Ghost boys

Мэлло сидел в глубоком кожаном кресле, словно вырос из него — чёрная кожаная куртка со множеством ремешков, чёрная майка, обтягивающие кожаные брюки с металлическими вставками, строгие туфли. Его волосы — чуть длиннее, чем раньше, спадали на лицо, подчеркивая резкость скул и пронизывающий взгляд. Прямая переносица придавала лицу строгую геометрию, как у статуи. Тонкие губы почти всегда оставались сжатыми, редко расплываясь в улыбке, если только это не была усмешка или ухмылка. Каждый жест, каждый взгляд был пронизан холодом и дистанцией, а его глаза — ледяные. Вокруг царила полутьма, пронизанная красными огнями, табачным дымом и женским смехом. Привычная атмосфера тех, кто живёт по своим законам. В его руке — плитка шоколада. Он неторопливо откусил кусок, не сводя глаз с мужчины напротив. Перед ним на столе — стакан с виски, для вида, как и девушка, обвившаяся вокруг него, гладившая его по груди, шептавшая в ухо что-то интимное. Мэлло её не слышал. Для него она была частью интерьера, как и яркий свет, и дорогие сигары, и оружие у каждого за пазухой. Он умел выглядеть расслабленно, но внутри — хищное напряжение, холодное, как лезвие ножа. Напротив — мужчина лет под пятьдесят, крупный, с тремя кольцами на пальцах и животом, едва умещающимся за столом. Его глаза бегали, а голос был слишком громким, слишком «дружелюбным». Он усмехался, пил, таращился на Мэлло, считая его слишком «зеленым». — Стоимость за партию — пятьсот миллионов иен, — спокойно сказал Мэлло, облизывая с пальцев шоколад. Улыбка у мужчины стала насмешливее. Два его охранника переглянулись, хмыкнули. — Ты знаешь, кто я? — тихо рыкнул он. — Мне никто не ставит таких цен. Особенно такие молодые люди. Мэлло посмотрел прямо. Лёгкая ухмылка тронула его губы, не тронув глаз. — Именно потому, кто ты, цена такая. Для тебя — без скидок. Тишина. Воздух потяжелел. Девушка в его объятиях на секунду замерла, чувствуя перемену. Мэлло легко отстранил её, даже не взглянув, и отставил плитку. Он холодно оглядел всех присутствующих. Он был расслаблен — как перед прыжком. — Слишком дерзко, — процедил мужчина, — или ты думаешь, мы не можем взять, что хотим, без всякой сделки? Телохранители шагнули вперёд. Один достал пистолет, второй — за ним. Мэлло даже не моргнул. — Проблема с вами, в том, — произнёс он уверенно, — что вы думаете, будто я тут один. Из тени за его спиной вышли люди — чёрная одежда, стальные лица, оружие. Они заполнили помещение, как тьма, без слов, но с оружием, направленным на каждого противника. Быстро. Точно. Охранники медленно опустили свои пистолеты на пол и сложили руки за головы — И ещё, — Мэлло встал, легко, как кошка, — вы ошибаетесь, думая, будто я предложил сделку. Я предложил выбор. Он достал пушку из-под пояса и снял с предохранителя, подходя к дрожащему мужчине. Мэлло придавил дуло к его лбу и медленно отчеканил: — Цена — пятьсот миллионов. Или похороны. Мне всё равно, что вам удобнее. Молчание. У мужчины дрогнул кадык. За этим столом — больше не смеялись. Мэлло смотрел спокойно. Его уже невозможно было списать со счетов. Теперь — он сам был счётом. Он покинул клуб под проливной дождь. Чёрная машина ждала у входа. Его сопровождали двое, остальные остались доводить встречу до конца. Когда город скрылся за окнами, а впереди замелькали окраины, выцветшие вывески, знакомые улицы — Мэлло откинулся на сиденье. Сумка с оружием лежала у ног. Шоколад — в кармане. Он съел ещё кусочек, медленно, наслаждаясь моментом. У него было всё, что нужно. Власть. Сила. Авторитет. Уважение, добытое огнём и кровью. Привязанность, которая раньше жгла изнутри, вырывая из груди боль с каждым отчётом, теперь начала тонуть — медленно, но неотвратимо — в песке времени. Прошло уже два года. И за эти два года многое стерлось, ушло на задний план, как затёртая фотография, которую ты уже не трогаешь руками. Теперь отчёты от Ниа были рутиной. Четкие, сухие, без эмоций. Даты, факты, замечания. Курит больше нормы. Ловили с сигаретами трижды. Энергетики — ежедневно. Сон нарушен. Проводит за компьютером 18-20 часов в сутки. Взламывает банковские счета. Раздражителен. Отказывается от общения. Мэлло читал всё это с холодным вниманием, но сердце уже не болело. Эти строчки не оставляли шрамов. Просто информация. Просто уверенность, что Мэтт жив. Этого хватало. Он знал: Мэтт справляется. Мэтт никогда не был нюней. Если он и уступал Мэлло в чем-то, то точно не в силе. Возможно, они просто были разными. Но равными.

