Ghost boys

Прошло всего несколько дней, но Мэлло ловил себя на ощущении, будто время, расползающееся между пальцами, стало вязким и холодным, как свинец. Он не звонил. Не писал. Не спрашивал, как там Мэтт, поправляется ли, болит ли плечо, нет ли температуры. Не потому что не хотел — а потому что не мог. Не решался. Он даже самому себе пытался внушить, будто всё в порядке, будто семнадцатилетний Мэтт, почти взрослый, почти совершеннолетний, со своей сигаретой в зубах и колкой ухмылкой на губах, вполне способен позаботиться о себе. Мэтт ведь сам говорил — не в первый раз, мол, ничего, не привыкать. Ранение, конечно, неприятное, но жить можно. И Мэлло это понимал, он и сам не единожды и не дважды получал такие пули, но одно дело когда это Мэлло, совсем другое когда Мэтт. Ночью, когда воздух становился особенно неподвижным, а потолок нависал над кроватью, как бетонная глыба, Мэлло задыхался от чувства вины, густого, липкого, как дым в закрытом помещении. Оно подступало к горлу в тишине, разрасталось внутри, стучало в висках гулким эхом: это ты. Это ты его туда потащил. Ты предложил. Ты втянул. И ты же не остановил, когда ещё можно было. Он прекрасно помнил тот момент — то, как промелькнула в нём эта болезненная вспышка ревности, когда Мэтту звонила Кими. Мэлло тогда будто потерял равновесие и позволил себе слабость: предложить. Просто так, без планов, без чёткой логики, взять с собой. Хоть и понимал — рядом с ним всегда опасно. Итог — Мэтт с прострелянной рукой, отлеживается, а Мэлло, остался ни с чем — с бесконечными ночами, растянутыми, как плёнка на старом проекторе, где один и тот же кадр снова и снова: как расширяются глаза Мэтта, как рвётся ткань, как он зажимает рану и как сквозь его пальцы течёт кровь. Ну и, конечно, в голове была ещё Кими — раздражающе терпеливая, вечно рядом с Мэттом, заботливая, как сестра милосердия с правильным интонациями. Мэлло беззлобно, но настойчиво недолюбливал её. Не за то, что она помогла, а за то, что помогла так, как он сам, быть может, не смог бы — спокойно, мягко, с бинтами, водкой, шприцами и приласканным словом. В каком-то смысле он доверял ей — только потому, что она, по крайней мере, знала, что делает. И знал: она не даст Мэтту погибнуть. Но это не облегчало. Потому что в душе, в самой глубокой, спрятанной от всех щели, Мэлло хотел быть тем, кто держит Мэтта за плечо, кто бинтует ему руку, кто говорит «терпи, уже почти», кто остаётся рядом, кто слышит всё, даже то, что Мэтт не проговаривает. Штаб мафии находился под дорогим баром в одном из центральных кварталов Токио — районе, где витрины не тухли даже к рассвету, а проезжавшие машины были, как правило, дороже, чем целые дома на окраинах. Бар сверху был притворно-элегантным: много зеркал, бархатных диванов, джаз вперемешку с виски и льдом, но вся суть была внизу — подземный этаж, куда вела массивная лестница из тёмного дерева, словно вход в чужую реальность. Само помещение штаба выглядело так, будто его вырезали из американского гангстерского фильма: просторное, с высокими потолками, тёмными колоннами по периметру и тусклым, почти винтажным светом. Полы — из чёрного мрамора с прожилками, кожаные диваны расставлены вдоль стен, широкие кресла, тяжелые столы из красного дерева, пепельницы — как у богачей в Лас-Вегасе, и даже барный угол — с коллекцией бурбона, коньяка и старых бокалов. В воздухе витал запах табака, кожи и слегка прогретого металла. Люди Росса — в основном японцы и американцы, переехавшие вместе с ним, — ходили по штабу так, будто каждое их движение было расписано: кто-то принимал звонки, кто-то сверял таблицы поставок, кто-то проверял оружие в ящике у стены. С виду — хаос, на деле — строгая система, где каждый винт знал, зачем крутится. Мэлло сидел у центрального стола — стеклянного, на тяжёлых ножках, отполированного до зеркального блеска. Он развалился в кожаном кресле, закинув ноги в туфлях на стол, и неторопливо ел шоколад. Серебряная обёртка лежала рядом, пальцы лениво тянулись к очередному кусочку. Лицо у него было как маска — уставшее, но собранное, взгляд тёк по комнате, не цепляясь ни за что конкретное. Он казался расслабленным. Даже слишком. Именно поэтому, когда охранник у входа резко осел на пол, схватившись за грудь, и захрипел — Мэлло лишь приподнял бровь. Потом второй. Третий. Мужчины — здоровые, вооружённые, подготовленные — начали падать один за другим: кто с криком, кто молча, с вытаращенными глазами. Кто-то успел дёрнуться к кобуре, кто-то закричал что-то на японском, кто-то выронил телефон. В воздухе повис крик, страх, истерика. Росса сорвался с места почти мгновенно — закрутился, как волк, в поисках опасности. Глаза бегали по мониторам, телам, потолку. Он выхватил пистолет, но не знал, куда целиться. Только Мэлло остался недвижим. Он продолжал сидеть в том же положении, лишь откинулся глубже в кресло, положив руки на подлокотники. Холодный огонь в глазах стал чуть ярче. Он встретился взглядом с Россой, который тяжело дышал, как боксёр после раунда, и без слов, только резким кивком, подтвердил его молчаливый, ужаснувшийся вопрос. — Кира, — сказал он просто. И шоколад хрустнул у него в зубах. Штаб затих. Момент — и было ощущение, будто весь этот огромный чёрный зал провалился в вакуум. Тишина пахла смертью. На самом деле, подобный исход Мэлло считал неизбежным задолго до этого дня — скорее делом времени, чем чем-то действительно внезапным или сокрушительным. Он слишком хорошо понимал природу собственных решений: необузданных, своевольных, зачастую опрометчивых, если оценивать их с точки зрения командной тактики или людской цены. Он поступал так, как считал нужным, добивался своих целей вопреки методам и здравому смыслу, не особенно задумываясь о том, сколько человек придётся потратить — и чьими именно фамилиями пополнится список Киры. Штаб теперь напоминал мавзолей. Тишина, тяжёлая, как раскалённый металл, висела в воздухе, разбавляемая только судорожными выдохами последних уцелевших. На полу лежали тела — небрежно, неестественно изогнутые, с широко раскрытыми глазами, устремлёнными в потолок, будто тот мог предложить объяснение. Из живых в штабе остались только сам Мэлло, Росс — с лицом, искажённым страхом и злостью— и еще десять мужчин, чьи именна Мэлло даже не помнил. Мэлло цокнул языком, лениво, почти беззвучно. Терять людей в такой момент было крайне невыгодно — структура ещё укреплялась, и сейчас, когда начиналось давление со всех сторон, каждая фигура на шахматной доске была ценна. Но