыках — заметный. Контроль остаётся сложным. Настроен агрессивно к социуму. Почти не покидает комнаты. Физическое состояние удовлетворительное. Вес в пределах нормы. Медицинские вмешательства не потребовались. Заключение: стабилен. Мэлло откинулся в кресле, потер лицо ладонями. Прочёл всё дважды. Внутри было чувство — глухое, невыносимое, как затянутая боль. Он не знал, как его назвать. Но был удовлетворён. Мэтт жив. Жив — и держится. Всё остальное — неважно.