***

Ночь была густой, липкой от огней большого города, но Токио не спал. Он никогда не спал. И Мэлло тоже. Он толкнул дверь номера, небрежно сбросив ключ-карту на стеклянную поверхность у входа, и не разуваясь прошёл внутрь. Тяжёлые шаги отдались гулким эхом по паркетному полу, словно чужие. Свет он не включал — ему не нужен был свет. Комната встретила его привычной тишиной и полумраком. Номер был дорогим, но аскетичным, современным. Он сел за стол, потянувшись к ноутбуку. Экран вспыхнул, залив лицо холодным светом. Пальцы стучали по клавишам быстро, отрывисто, чётко. Его глаза скользили по данным, графикам, записям. Кира всё ещё тревожил его. Это имя — как игла под кожей. Он чувствовал его присутствие, будто тень за спиной. Кира не исчез. Он просто затаился. И Мэлло знал: чтобы добраться до него — у него мало силы, мало власти, мало денег. Нужно быть точным, хищным и беспощадным. И он готовился. Каждый день, каждую ночь. Работа кипела. Он продолжал собирать информацию, укреплять связи, прокладывать пути. Мафия принадлежала ему, но Кире — ещё нет. Ещё нет. Часы показывали 2:03 ночи. Мэлло сидел в полумраке — за столом, у окна, где на столешницу ложились блики городских фонарей. Он просматривал схемы логистики по новым поставкам, мысленно прикидывая маршруты, когда ноутбук издал короткий звуковой сигнал. Он машинально откинулся назад, потянулся к шоколадке и, отломив кусок, нажал на сообщение. Адресат — N. Мэлло нахмурился. Было слишком рано для отчёта. Ниа никогда не нарушал график. Ни разу. Он открыл письмо. Глаза скользнули по единственной строчке. Потом застыли. Пальцы, сжимающие шоколад, задрожали и стиснулись, крошки упали на клавиатуру. «Мэтт сбежал с приюта.» Пару секунд он сидел, не дыша. Сердце пропустило удар, потом ещё один. До совершеннолетия Мэтта было еще два года. Губы горько тронула усмешка — Мэтт сбежал в том же возрасте, как когда то Мэлло. Мэлло даже не пытался связаться. Не потому что не хотел, а потому что знал — для Мэтта теперь он уж точно никто. У Мэтта больше не было приюта, не было системы, не было покровителей, и, возможно, он освободился и от Мэлло — как от последней тени прошлого, исчезнувшей два года назад, не оставив ни слов, ни прощания. Это ранило глубже, чем он был готов признать. Он не позволил себе ни дрожи в голосе, ни искры в глазах — только стиснул зубы, позволив себе на миг застыть, погружённый в гул внезапной пустоты. Через Ниа он ещё знал, как у Мэтта дела: изредка, косвенно, сухими фразами, но знал. Эти обрывки были связью, призрачной, односторонней, но живой. А теперь — и её не осталось. Он понимал: не имел права объявляться. Ни так, внезапно, ни потом, спустя годы. Не после всего, не после молчания, не после того, как сам ушёл без объяснений, будто стер всё, что было. Не после того, как Мэтт, наконец, сделал выбор и ушёл. И тогда Мэлло, зажмурив глаза, сжимая в пальцах шоколад, словно щит от той боли, которую не должен чувствовать, сказал себе: «Молодец». Прошептал — про себя, но про него. Потому что, как ни рвало внутри, он знал — так лучше. Для Мэтта. А значит, и для него. А себе — он не оставил другого пути. Мэлло не собирался отказываться от мафии. Наоборот — она ему нужнее, чем когда-либо. Идеальный инструмент. Пушечное мясо, как расходник — не жалко, не дорого, всегда под рукой. Люди, которые убивают за деньги, готовы умереть за деньги и верят в