сожаления на лице у него не было — только тонкая складка между бровями. Росс, обычно сдержанный даже в самых напряжённых переговорах, сейчас казался почти зверем, которого ранили прямо в сердце. Он стоял среди мертвецов, как старый волк над падшими сородичами, с оскалом, в котором смешались боль и жажда возмездия. Его голос, когда он заговорил, был с надрывом и дрожью: — Киру нужно мочить, Мэлло. И чем скорее — тем лучше. Он за это заплатит. Мэлло внутренне ухмыльнулся, почти одобрительно, — вот они, ростки ненависти, посеянные им же: вброшенные тонко, в разговорах, в полунамёках, в язвительных фразах, брошенных между делом, — теперь росли в Россе как на дрожжах, вытягивая из него злость, что только и ждала удобного момента. — Всё будет, — отозвался он негромко, лениво, как будто речь шла о простом поручении. — Я достану его. Только мне нужны руки. На глазах Росса снова мелькнуло решительное пламя. Он сделал шаг вперёд, запачканный в чьей-то крови ботинок скрипнул по мрамору. — Какие угодно. Сколько угодно. Не имеет значения как — я хочу его голову. Мэлло кивнул, коротко, без улыбки, но с той особой уверенностью, с которой кивают перед началом операции, обречённой на успех. Затем он резко поднялся — движения были резкие, почти рваные, как у человека, больше не желающего оставаться ни в этом воздухе, ни в этих стенах, ни в этом запахе смерти. Пройдя мимо тел и не взглянув ни на одно из лиц, он толкнул дверь и вышел из штаба, растворяясь в тусклом сумраке. Ночной Токио мелькал вокруг — неон, отражения в мокром асфальте, глухие переулки, бесконечные огни. Мэлло ехал быстро, сжимая руль мотоцикла. Ветер хлестал по щекам, бил в глаза, забирался под ворот куртки, но всё это было ничтожным фоном по сравнению с тем ощущением, которое не отпускало его ни на секунду: Кира дышал ему в затылок. Под жилетом, чуть ниже ключицы, непривычно жгло распятие. Как будто само напоминало — не забывай, ради чего всё это. Не забывай, кто ты, и что поставлено на карту. Мэлло стиснул зубы и проигнорировал раздражающее тепло, как будто, если не обращать внимания — оно исчезнет. Он свернул к своему отелю. Новый отель был высокий, безликий, дорогой, а внутри было тихо. Мэлло молча скинул куртку, бросил перчатки на стол и опустился к кейсу под комодом. Код — щелчок — папки. Чистые страницы, идеально отсортированные. Стиль Эла. Строгие подписи, вложенные фотографии, расписанные биографии, сжатые до сухих фактов жизни. Он пролистывал их, пока взгляд не упал на первое имя. Подозреваемый номер один — Ягами Лайт. Мэлло сидел, ссутулившись над столом, глядя сквозь тусклое мерцание монитора на ненавидимо-идеальное лицо Лайта Ягами, вновь и вновь прокручивая в голове вереницу возможных шагов, ведущих к финалу, которого он так жаждал: маска ангельского гения разлетится вдребезги, а под ней обнаружится чудовище, и в этот момент весь мир — или, по крайней мере, он сам — наконец вздохнёт спокойно. Проблема заключалась не в цели: она была кристально ясна, даже слишком — выкрасть его сестру, использовать, сломать, а потом вернуть, если получится, или не возвращать вовсе. Проблема заключалась в исполнении — ему нужны были глаза, которые могли бы видеть сквозь любые шифры, руки, способные перелопатить системы безопасности так, будто это были детские замки от шкафа, и мозг, хладнокровный, отрешённый, но предельно точный. — Мне нужен кто-то, кто шарит в коде, — устало выдохнул он, и фраза, едва долетев до Росса, словно сразу провалилась в глубокую яму мыслей. — Не просто хакер, а человек, который чувствует сеть, как кожу. Росс в этот момент расхаживал по комнате с сигаретой в зубах, и, бросив на Мэлло короткий взгляд через плечо, прорычал: — Джимм сейчас не на плаву. Слишком много на него навалилось после атаки. Не вывезет он. — Он помолчал, кивнул сам себе, как будто в голове сложилась какая-то логическая конструкция, и добавил: — Хотя… есть один парень. Работает сам по себе. Я бы сказал — интроверт, но с головой у него порядок. Прокси-систему нам в прошлом году собирал, помнишь? Мэлло лишь рассеянно кивнул, не придавая значения, скорее ожидая услышать очередную никчёмную фамилию из списка неудачников, с которыми Росс работал в Токио, пока сам Мэлло не взял в руки управление. Он продолжал смотреть в экран, думая о Саю, о Лайте, о том, как грамотно вывернуть ситуацию, чтобы не раздавить пешку раньше времени, когда услышал, как Росс берёт телефон и набирает номер. — Алло, Керри? — проговорил тот буднично. — Слушай, ты помнишь того паренька, который на нас в прошлом году работал? Прокси-защиту делал, такой молодой, неразговорчивый, в очках. Как его там… Марк? Смит?.. — он щёлкнул пальцами. — А, точно, Мэтт. Да-да, Мэтт. Свяжи меня с ним, быстро. Скажи, у нас для него дело. Словно кто-то дёрнул за внутренние органы, Мэлло вздрогнул, а в груди стало холодно — так резко, будто в сердце вонзился ледяной клинок. Он не отреагировал, лишь чуть заметно напрягся, подняв глаза от экрана. Мэтт. Конечно, именно так. Кто ещё? Кому, если не ему, соответствовать этим абстрактным описаниям: молодой, замкнутый, независимый, умный хакер в очках. Его Мэтт. Мэлло опустил взгляд, и угол его губ дёрнулся, как будто от нервного тика. Он мог бы возразить. Мог бы сказать, что не стоит, что найдет другого, но это выглядело бы слишком подозрительно. Росс уже заинтересовался. Если он сам предложил человека и сам же лично инициировал контакт — значит, считает его ценным. Отказаться — значит вызвать вопросы. Глупо. Опасно. И, откровенно, бессмысленно. Мэлло медленно выдохнул сквозь зубы. Он так старательно пытался держать Мэтта подальше от всей этой грязи, и теперь — по чистой, идиотской иронии — Росс нашел именно его. Он не стал говорить ни слова, не пошевелился, не подал вида. Только закрыл глаза и едва слышно прошептал про себя: «Чёрт». Как только Росс ушел, а Мэлло остался один, пальцы сами набрали номер Мэтта. — Живой? — голос Мэлло в трубке был хрипловатым. — Ну, дышу, — Мэтт ответил лениво, но слышался лёгкий оттенок иронии в голосе. — А что это великий Мэлло теперь со своими холопами лично разговаривает? — добавил он, почти мгновенно. — Или это я — пешка, которой поручения теперь передают через других? Мэлло молчал. Несколько секунд он просто вглядывался в тусклый экран напротив, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Блять, — процедил он сквозь зубы. — Тебе уже успели позвонить? — Только повесили трубку, — равнодушно прозвучало в ответ. Мэлло тихо выдохнул, закрыл глаза. В горле