силу, которую чувствуют кожей. А Мэлло — они чувствовали всем телом. В его присутствии они не дышали лишний раз, жадно ловили каждое слово, будто оно само по себе имело власть. И это было так. Он собрал главных. Тех, кто держал кварталы, контролировал поставки, курировал людей. В тёмной комнате, где тусклый свет едва освещал лица, а в углу стояла его излюбленная сигарная шкатулка, теперь полная плиток шоколада. Он сидел в кресле, полулежа, оглядывая глав группировок. — Слышали про Киру? — его голос звучал спокойно, почти весело, но каждый в комнате напрягся. — Думаете, он — герой, да? Очистил улицы от всякого сброда. Может, кто-то из вас даже рад… — Он усмехнулся, перебрасывая шоколад между пальцами. — Так вот, слушайте внимательно. Он встал, шагнул вперёд, поочерёдно сверля взглядом каждого из собравшихся. — Кире плевать на вас. Он убьёт любого из вас, стоит ему захотеть. Без суда, без слов. Просто потому что он бог. Потому что вы — грязь под его ногами. Он уничтожит вас не потому, что вы ему мешаете, а потому что вы ему не нужны. — Он подошёл к одному из стариков, что уже десятилетия сидел на своей территории, и наклонился к его лицу. — Хочешь быть следующей жертвой? Без шанса, без права на голос? Тот молчал. Все молчали. В воздухе повис страх — он ощутимо сжимал горло. Мэлло отпрянул назад, откинулся к столу, закинул в рот кусок шоколада и улыбнулся. Легко, весело, как будто только что рассказал анекдот. — Но есть выход. Я. Мои люди. Моя сила. Я могу защитить вас от него. Я знаю, как он работает. Я знаю, как его убить. — Он обвёл их всех взглядом. — Но мне нужны ваши руки. Ваши пули. Ваши мозги, если они, конечно, есть. Среди людей зашевелилась надежда, страх, азарт. Они верили. Он видел это в их глазах. Мэлло протянул руку, будто предлагал сделку с самим дьяволом. — Ваша жизнь — за вашу преданность. Ваше богатство — за мою защиту. Ваши руки — за мой план. Они согласились. Почти не раздумывая. Как овцы. Слишком тупые, чтобы понять, что он уже продал их всех, что он смотрел на них как на инструменты, расходники. И эта глупость смешила его. Он едва сдерживал смех, наблюдая, как они клянутся в преданности, как заглядывают ему в рот, как восхищённо смотрят на него, словно он — их спасение. А он? Он наслаждался этим. Он управлял их страхом, их жадностью, их слабостью. Он вселил в их сердца свою ненависть к Кире — ровно столько, сколько нужно, чтобы они дрались за него насмерть. И это было прекрасно. Росс, его «босс», удовлетворённо хлопнул Мэлло по плечу — с тяжестью, с одобрением, с тем жестом, которым приветствуют равного. Он даже не подозревал, насколько глубоко сидела в нём посаженная мысль, что охота на Киру — его собственная идея, его порыв, его ярость. Мэлло не тратил слов зря: внушал по капле, по фразе, по выражению лица. Манипулировал так тонко, что Росс и сам, глядя в зеркало, видел в глазах отражение ненависти, которой на самом деле там не было. Но то, что считал своей идеей Росс, было лишь частью тщательно сплетённого Мэлло плана. Он вёл их к победам, заключал сделки, вёл переговоры, громил конкурентов. Он делал банду сильнее — и все были уверены, что ради банды. На самом деле — ради тыла. Ради мощного, вооружённого, беспринципного щита, которым он мог прикрыться в любой момент. Мэлло играл в долгую. Он не верил в лояльность, но верил в выгоду. А значит, пока он приносит им успех — они идут за ним.