будто застряла заноза. — Я надеюсь, ты отказался. Придумал что-нибудь. Сказал, что занят, что сдох, что ушёл в монастырь. Скажи, что у тебя достаточно мозгов держаться подальше от этой херни с Кирой, Мэтт! На том конце на мгновение повисла тишина. Потом — еле слышный вдох, что-то между смешком и фырканьем. Мэлло замер. Он знал этот звук. Он знал его до костей. Мэтт согласился. Мэлло сбросил звонок и, не раздумывая, с яростным рывком метнул телефон в стену. Глухой треск пластика отозвался эхом по комнате, но он даже не вздрогнул. Стоя посреди полумрака, он долго смотрел в пол, не моргая, с расширенными зрачками, будто в той точке пытался разглядеть ответ, которого не существовало. Теперь пути назад не было. Всё, чего он так упорно избегал, к чему не хотел подпускать Мэтта, — всё, что казалось ещё можно было отсрочить, — стало реальностью. Мэлло метался по комнате, как запертый в клетке зверь, наматывая круг за кругом по ковру с затёртым узором. Его туфли с мягким шорохом скользили по полу, плечи дёргались, дыхание срывалось. Он не замечал, как губы сами шепчут сквозь зубы, срываясь на почти болезненное рычание: — Идиот, идиот, чёртов идиот! Он не знал, о ком говорил — о себе или о Мэтте, возможно, о них обоих. Вся суть того, что он ушёл один, выбрал одиночество, выбрал тишину и боль — всё это рушилось на глазах. Ради чего, если в итоге Мэтт всё равно оказался здесь, против Киры? Ради чего тогда была их почти трехлетняя разлука, бесконечные бессонные ночи Мэлло, бесконечные попытки убедить себя, что он поступает правильно? Пальцы вцепились в волосы. Но это был выбор Мэтта. Это был его шаг. И теперь у Мэлло оставался один выход — держать его на расстоянии вытянутой руки. Дальше — не позволить. Он сам будет следить. Он сам лично проконтролирует, чтобы Мэтт не оказался ближе к эпицентру, чем позволено. Это его битва. И в неё Мэтт не должен погружаться с головой. Ближе к ночи, приехал Мэтт и вошёл в номер, не постучав. Мэлло с головой зарытый в бумаге о Кире, не поприветствовал парня, чувствуя горечь обиды, которую чувствовать не имел права. Мэтт подошёл ближе и кинул флешку, подобную той, которую Мэлло видел в день их встрече в клубе, на стол. — Кто это? — Мэтт пальцами в перчатках подцепил фотографию девушки, нет, девочки. — Сестра Ягами Лайта, — Мэлло не понял, зачем тот спросил, если и так, наверняка знал, но ответил.— Мы её похитим. И шантажом выманим Киру. Уголок рта Мэтта едва заметно скривился, а он через очки продолжал вглядываться в лицо Саю Ягами. Мэлло, с его феноменальной памятью, казалось фотка больше и не нужна. В голове без труда рисовались большие глаза и наивная улыбка обычной школьницы, едва ли старше четырнадцати. — Ты серьёзно? — Мэтт положил фото на стол. Его голос был тихим, холодным. — Похитить ребёнка? Мэлло не ответил. Он откинулся на спинку стула, вцепился в крест на шее, словно искал в нём поддержку. Его взгляд поднялся к потолку. — Это единственный способ вытащить Лайта, — наконец произнёс он. — Она его слабое место. Он поведётся. Нам нужен Кира. Мэтт не отступал, вызывая раздражение у Мэлло. — Да, нужен. Но не таким способом. Это… не то, Мэлло. Она ведь ни при чём. Он перевел глаза на парня стоявшего перед ним, смотря на него как на что-то необычное. — Ни при чём? Да у нас тут все ни при чём, а Эл мёртв. Он тоже ни при чём? Мы просто будем сидеть и ждать, и может Кира сам сдохнет от скуки, когда половину человечества перебьет? Мэтт отступил на шаг, провёл рукой по волосам. — Ладно, — бросил он. — Чёрт с тобой. Я в деле. Глаза Мэлло чуть дрогнули, но он ничего не сказал. Только вновь взял фото, глядя на лицо девчонки, как на кусок плана, не более. В любом случае, у него не было выбора. — Мне нужны схемы здания ее школы, точный маршрут, по которому она едет домой, расписание занятий. Чем скорее, тем лучше. Чужая правая рука вывела на куске бумаги ровный двоичный код. Мэтт был левшой, по крайней мере, по воспоминаниям. — Я отправлю по своему каналу, как закончу. Это код доступа. Как выучишь — сожги. — Подожди. — Мэлло остановил его, не поднимая глаз от стола. — Сможешь работать отсюда, если я отдам тебе свой ноутбук? Мэтт немного удивился, потом задумчиво пожал плечами: — Ну, наверное, да. А зачем? — Так будет эффективнее, — просто ответил Мэлло и, будто между прочим, добавил: — Ты же не торопишься? Мэтт хмыкнул, достал сигарету, закурил прямо в комнате, не спрашивая. — Да нет. Мэлло наконец оторвался от бумаг, медленно выдохнул, ощущая, как вязкая, почти липкая волна облегчения прошлась по груди. Мысль о том, что где-то там его ждёт эта Кими казалась мерзкой. И, возможно, в том, что он эгоистично, по-собственнически держит Мэтта рядом, не было ничего достойного. Но ему было плевать. Мэтт расположился на соседнем кресле с ноутбуков на коленях, а Мэлло продолжил корпеть над бумагами. Каждый пункт — до последней мелкой детали: маршрут похищения, пути отхода, график патрулирования, даже вероятность появления случайных свидетелей. Всё. Он перепроверял каждый элемент, стирал, переделывал, снова переписывал — и так часами, не отрываясь. Если бы можно было, он бы лично контролировал траекторию полёта каждой пылинки на месте операции. Мэлло, разрабатывая свои планы, в первую очередь опирается на теорию вероятностей и комбинаторику: он методично выстраивает дерево возможных исходов, просчитывая каждую ветку, оценивая шансы на успех, провал или отклонение от задуманного, и, шаг за шагом, исключает те траектории, где риск превышает допустимое. Он никогда не полагается на удачу — только на хладнокровный расчёт, структурный анализ и логику, которую в детстве впитал вместе с шахматными партиями и задачами из учебников для студентов. Его цель — найти ту единственную комбинацию шагов, где вероятность успеха стремится к девяноста процентам, даже если для этого потребуется вывернуть реальность наизнанку или поставить на кон всё, включая собственную жизнь. Мэтт сидел, закинув одну ногу на другую, уже с карманной приставкой в руках. Пальцы методично нажимали кнопки, на экране мелькали пиксельные взрывы, которые отражались в его очках. Время от времени он отвлекался — по запросу Мэлло вбивал что-то в компьютер, вытаскивал схемы зданий, аварийные выходы, карты улиц. Потом снова возвращался к своей игре, будто всё происходящее здесь — фоном. Время тянулось липкой лентой. За окном, сквозь тёмные, неплотно задернутые шторы, медленно пробивался первый холодный свет рассвета. Сначала тонкой полоской у пола, потом всё