***

Мэлло мог честно признаться - он хорошо поднялся за четыре года после ухода с приюта. Не просто выбрался, а вырвался — с ожесточением, с голодным блеском в глазах, с тем холодным упрямством, которое когда-то родилось в стенах Вами. Он больше не жил в той облезлой квартирке на окраине, где окна не закрывались до конца, а стены пахли чужим страхом. Теперь он мог позволить себе люкс в отеле на верхнем этаже — с панорамными окнами, белыми простынями и тишиной, в которой даже его собственное дыхание казалось роскошью. Он стоял на ногах — твёрдо. И, главное, он чувствовал: у него достаточно — людей, влияния, денег, возможностей. Достаточно, чтобы тягаться с Кирой. Не как мальчишка, бросающий вызов тени, а как тот, кто знает цену битве и готов её заплатить. Поэтому он принимает решение: мафия Росса — вместе с ним самим — переносится в Японию, в район Канто. Именно туда, где, по данным L, жил Кира. Край города и район, где законы не действуют, а сделки заключаются за деньги, пули и молчание. Мэлло был здесь впервые, но чувствовал себя в привычной среде. Такие злачные местечки везде одинаковы. Его фигура, сказать, выделялась среди япошек: подкачанный, вытянутый силуэт, в кожаной куртке, словно сшитой специально под его лезвийную осанку, светлые длинные волосы с ровным срезом по плечи. Он сидел в полумраке за угловым столом, на столе — ноутбук, в руке — плитка шоколада, которую он откусывал без интереса. У него была встреча — деловая, короткая, с кем-то из посредников, но тот что-то задерживался. Мэлло привычно листал телефон и от скуки посмотрел в окно. Огни вывесок на японском светили в глаза, подсвечивая темноту ночи. Перед входом на полной скорости дал по тормозу красный шевроле камаро, старый, но явно ухоженный, на взгляд Мэлло. Интересный выбор для здешних бандитов. Японцы вообще были трусливыми ребятами, особенно в свете событий с Кирой. А тут такой раритет на колесах. Мэлло уже потерял интерес к окну и хотел вернуться к работе, как сердце замерло, когда вышел водитель. Он изменился за четыре года. Стал выше, крепче, шире в плечах. Волосы едва длиннее чем были, на лице— гоглы с оранжевыми стёклами, из-за которых разглядеть черты, кроме острой линии челюсти, было трудно. Полосатая кофта, джинсы с цепью, светлая жилетка с мехом, черные перчатки по локоть, ботинки. Всё в нём было знакомым и чужим одновременно. Мэлло не сразу поверил. Он не узнал его с первого взгляда, но сердце уже знало. Мэтт. Мэлло сжал пальцы на колене, шоколад медленно таял в другой руке. Он не двигался. Не дышал. Но и не смел отвести взгляд, будто боялся, что моргнёт — и Мэтт исчезнет. Он зашел, передал флешку какому-то ублюдку за барной стойкой, получил конверт, наверняка с деньгами, небрежно засунул его в задний карман джинс и направился на выход. Шаги его берцев отдавали у Мэлло в черепе. Но в последний момент, перед дверью, Мэтт замедлил шаг, повернул голову и увидел его. Мэлло не отвёл глаз. Не моргнул. Сердце сжалось, руки затряслись — он даже не понял, когда пальцы вжались в шоколад так, что тот треснул. Внутри что-то закричало, застонало, будто четыре года молчания разом вырвались на свободу. Мэтт застыл всего лишь на долю секунды. А после не бросился, не ускорился, просто направился прямо, с хищной решимостью. Мэлло не поднялся. Только остался дожидаться своей казни, смотря ей в стекла очков. Мэтт остановился прямо перед ним в притык, лицо у него каменное, нижняя челюсть сильно сжата, что ходили жевалки. — Долго наблюдать будешь? — погрубевший голос Мэтта прозвучал холодно. Мэлло захотелось повести плечами от зноба, но он подавил это желание. — Выйдем. — холодно кинул Мэтт через плечо. Развернулся и вышел, даже не проверяя, пойдёт ли Мэлло за ним. Парень медленно встал, не отводя взгляда от спины Мэтта, бросил шоколадную плитку на стол, отряхнул пальцы. Сжав губы, он последовал за некогда другом на выход. Они едва отошли от клуба, как Мэтт, стиснув зубы, резко обернулся и ударил. Сильно, со всей накопленной болью. Мэлло пошатнулся, но не упал. Зло вытер кровь с губы, выдохнул. — Полегчало? — прохрипел он. — Нихуя. — Мэтт почти трясся от злости. — Ни слова. Ни знака. Просто исчез на ебучих четыре года. — Это было необходимо, — отрезал Мэлло, пытаясь сохранять спокойствие. Руки чесались вдарить в ответ, но он понимал, что Мэтт имел право злиться. — Необходимо? — Мэтт нервно усмехнулся, его кулаки в перчатках заскрипели. — Пошёл ты нахуй со своей необходимостью. Ты просто сбежал. Ушёл. А я? Я просто оказался нахуй не нужен, да? Мэлло почувствовал поднимающеюся злость. — Не тебе решать, что я чувствовал. — Ой, не мне? — Мэтт неожиданно повысил голос, крик сорвался наружу. — Да ты даже не попытался хоть что-то обьяснить! Пропал, как говно в унитазе. А потом я узнаю — ты, блядь, с Ниа общаешься! С ним, Мэлло, с ним, а не со мной! Значит, третий номер — хуй с ним, старый друг не нужен. А вот Ниа, великий сукин сын, — вот с кем ты связан! Мэлло взорвался: — Да ты вообще понимаешь, что несёшь?! Я связался с Ниа, потому что ты, мать твою, должен был жить спокойно! А не бегать рядом со мной по улицам! Я тебя, ублюдок, берег! Мэтт задышал громче, злее. — Ты вообще слушаешь себя, Мэлло? Берег, значит? Вот так вот, по-твоему, беречь?! Бросить как последнюю суку, даже не обернувшись, и исчезнуть? Чтоб я, блядь, сам неведомо как догадался, как «меня берегли»? Мэлло закипел, глаза налились сталью, губы скривились в гневной усмешке. — А что мне нужно было сделать, а?! Весточки писать? Слёзки тебе слать? В открытку приклеить, что ли? Я пахал, Мэтт! Выживал, голодал, подчинял себе толпу отморозков, чтоб быть сильнее, чтоб, сука, к Кире подобраться! Мэтт резко ткнул пальцем в его грудь, будто хотел выжечь дыру: — Так ты это и скажи, что я был тебе нахуй не нужен! Что ты меня просто кинул, как хлам! Не про «берёг» свою залупу заливай, понял?! Это не опека, это предательство, Мэлло! — Да ты долбоёб, если не понял, что я делал! — рявкнул Мэлло, шагнув вперёд, лоб в лоб. — Ты бы сдох рядом со мной! Я не хотел, чтобы ты с пулей в башке оказался, сука! — Не тебе решать, что мне делать со своей жизнью! — взорвался Мэтт. — Я не твой щенок, чтоб меня спасать, когда тебе удобно, или привязать к будке, чтобы он ждал! Ты даже не дал мне права выбора! Даже слова! Ты всё решил за меня! Сука, а может, ты боялся, что я окажусь сильнее? У Мэлло тряхнуло плечи. Виски пульсировали. Глаза застилила пелена ярости. — Да ты не знаешь, что я прошёл, гнида! Ты сидел, жопу отсижывал в приюте, играл в свои ёбаные игры, а я тянул на себе армию крыс, чтоб стать силой! Ты не потянул бы! И я это знал! Я должен был прорваться, и знаешь что? Я прорвался! Без тебя. Мэтт зарычал, будто от удара. — Иди ты нахуй, Мэлло. Ты меня не берег. Ты просто ссыкун, который не смог даже сказать, что уйдет и сбежал, вычеркнув меня, как ненужную херню. А теперь стоишь тут и пиздишь, что всё сделал правильно. Мэлло скривился в презрительной усмешке, будто