шире, расползаясь по комнате, выхватывая из хаоса бумаги, оружие и пустые упаковки шоколада. Мир за стеклом начинал оживать, но внутри номера время будто застыло. Было почти пять утра, когда Мэлло, наконец, отлепил глаза от стола. Они горели воспалённым цветом — слишком много работы, слишком мало сна. Он откинулся на спинку стула, зажмурился, и только тогда тело напомнило о себе. Всё ломило: шею, плечи, спину, даже пальцы будто кто-то прокручивал через мясорубку. Он выдохнул сквозь зубы, коротко, зло. Хотелось просто рухнуть на кровать и провалиться в забытьё хотя бы на пару часов. Мэлло перевёл взгляд на Мэтта. Тот всё так же сидел в кресле, сосредоточенный на приставке, спокойно гоняя своих пиксельных монстров. Ни намёка на усталость: ни заторможенных движений, ни зевоты, ни этой звериной усталости, которая давила самого Мэлло. Мэтт выглядел так, будто у него в венах вместо крови кофеин и ещё пара энергетиков. Мэлло чуть нахмурился, но ни словом, ни жестом не выдал удивления. Только фыркнул про себя. Ну, конечно. Как же иначе. Этот гад всегда жил будто на другом ритме, в какой-то своей параллельной реальности, где сон и усталость были факультативными. Он потянулся за плиткой шоколада, слабо усмехнувшись: — Задрот. — пробормотал он почти беззлобно, так тихо, что сам едва услышал. И снова опустился в кресло, на этот раз не к плану — к себе. План был готов. Теперь оставалось только ждать. Он зевнул, громче чем сам ожидал. — Тебе нужен сон, Мэлло, — неразборчиво сказал Мэтт из-за сигареты между губ, у которой на кончике скопилось очень много пепла. Мэлло не ответил, но прекрасно осознавал, что его организм на пределе. Мысли путались, тело отказывалось повиноваться, а застрявший где-то в груди злой холод натягивал нервы до звона. Но несмотря на всю эту безнадёжную усталость, Мэлло не мог решиться лечь. Взгляд снова скользнул в сторону — Мэтт сидел, его движения были знакомо вялыми, но точными, и всё же Мэлло не мог избавиться от чувства, что между ними пролегла невидимая, но осязаемая трещина, выросшая за все эти годы молчания. Мэтт тогда и Мэтт сейчас — были ли это один и тот же человек? И сам Мэлло — был ли он теперь тем самым мальчишкой с приюта? Наверняка нет. Он знал, что Мэтт никуда не собирается уходить. Видел это: по сутулой спине, по тому, как тот устроился в кресле, как небрежно скинул ботинки и перчатки. И всё же Мэлло тянул время, сидел с прямой спиной, словно ожидал удара, которого на самом деле никто не собирался наносить. Мэтт вдруг шумно выдохнул сквозь зубы, демонстративно отбросил сигарету в пепельницу и резко поднялся. — Заебал, Мэлло, — с раздражением бросил он, подходя к кровати и, даже не спрашивая, шлёпнулся всем телом на матрас, подняв облако пыли. — Спи, не спи — мне вообще похуй. Я вот спать собираюсь. Сам разбирайся со своими тараканами. Он даже не удосужился раздеться, просто потянул на себя одеяло и закрыл глаза, отвернувшись. Мэлло остался сидеть, оглушённый не столько наглостью, сколько той странной, обыденной естественностью, с которой Мэтт ввалился в его личное пространство. Он моргнул раз, другой, чувствуя, как где-то внутри пробует шевельнуться что-то похожее на привычную ярость за неряшливость— но та застряла где-то на полпути, задавленная чудовищной усталостью. И всё-таки разум, затуманенный бессонными ночами, всё ещё работал. Он понимал: в том, как Мэтт внаглую развалился на его кровати был какой-то неуловимый жест доверия — он не боялся лечь рядом, не ждал ножа в спину. Мэлло нехотя снял куртку, бросил её рядом на стул и, сдержавшись от порыва развернуться и уйти, тяжело опустился на кровать. Прислушался. Ровное дыхание рядом — чуть слышное, настоящее. Родное. Он лег на другую сторону кровати, благо та была очень широкой, сложил руки на груди, и скрестил ноги, принимая максимально закрытую позу. Но видимо Мэтт растолковал его положение иначе, и сквозь сон Мэлло ощутил, как его накрыли одеялом тоже. На затворках уходящего в сон сознания парень сделал себе пометку — обязательно сменить постельное белье завтра. Но проснулся он резко, и первое, что он ощутил — это чужое тепло. Он открыл глаза, и мир перед ним оказался странно неправильным: не потолок, не свет окна, не обшарпанная стена — а чужая шея, чуть склонённая в сторону. Мэлло замер, не сразу понимая, что именно происходит. Его правая рука покоилась на чужой груди, а лицом он устроился в мягкой ямке между ключицей и шеей. Кожа там была тонкая — настолько, что если приглядеться, можно было различить синие прожилки вен, едва заметные под молочной полупрозрачной кожей. И от этого человека исходил запах, настолько плотный и обволакивающий, что у Мэлло на мгновение закружилась голова. Он втянул носом воздух прежде, чем успел себя одёрнуть. Запах — всё тот же, до боли знакомый: резковатый, пропитанный сигаретным дымом, с лёгкой дегтярной нотой шампуня, в котором угадывались терпкие, неяркие ароматы дешёвого мыла. Где-то в этом букете, почти выветрившийся, виток одеколона — грубого, и брошенного на шею наспех. А под всем этим — что-то тёплое, трудноописуемое, неуловимо родное. Мэлло сжал пальцы, сам не зная, чего ему хочется больше — оттолкнуться или замереть, чтобы продлить это странное, тёплое мгновение. Он медленно поднял взгляд, стараясь понять: спит ли Мэтт? Потому что иначе это всё превращалось в какой-то идиотский, совершенно неприемлемый фарс. Поза Мэтта ощущалась автономно: одна рука валялась где-то у него на груди, вторая под головой. Ни намёка на намеренное приближение. И поэтому двигаться было еще страшнее. Мэлло медленно, почти незаметно попытался поднять голову и столкнулся взглядом с серыми глазами. Мэтт смотрел прямо на него — без гоглов, в рассеянном свете утра. Мэлло впервые за долгое время видел его глаза так ясно: они потеряли свой голубоватый отлив, который был в детстве, приняв почти один цвет с дымом сигарет Мэтта. Мэлло резко втянул воздух сквозь зубы, удивлённый не только тем, что Мэтт бодрствовал, но и тем, что тот не спихнул его с себя, хотя это было бы правильно. — Сколько времени? — спросил Мэлло, спокойно, но чувствуя, как в затылке начинает натужно стучать кровь. — Около одиннадцати, — хрипло отозвался Мэтт, его голос был сиплым ото сна. — Когда проснулся? — Мэлло заставил себя задать следующий вопрос, хотя собственное сердце уже билось где-то в горле. — Полчаса назад, — лениво ответил Мэтт, даже не пытаясь шевельнуться. Парень поджал губы, чувствуя, как по всему телу пробегает неприятная, колкая волна стыда. Он сжал