слова Мэтта не цепляли, но это была маска — хрупкая, как лёд на лужах весной. — Всё ты, как обычно, понял через жопу, Мэтт. Сначала орёшь, потом думаешь, да? Время идет, а ты я смотрю не меняешься. Мэтт взбесился. Вены вздулись на шее, кулаки сжались, будто сейчас сломают пальцы. — Ты ебанулся? Думаешь, можешь меня поучать после всего? После того, как вытер об меня ноги и смылся? Да ты никто, понял? Трус, выскочка и тупая, блядь, истеричка! Мэлло шагнул ближе, их лица почти соприкасались, дыхание резало воздух. — Скажи это ещё раз, мать твою… — Да ты не Мать, ты Отец — всех ошибок, что сделал, и знаешь что? Мне похуй, чего ты там добился! Мафия, Кира, жертвы, у тебя — нихуя. Ни друга, ни победы, ни мозгов, Мэлло! И Мэтт не выдержал — без размаха, но с лютой злобой врезал Мэлло кулаком под глаз. Глухой звук удара и хруст кожи перчаток о кость разрезали ночь. Мэлло качнулся назад, вскинул руку к лицу — под пальцами теплилась кровь. Он вытер её, посмотрел на руку, усмехнулся зло. — Сука… И прежде чем он мог ответить ударом, Мэтт ткнул пальцем в его грудь, опять, уже сильнее, как будто хотел продавить сердце. — Даже не вздумай отвечать. Я не твои мафиози, которых ты дрессируешь за конфетку. Ты думал, я твой щенок? Да я тебя, нахуй, сожру, понял? Мэлло резко толкнул его в грудь, откинул назад. Мэтт едва удержался на ногах, споткнулся о бордюр, но выпрямился мгновенно — глаза пылали, дыхание рвалось из груди, кулаки снова сжаты. — Слабак, блядь, — выдохнул он с презрением. — Толкать умеешь, а сказать нечего? Мэлло шагнул ближе, лицо каменное, но пальцы подрагивают. — Да ты, сука, с самого начала только ждал повода. Вылить всё своё дерьмо, выставить меня ублюдком, чтоб самому в глазах чище выглядеть. — Долбаеб! — Мэтт сорвался на крик. — Да ты мне, мразь, даже шанса не дал быть рядом! Просто исчез, как ссученный призрак! И теперь ещё рот мне затыкаешь?! — Потому что не было, блядь, времени на сопли! Я выживал, ты понял, мать твою?! Выживал! — Не оправдывайся, трус. — Мэтт плюнул в сторону. — Я, блядь, не твоя баба, чтоб меня бросать молча и думать, что я в подоле сижу и жду. Я тебе не девка, чтоб, нахуй, сопли жевать из-за тебя. Мэлло скривился, хмыкнул зло. — А выглядишь сейчас как раз как обиженная, сучка, которой не сказали «прощай». Глаза Мэтта налились кровью. Он рванулся вперёд и со всей силы врезал Мэлло по челюсти снова — так, что у того звёзды посыпались в глазах. Мэлло отшатнулся, лицо перекосилось, но устоял, поднял голову и сплюнул кровь. Мэтта трясло. Плечи ходили ходуном. Он смотрел на Мэлло, как на проклятие. — Я не прощу тебя. Ни за что. Не думай даже. — Да мне и не надо. — Мэлло сжал зубы. — Я не за прощением пришёл. И оба знали — на этом разговор не закончится. Но и продолжить сейчас было невозможно. Слишком много злости. Слишком мало сил. Мэлло стоял, будто вкопанный. Щека саднила, пульсировала тупой, но навязчивой болью от ударов Мэтта. Губы распухли, кровь стекала на язык, солоноватая, горячая, и каждый вдох резал лёгкие — не от физической боли, а от чего-то более гнилого, расползающегося внутри. Он никогда не был мягким. Никогда не позволял себе слабость. Но сейчас, стоя перед Мэттом, с его разъярённым взглядом, с ненавистью в голосе, что разила похлеще пули, он чувствовал, как в груди что-то треснуло. Мэтт был не тем, кого он помнил. Не тем спокойным, молчаливым парнем, с которым можно было молча сидеть в комнате, слыша лишь щёлканье кнопок на приставке и шелест