кулаки в простынях, отодвинулся, желая провалиться сквозь землю. Он. Сам. Полез. Сам уткнулся в шею другому парню, обнял его во сне. Мэлло яростно зажмурился. Чужая мужская кожа под щекой, тепло под ладонью — всё это было слишком неправильным. Как он вообще мог так вырубиться? Как это могло произойти? Со всей злостью на самого себя он рывком поднялся с кровати, сгрёб с пола куртку, чуть не сбив ею лампу, и резко повернулся к Мэтту, который лениво зажигал сигарету прямо в кровати. — Чего ты меня не спихнул, ёбаный в рот? — зло бросил Мэлло. — Ты чё, пидор? Мэтт выпустил дым к потолку, даже не взглянув на него. — Лень было, — вяло, но с усмешкой ответил он. — Да и кто тут пидор-то, а? Он зевнул, как будто вся сцена его смертельно утомляла, и снова затянулся, наблюдая за тем, как Мэлло мечется по комнате. Парень стоял, сжав кулаки в карманах куртки, не зная, что делать с собой и с той глупой волной унижения, которая никак не хотела отступать. Тишина повисла между ними — глухая, тягучая, пропитанная табачным дымом и невыраженными эмоциями. Мэлло нервно поправил куртку на плече, чувствуя, как его колотит не столько от холода, сколько от бессилия. — Чё стоишь как истукан? — протянул Мэтт, щурясь сквозь дым. — Че-то ты такой нервный, иди сюда обниму, раз начали. У него в висках стукнуло, как молотом. Он дёрнулся к нему с таким лицом, что в ином случае Мэтт, наверное, поднял бы руки в жесте капитуляции. Но сейчас он лишь ухмыльнулся в уголках губ, не убирая сигарету. Он в выигрышной позиции в данной момент. — Заткнись, Мэтт, — процедил Мэлло сквозь зубы, чувствуя, как вспыхивает сильнее где-то в животе отвратительная, жгучая смесь стыда и злости. — Ой-ой, страшно-то как, — протянул Мэтт, вытряхивая пепел на край пепельницы очень небрежно, и поднял на Мэлло взгляд — прямой, тяжёлый взгляд без привычной защиты очков. — Ты с хуйни завелся, держу в курсе. Спи ты где хочешь, хоть на мне, хоть подо мной. Мне похуй. Каждое слово Мэтта било по нервам, но в то же время в этих словах было что-то странно освобождающее. Он отвёл глаза, чувствуя, как под кожей вспыхивает неприятный жар. Куртка казалась слишком тяжёлой, воздух — слишком густым, мысли — слишком запутанными. Мэтт, без очков, смотрел на него так, как будто видел насквозь. Мэлло тяжело выдохнул, скинул куртку обратно на пол и рухнул в кресло рядом с кроватью, стиснув виски пальцами. — Ты мудак, Мэтт, — буркнул он беззлобно, уставившись в пол. — Знаю, — с ленивым удовлетворением ответил тот. — Ты тоже не сахар. В комнате снова повисла тишина, на этот раз — чуть легче. Мэтт встал, потянувшись без спешки, как делают те, кто слишком много и сладко спал. Полосатая кофта задралась, обнажая бледную кожу, чёткие дуги тазовых костей, полосу пресса и невольно открытый низ живота. Мэлло в ответ на это упрямо отвернулся, сжав зубы так крепко, что заныла челюсть. Он демонстративно подошёл к столу, где валялась недоеденная плитка шоколада, подцепил её пальцами и, словно вымещая злость, откусил крупный, почти агрессивный кусок, чувствуя, как сладкий привкус растекается по нёбу, разбавляя раздражение. Мэтт прошёл мимо, к зеркалу на стене. Остановился, в упор разглядывая своё отражение. Его брови нахмурились; в глазах скользнуло что-то вроде недовольства. Мэлло, жуя шоколад, злобно косился на него через отражение, но Мэтт, как обычно, притворился, что ничего не замечает. — Блядь, — пробурчал он наконец, проведя ладонью по щетине на подбородке. — Я как ёбаный бомж выгляжу. Надо бы побриться. И помыться. Мэлло, не удостоив его ни словом, отмахнулся в сторону ванной коротким, резким жестом — разбирайся сам, если надо. Он вновь опустился в кресло, рядом с разбросанными листами плана, но руки его двигались механически. Страницы шуршали под пальцами, мысли разлетались в стороны, а взгляд всё никак не мог сфокусироваться на тексте. Мэтт ушёл в душ, оставив за собой легкий запах табака, дешёвого одеколона и чего-то слишком родного, чтобы Мэлло мог это спокойно вынести. Пятнадцать минут — смехотворный отрезок времени, — но для Мэлло они прошли как две: он так и не прочитал ни строки, только бездумно перелистывал бумагу, ощущая в желудке ту самую липкую тяжесть неловкости. Когда Мэтт вернулся, он выглядел свежее — насквозь мокрые волосы, блестящие пряди прилипли к вискам и шее. Он плюхнулся на диван рядом с креслом, из-за чего Мэлло инстинктивно чуть напрягся. Мэтт откинулся на спинку, прикрыл глаза, помолчал пару секунд, потом вдруг заговорил первым, голосом чуть тише обычного, без той привычной ленивой дерзости: — Сколько призраков в комнате, Мэлло? Сердце сделало кульбит. «Нам бы поговорить» — это то, что Мэтт имел ввиду. Между ними столько недосказанного, что это уже казалось правильным. И тот факт, что это предложение выдвинул Мэтт, означало только одно — для него это точка кипения. Мэлло, которому хотелось как минимум сделать вид, что ему это безразлично, с нарочитой ленцой отложил бумаги на стол. Он скрестил руки на груди, вскинул бровь, глядя на Мэтта исподлобья. — Два. В комнате снова стало слишком тихо. Где-то за окном шумел ветер, с улицы доносились слабые звуки машин, но здесь, между ними, натягивалась другая тишина — неуловимая, тревожная. Тишина тех, кто слишком многое не договорил вовремя. Мэтт молчал какое-то время, уткнув взгляд куда-то в пространство между ними, словно собирался с мыслями. Когда он наконец заговорил, голос был тихим, хриплым, будто чужой: — Когда ты тогда ушёл. — он замялся, качнул головой, будто пытался стряхнуть с языка что-то горькое, — я считал тебя предателем. Он коротко усмехнулся — без смеха, даже почти зло. — Но мне не было похуй, Мэлл. Мне было пиздец как хуёво. Слова повисли между ними, тяжелые, как свинцовые гири. Мэлло сидел, сжав губы в тонкую линию, и не отводил взгляда, хотя в груди что-то медленно сползало в живот, оставляя после себя пустоту. Он знает, что было хуёво Мэтту. По-крайней мере, точно догадывался. Но когда это признает и сам Мэтт, чувство вины Мэлло давило ощутимо на плечи. Мэтт, казалось, подбирал слова с осторожностью, как будто боялся расплескать хрупкое, уязвимое равновесие, которое между ними только начало складываться. Он сел на край дивана напротив, чуть наклонившись вперёд, как будто хотел быть ближе. — Я всё это время… — начал он, снова на секунду запнувшись, — учился. Работал. Я взламывал сервера, отмывал деньги, стягивал информацию. Обчистил пару очень крупных ублюдков — до сих пор жду, когда меня объявят в международный розыск, если честно. Он усмехнулся, почти по-настоящему, но глаза оставались серьёзными. — У меня есть машина. Деньги. Ружьё, кстати, тоже есть — ты видел. Я готовился, Мэлл. Потому что знал, что однажды мы пересечемся. Не знал только, что так неожиданно. Мэтт заглянув ему в глаза и сказал уже тише, почти на выдохе: — Я не балласт, Мэлл. Больше нет. Слова вошли в Мэлло, как заноза под ноготь. Он медленно отвёл взгляд, сжал губы, морщась, словно от физической боли. Плечи его дрогнули, будто под тяжестью чего-то, что он давно пытался нести один. — Ты никогда им не был, — глухо сказал он, отворачиваясь. Голос предательски сорвался в конце фразы, и он быстро сжал зубы, чтобы не выдать больше. Мэтт вскинул голову — не для того, чтобы победить, не для того, чтобы уколоть, — но чтобы быть услышанным. Чтобы наконец, быть увиденным. — Тогда смотри на меня как на равного, — твёрдо сказал он. — Я сам выбрал быть в этом. В деле Киры. Я знаю, куда лезу. Я не твой чемодан без ручки. Я — партнёр. И это моё решение. Мэлло долго молчал. В комнате звенела та самая, пугающая тишина — но теперь она не давила, а как будто ждала. Он всё ещё смотрел в сторону, сжав кулаки на подлокотниках кресла, и только спустя долгое, мучительное мгновение произнёс: — Ты можешь умереть, Мэтт. — Ты тоже, — спокойно, даже почти мягко, ответил тот. Мэлло наконец посмотрел на него. Его глаза были полны какой-то горькой, неизбежной правды. Он качнул головой, как человек, который заранее знает — эта игра проиграна, даже если он в неё ещё не сыграл. Он сглотнул, медленно, будто с трудом, и выдохнул: — Именно поэтому мне страшно. Мэтт резко повёл челюстью в сторону — нервный, почти хищный жест, в котором смешались раздражение и усталость. Он снова посмотрел на Мэлло, теперь уже жёстко, без намёка на прежнюю мягкость. — Вот, — выдохнул он, — ты всё ещё видишь во мне мелкого пацана, за которого нужно чувствовать ответственность. Я взрослый человек, Мэлло! И я принял это решение сам. Он говорил чётко, отчеканивая каждое слово, будто боялся, что в противном случае Мэлло снова всё пропустит мимо. — Да. Ты прав, — коротко сказал он, неожиданно спокойно, даже почти отстранённо. Затем встал, взял с подлокотника кожаную куртку, бросил на плечи небрежным движением и направился к двери. Он не посмотрел на Мэтта. Не сказал ни слова о том, что эта тема — не единственное, что между ними требовало обсуждения. Не уточнил, что он чувствует, и не спросил, чего на самом деле хочет Мэтт, после всех этих лет. Просто взял и вышел, захлопнув за собой дверь чуть громче, чем нужно было. Не в гневе — в бессилии. Мэлло ушёл потому, что иначе не мог. Не потому что хотел хлопнуть дверью — в нём уже давно не осталось этой подростковой вспыльчивости, когда всё вокруг рушится от одного резкого движения. Он ушёл потому, что почувствовал, как начинает терять контроль. А контроль — единственное, что у него всегда было, даже тогда, когда не было ничего: ни дома, ни поддержки, ни гарантий, что он доживёт до следующей недели. Слова Мэтта задели, потому что были правдой. Горькой, обнажённой, той, которую он и сам знал, но не хотел признавать — ни вслух, ни себе. Потому что в глазах Мэтта уже давно не было мальчишки. Потому что теперь там был взрослый человек, умеющий не только выживать, но и выбирать. И Мэлло не знал, как с этим быть. Он ушёл, потому что если бы остался — начал бы говорить. А если бы начал говорить, всё сорвалось бы. Из него вырвались бы не стратегии, не холодный анализ, не планы по Кире — а что-то слишком личное и неправильное. Что-то, что годами гнило под кожей. Вина, страх, привязанность, — всё, что он прятал под боевым блеском и бравадой. Он ушёл, потому что не мог позволить себе слабость. Особенно перед тем, кто был ему дороже, чем он сам хотел признать. Мэлло не знал, что делать в мире, где он не держит всё под контролем. Вот почему он ушёл. Холод срывался с крыш, тянул по воротнику куртки, забивался в рукава. Он выругался, сунув руки в карманы — в одном шоколад, в другом сигареты. По улице Мэлло шел неохотно. Планы ждали, а он — почти на финальном этапе. Всего неделя, и сестра Киры окажется в его руках. Всё было просчитано. Он почти дошёл до машины, когда сзади что-то щёлкнуло, и в следующее мгновение его вывернули, прижали лицом к капоту. Сердце сразу вбилось о рёбра, но он знал — не убийцы. Не свои. И не чужие. Эти были кем-то посередине. Его рванули назад, вывернули руки и надели наручники. Он пытался дернуться, но не получилось. — Да вы охуели! — процедил Мэлло сквозь зубы, но сопротивляться не стал. В багажнике он оказался быстро, с мешком на голове и кляпом во рту. Его выволокли в каком-то офисе — белые стены, тишина, свет, звенящий в висках. Мэлло плевался и яростно дергался, пока мешок не стянули с головы. Перед ним стоял агент. Без выражения на лице. Он просто включил экран. На нём была в знакомом, готичном стиле буква «N». Прямой эфир. — Мэлло, здравствуй. Не думал, что ты будешь рад видеть меня. Потому и не стал звать лично. Надеюсь, мои люди доставили тебя аккуратно. — Вполне, — прошипел Мэлло в ответ на иронию. Его глаза метали молнии. — Эй, уроды, отпустите вы уже! Агент подошёл и снял наручники. Мэлло с ненавистью потёр запястья и уставился в экран. — Мне нужно, чтобы ты знал, — Ниа не тянул. — Лайт Ягами стал опаснее. По некоторым данным, он способен убивать, даже не зная имени. Возможно, достаточно взгляда. Будь осторожен. Мэлло промолчал. Внутри всё сжалось. — Подтверждений нет, — продолжил Ниа, — но ты должен учитывать эту вероятность. Мэлло резко встал, задвинул стул, будто хотел пробить пол его ножками. — Закончил? — прорычал он. Ниа за ту сторону экрана спокойно продолжил, не отвечая на агрессию парня. — Да. Надеюсь, ты не совершишь глупостей слишком быстро, Мэлло. Мэлло уже шел к выходу, не отвечая. На полпути к двери раздался спокойный, будто невзначай брошенный вопрос: — Ах да… Как дела у Мэтта? Шаг сбился, но он не повернул голову, предпочитая проигнорировать. Когда Мэлло вышел на улицу, вечер уже падал серыми клочьями на город. Ветер драл лица, срывал кепки и бросал на тротуар остатки чужих разговоров. Он шёл быстро, почти бегом, будто хотел оставить позади этот офис, Ниа, его скользкий голос и особенно — последнее сказанное. «Как дела у Мэтта?» Эта фраза въелась под кожу, как ядовитая игла. Мэлло зажимал кулаки в карманах, чувствовал, как ногти впиваются в ладони. Что он хотел этим сказать? Просто задеть? Или знал что они работают вместе? Если знал, то откуда? Или