обёрток от шоколада. Этот Мэтт был злым. Жёстким. И больным на него. И хуже всего было знать — это его, Мэлло, рук дело. Он не хотел так. Он не думал, что Мэтт сохранит всё в себе, как ржавый гвоздь под кожей, и вырвет его с такой злостью. Он верил, что делает правильно — исчезнуть, уберечь. Спасти, по-своему, без слов, без слабости. Мэлло жил войной, и места для дружбы, для чувств, для привязанностей в этой войне не было. Но сейчас, глядя на Мэтта, он понимал — сделал хуже. Где-то в глубине души, под слоями холодного расчёта, под манией быть первым, под страхом проиграть, под гневом и усталостью от постоянной борьбы — там жгло. Больно жгло. Потому что Мэтт был единственным, кто когда-то был рядом по-настоящему. И теперь, когда всё обернулось пеплом, в сердце — пусто. Мэлло не умел говорить прощения. Не умел жалеть. Но сейчас, глядя, как Мэтта трясёт от ненависти, сожаление терзало душу. Мэтт стоял в двух шагах от дороги, опираясь рукой о лоб, другой — вцепился в волосы. Руки дрожали. Задолбал этот вечер, заебал Мэлло, заебал он сам себя. Он вытащил сигарету, закурил, сделал глубокую затяжку — горечь пошла в лёгкие, но не выжгла то, что скребло внутри. Шаги сзади он услышал, но не обернулся. Мэлло подошёл почти неслышно, остановился за спиной, смотрел, как дым вырывается из его губ, как дрожат плечи. Мэлло знал: любое слово — и Мэтт снова взорвётся. Но и просто уйти — еще одно предательство. Он подошёл вплотную и, не дав шанса, рывком притянул Мэтта к себе. Обнял. Не мягко, не бережно, а так, как будто ломал кости, чтобы они срослись теперь правильно. Мэтт взбесился мгновенно, вскипел: — Отъебись, нахуй, Мэлло! — зарычал, вырываясь, распихивая его локтями, кулаками. — Не трогай меня! Пошёл ты нахуй, понял?! Сьеби от меня! Он дёргался, как раненый зверь, яростно, зло, с хрипом в голосе. Но Мэлло держал крепко, железной хваткой, не отпуская ни на миллиметр. — Хуй тебе, а не свобода, — прошипел он в ухо Мэтта, не отпуская. — Я тебя уже потерял тогда. Второй раз — ни за что. Мэтт трясся в его хватке, как зверь в капкане, лицо злое, перекошенное от ярости, но что-то внутри начинало ломаться, как хруст стекла под ногами. Дыхание сбивалось, сигарета выпала из пальцев и упала в пыль. — Сдохни, Мэлло, — прорычал он, но голос дрогнул. Он не верил парню ни на секунду. Рука, свободная от сигареты, отточено достала пистолет из жилетки. — Отпусти или мозги твои размажутся у меня на куртке. Мэлло замер, взгляд стал холодным, пронзающим. Лицо не дрогнуло, только уголок рта чуть дёрнулся в усмешке — он был удивлён, но не в шоке. Он чувствовал — Мэтт умеет стрелять. И Мэтт сейчас не блефует. Этот говнюк может вышибить ему мозги. Но он не отступил. — Не отпущу, — сказал он, глядя за спиной Мэтта, прижимаясь теснее. — Стреляй, если хочешь. Мэтт сжал зубы, взгляд метался, пальцы сильнее вдавили пистолет в чужок висок. — Ты несёшь хуйню. Признай, что ты поступил как мудак. Признай, что и сейчас нагло пиздишь. Мэлло молчал секунду. Потом, медленно, как будто говорить было больнее, чем выстрел схлопотать: — Я ошибся. Я реально думал, что тебя от всего уберегу. А вышло, что я тебя бросил. Понял только сейчас. Но я не вру, Мэтт. Тишина. Мэтт стоял, тяжело дыша, пистолет всё ещё у виска Мэлло, но руки опускались. — Еблан, — прошептал он и убрал оружие, отступил, но Мэлло не дал ему даже шага. Обнял еще крепче, прижимая теснее. — Пошёл ты… — почти выдохнул Мэтт и больше не сопротивлялся, подняв голову к небу.