просто проверял? Он попытался вытеснить Ниа из головы — точно так же, как всегда вытеснял всё, что причиняло дискомфорт. Только на этот раз не вышло. Мысли, как назло, возвращались. Мэлло на автопилоте добрался до своей комнаты в отеле, скинул пальто на пол, кинул ботинки в стену. Для него не было удивительным, что Мэтта не было уже. Он сел на кровать, уперся локтями в колени и тяжело дышал, как после бега. Сигарета дымилась в пальцах, шоколад таял в кармане. Но внутри было так пусто и холодно, что даже злость не грела. Он снова и снова прокручивал в голове — выражение лица Мэтта, его слова. Он выудил из кармана телефон. Долго смотрел на экран, словно тот мог ему посоветовать, что делать. Потом быстро набрал короткое сообщение: Ты где Отправив, он швырнул телефон на кровать и тут же закурил вторую сигарету подряд. Ответа не было и минуты тянулись как часы. Он сидел на краю кровати, вцепившись руками в колени, и смотрел в окно, в мрак вечернего города, где, казалось, каждый светящийся огонёк мог быть началом новой ошибки. Телефон тонко завибрировал, а Мэлло, вопреки злости, схватил его почти сразу. На экране — короткий ответ от Мэтта: Че надо? Мэлло вжал пальцы в корпус телефона так сильно, что тот хрустнул пластиком. Он хотел написать что-то. Что угодно. Хоть «придурок», хоть «жду тебя» — но это все было не к месту. Парень сидел на краю кровати, чувствуя, как в груди с каждой секундой разрастается то самое чувство, которое он всегда пытался заглушить — неуверенность. Сигарета давно догорела, оставив горький вкус на языке, а сообщение от Мэтта, короткое, колючее, будто написанное сквозь стиснутые зубы, не давало покоя. Ему оставалось одно — действовать, раз уж он сам тот разговор прервал — то ему и продолжать. Он поднялся, медленно, словно скидывая с плеч какую-то невидимую броню. Провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с него ту маску отстранённости, которую так тщательно удерживал. Затем взял телефон и набрал только одно: Сейчас буду. Он не знал, что скажет. Не знал, получится ли вообще что-то сказать. Но Мэлло не мог сидеть. Он взял ключи, схватил куртку, даже не проверяя, что там внутри — и вышел. Никакой стратегии, никаких планов. Он знал только одно: он должен увидеть Мэтта. Должен спросить, что за хрень у того с Ниа, хоть и рациональными крошками разума он понимал, что вероятно альбинос просто провоцировал Мэлло, но он обязан был убедиться в этом. Мэлло завел машину, выехал на пустую дорогу, не обращая внимания на ночную стужу. Холод по-прежнему пронизывал его до костей, но это было в самую точку — так он чувствовал, как он должен. Тело снова стало холодным. Трудно было думать, когда впереди мелькали только мысли о том, что было — и то, что могло быть. Когда он был у двери, по его спине прошло чувство, что ему уже не хватало ни слов, ни сил даже чтобы постучать. Мэлло выбрал другое — он сразу вошёл. Квартира встретила его пустотой и сквозняком с открытого окна. Было странно, потому что в прошлый его визит пахло выпечкой и в доме было душновато. Мэтт сидел на диване в гостиной, курил, и взгляд его был скрыт за очками. Что-то не сходилось. Глаза быстро отсканировали помещение и мозг выдал результат. — А что, Кими уехала? — тихо спросил Мэлло, хотя ответ уже почти прочитал в пустоте этой квартиры. Мэтт кивнул не сразу, будто задержался на затяжке, а может — просто не очень хотел отвечать. — Угу. Мэлло молча прошёл дальше и сел рядом, не глядя на него. На экране телевизора его персонаж дрался с кем-то в полутёмной арене, мерцая цифровыми вспышками. Глаза Мэлло сами прилипли к изображению — не из интереса, а скорее потому, что легче было смотреть туда, чем пытаться найти правильный ракурс для диалога. — Надолго? — спросил он, всё так же не отрывая взгляда от экрана. — Думаю, навсегда, — просто ответил Мэтт. Слово повисло в воздухе, как глухой удар по воде. — Вы расстались? — уточнил Мэлло. Мэтт снова кивнул. Его персонаж с особой жестокостью избивал противника какими-то ухищренными комбинациями ударов. Тихо, почти незаметно для самого себя, Мэлло почувствовал, как в груди начинает разливаться удовлетворение — тёплое, подлое, эгоистичное. Такое, которое нельзя было показать. Но и отрицать — невозможно. Он сглотнул, повернул голову чуть в сторону, чтобы не проколоться выражением лица, даже если Мэтт был повернут к экрану. — Жаль, — сказал он, слишком спокойно. Хотя ни один нерв в нём не дрогнул от сожаления. Мэтт выглядел ещё более отчуждённым, чем обычно — как будто с каждым выдохом отодвигался всё дальше, будто выстраивал между собой и реальностью стены, слой за слоем. Свет от видеоигры вспыхивал и гас на его лице, делая его призрачным, безжизненным. В этом свете его кожа казалась серой, неестественной, как у восковой фигуры, а отражение в оранжевых линзах очков скрывало взгляд, еще больше обезличивая Мэтта. Челюсть у него была сжата, плечи напряжены, но это была не злость — это была оборона. Он не просто молчал — он уходил в себя. Присутствие Мэлло ощущалось в комнате давяще, и Мэтт будто бы старался отгородиться от него даже собственным телом — позой, углом, в который уткнулся, руками, которыми держал контроллер как оружие. И Мэлло это читал. — Ничего не скажешь? — спросил он, пытаясь скрыть, как неуютно ему самому стало. Мэтт, не отрывая взгляда, ответил холодно: — Что я должен сказать? Мэлло раздражённо выдохнул, хотелось залезть в эту бесячую скорлупу и вытянуть его оттуда побыстрее. — Было бы славно, если бы хотя бы что-то. Мэтт пожал плечами, видимо, не считая его достойным своих слов. — Что, ждёшь, что я тебе буду весь день оправдываться? — вскипел Мэлло, и сам себе закусил язык. Какого черта он ведет себя как мудак, даже когда хочет все исправить? Особенно когда хочет все исправить. — Не надо. Ты сам знаешь, что ты сделал. И ты мне ничего не обязан. Как и я тебе. Тон Мэтта был безжалостным и тихим, но не агрессивным. Он не стремился разжигать ссору. Мэтт просто не видел смысла возвращаться к старому разговору. — В каких ты отношениях с Ниа? — выпалил Мэлло, пытаясь еще раз расшевелить парня. Мэтт наконец повернулся, но ответил с усталостью: — Тебя ебет? И вот тут Мэлло почувствовал, как его сердце начинает сжиматься. Он хотел сказать что-то ещё, но понял, что не может. Хотелось огрызнуться, повысить голос, переспросить, покрыть матом Мэтта, но смотря на него, невозможно было сказать что-то. Окончательно поняв, что диалога не будет, Мэлло молча покинул комнату. Заведя машину, он поехал сразу в клуб, не отдавая отчета самому себе, забыв про Киру, про конспирацию, про план, про то что он сам вообще не фанат подобных мест. В шумном помещении глаза сразу схватили сумбурные огни, пронзающие темноту, и бешеный ритм музыки. Он никогда не позволял себе быть в таком состоянии — всегда контролировал. Но сегодня все идет не как обычно. Тот разговор с Мэттом, всё, что было между ними, что он сам себе не мог признать — всё это бурлило внутри. Он подошёл к бару, не раздумывая. Заказал крепкий алкоголь, и сразу одним за другим бокал пропадал у него во рту. Первые несколько рюмок не изменили ничего, но как только алкоголь начал пробуждать в нём тупое наслаждение, мир вокруг стал менее резким. Звуки клубной музыки, вибрации, пульсирующие огни — всё это теряло свою агрессивную силу. Он мог забыться и отпустить. Пьянящая лёгкость начала заполнять его тело. Ступни стали невесомыми, дыхание — не таким напряжённым. К нему подошла девушка — она явно почувствовала его одинокость и попыталась сблизиться, прилипнув к нему, как пьявка, которая не отпускает. Мэлло окинул ее поплывшим взглядом, и он не чувствовал ничего, кроме желания доказать себе, что он не такой. Что у него всё в порядке, что он нормальный. Он ведь все понимает. У Мэлло никогда не было проблем с интеллектом и критическим мышлением. То, что Мэлло испытывал к Мэтту, было больше чем дружеская, братская привязанность. Это было больное влечение. Мэлло мог быть с девушкой. Например, с этой или, в целом, с кем угодно, но не с мужчиной. И уж тем более, не с Мэттом. А она лезла все настойчивей, наглее. Ее руки обнимали Мэлло, гладили, губы что-то жарко шептали ему на ухо. Они вышли в ночную тень, где Мэлло уже не чувствовал ни холода, ни стыда, ни совести. Он следил за её движениями, её прикосновениями, но мысли всё равно возвращались к Мэтту. Он знал, что она ему не интересна, но делал вид, что всё в порядке. В её руках он не искал ни привязанности, ни любви. Он просто пытался убедить себя, что всё, что между ним и Мэттом, не важно. Мэлло не помнил, как они оказались в ее квартире. Всё затуманилось. Он знал, что было что-то, что он не должен был делать, но не мог остановиться. Влажный воздух, запах сладких духов, спальня, кровать, мятые простыни — всё это сливалось в какой-то хоровод. И тогда, в самом центре этого хаоса, он увидел его. Мэтт стоял у стены, молчаливый, с холодным, осуждающим взглядом. Его глаза, без очков, не уходили от Мэлло, они были внимательными, почти строгими, и Мэлло чувствовал, как они пронизывают его до самой глубины. Он не мог понять, был ли это реальный Мэтт или галлюцинации. Но тот взгляд — он был почти настоящим, реальным, и Мэлло снова почувствовал себя слабым, растерянным. Парень повернул голову к девушке, убедиться, видит ли она Мэтта, но образ парня уже испарился. Незнакомка начала что-то говорить, её тело было под ним, но всё было чужим, далеким. Мэлло целует ее шею, а перед глазами чужая бледная кожа, с просвечивающими синими венами. Вдыхает — цветочный сладкий аромат, а до мозга доходит другой запах, наполненный табаком и теплом. Поднимает глаза, тянется к пухлым, красным губам, а вместо них воображение рисует — сухие чужие губы. Мэтт был здесь, в этой комнате, в её месте, дурманил голову Мэлло. Мэлло встал и даже не удосужившись надеть одежду до конца, резко оторвался от неё, оставив её одну. Так дальше продолжаться не может. В след доносились крики, её оскорбления, плач, но было все равно. На улице было холодно, как всегда. Ночной воздух обрушивался на его лицо, как наказание. Он не знал, почему, но единственное, что он мог делать, — идти. Он шёл, словно по инерции, не осознавая даже, как его ноги приводят опять прямо к дому Мэтта. Все эти чувства, которые он пытался подавить, теперь просто не отпускали. Мэлло стучит в дверь. Сильный, резкий стук, в котором звучит отчаяние и тупая решимость. Ноги шатались от количества выпитого алкоголя. Мэтт открывает, стоя в дверном проёме, его губы искривлены в привычной гримасе недовольства, как будто он уже знал, что это Мэлло. Но увидя его, Мэтт теряется и не говорит ничего. Мэлло, будто не замечая этого, делает шаг вперёд, и с едва заметной ухмылкой прошмыгивает мимо него в квартиру. Он идёт, не сбавляя темпа, словно ничего не произошло. Его руки бессильно двигаются по воздуху, а взгляд затуманен, он почти теряет равновесие, но успевает направиться к дивану, где он грузно падает, закрывает глаза, словно пытаясь на мгновение забыться. Мэтт стоит в дверях, не понимая, что происходит. Он опускает голову, втягивает воздух через зубы, будто пытаясь собраться с мыслями. Он переводит взгляд на Мэлло, и его голос срывается на резкое, злое: — Ты что, ебанулся? Объясни, что, нахуй, ты вообще здесь делаешь? И какого хуя ты бухой приебываешь ко мне в четыре утра?! Мэтт стоит, его голос в конце срывается на тон выше, как будто надеясь, что хоть как-то получит ответа на эту чертову ситуацию. Но Мэлло не открывает глаз, не двигается. Не потому что ему нечего сказать, а потому что в голове мысли никак не хотели сложиться в единую картину. Вместо слов, Мэлло вдруг резко подскакивает с дивана и его движения быстрые, не грациозные. Он направляется к Мэтту, хватает его за кофту, и в этот момент время словно замедляется. Мэтт не успевает среагировать, когда Мэлло тянет его к себе, целуя — глубоко, грубо, словно пытаясь утолить жажду. Его руки охватывают голову Мэтта, фиксируя его, не давая вырваться, не давая ни малейшей возможности отстраниться. Целует не просто губами, а всем телом, поглощая его поцелуями, впиваясь в его кожу, то мягко касаясь, то резко вонзая зубы. Мэтт не успевает понять, что происходит, его разум окончательно теряется в этом вихре. Его тело напряжено, как если бы он оказался в самом центре шторма. Мэлло отстраняется и сразу его отшатывает от Мэтта на метр на ватных ногах. Губы Мэтта все ещё блестят от слюны Мэлло, он не может оторвать взгляд от него, не может понять, как всё это произошло, потерянно моргая. И не может видеть полной картины эмоций за этими проклятыми очками. Мэлло смотрит исподлобья, его грудь тяжело поднимается и опускается, лицо выражает нечто между голодом и отчаянием. Мэтт, всё ещё потрясённый, не дыша почти, на автопилоте сжимает кулак и даёт Мэлло в челюсть. Даже будучи пьянным Мэлло оценивает удар, как слабый. В прошлый раз Мэтт бил куда больнее. Но Мэлло пьяный и поэтому покачнулся назад и свалился обратно на диван. Мэтт молча развернулся, и когда уходил, выключил свет.