Ghost boys

Мэлло проснулся в полумраке комнаты с ощущением, что череп ему стянули обручем. Голова гудела, язык прилип к нёбу, а желудок крутило так, будто он выпил яд, а не виски на кануне. Он с трудом приподнялся на локтях, зарычав сквозь зубы от боли. — Блядь… — прохрипел он, оглядываясь. Диван. Квартира Мэтта. Дверь приоткрылась и на пороге стоял сам Мэтт: уже одетый, с кружкой кофе в одной руке и в привычной полосатой кофте. Глаза его все также скрыты очками. — Доброе утро, алкаш. — кинул он. Мэлло моргнул. Тон Мэтта было обычным — спокойным, даже ленивым. Никаких признаков катастрофы. — Пиздец. — простонал Мэлло, откидываясь обратно. — Какого хуя я тут забыл? Мэтт вскинул бровь и, почти на грани паники, спросил: — Ты не помнишь что вчера было? Мэлло поднял бровь в недоумении, посмотрел на Мэтта. Покопавшись в уголках памяти, он понял, что нет. — Последнее, что помню — как опустошал бар через улицу. А после хуй его знает, — честно признался парень, — А что? На минуту в комнате повисла тяжёлая пауза. Мэтт отпил большой глоток кофе. — Ничего. — слишком быстро ответил он и вышел с комнаты. Мэлло отодрал себя с дивана через минут десять, и хотя он и выглядел паршиво, его мозг уже начинал работать так, как надо. Он прошел на кухню, где Мэтт сидел прям на подоконнике, привычка оставшаяся с приюта. — Слушай, — начал он, опираясь плечом о стену. — Я вчера еще хотел рассказать. Недавно я виделся с Ниа. Он сказал, что Лайт стал опаснее. — он помолчал, а потом тон стал холодным и твёрдым. — Теперь он может убить, просто глядя на человека или что-то вроде того. Не знаю, правда это или нет, но надо просчитать все риски и учесть такую возможность. Мэтт кивнул, не поворачиваясь к нему. — И я подумал, что логично будет жить вместе, — Мэлло проговорил это так, сухо, обыденно. — Безопасность, удобство — вот это всё. Мэлло, не желая давать Мэтту время на раздумья, резко поддел его молчание, с вызовом подходя ближе: — Что, решил заднюю дать? Ты ведь хотел работать над Кирой, так что добро пожаловать! Эти слова, острые и едкие, заставили Мэтта наконец повернуться к нему. Он спрыгнул с подоконника, поставил кружку на стол и хищно ухмыльнулся. — Окей. Мэлло взял стакан и подошёл к раковине, наполнил его холодной водой из-под крана. Затем, опираясь на стол, осушил его до дна. — Мы будем жить, как я, — мотаясь от одного отеля к другому, если что. Мэтт пожал плечами, невозмутимо отреагировав на его слова, словно это было самое очевидное в мире. — Без проблем. Когда двигаем? Мэлло хлопнул его по плечу так, что отозвалось в рёбрах: — Прямо сейчас. Не задержав ни слова, он прошёл мимо Мэлло, направляясь собирать свои вещи. Уложив все что нужно, Мэтт переезжал с одной потрёпанной сумкой и большой коробкой с техникой. Всё его имущество в основном составляли три ноутбука, жёсткие диски, кабеля, пара пистолетов, кастет, сменная одежду и щётка с кружкой. Мэлло, наблюдая за этим, скривил губы. — Это всё? — А что, много? — Мэтт недоуменно повертел головой, оглядывая пожитки. — Я думал, у тебя хоть какая-то жизнь есть. — Жизнь в голове, — Мэтт постучал пальцем по виску. — Остальное — расходники. Мэлло хмыкнул, но внутри его слегка передёрнуло. Он сам жил так же — без привязки к вещам, без дома, без прошлого. Но видеть это в Мэтте было странно. По спине прошел холодок. Гостиничный номер Мэлло встретил их холодом. Студия в чёрно-серых тонах, без намёка на уют: кухонный угол с мини-холодильником и электроплитой, барная стойка, выполняющая роль стола, диван перед огромной плазмой, стеклянный кофейный стол. Спальня — просто широкая кровать, шкаф и балкон с видом на ночной город, которую он уступил Мэтту. — А ты? — Диван норм. — Ты вообще спишь на этом диване? — Мэтт бросил взгляд на узкую мебель, явно не предназначенное для удобного ночлега. — А тебе какая разница? — Мэлло огрызнулся, но тут же смягчился. — Не парься. Здесь удобно. Мэтт приподнял бровь, но не стал спорить. Он просто отнёс свои вещи в спальню, оставив на виду только ноутбук. Дело не ждет, работа возобновилась— слежка за Лайтом, анализ данных, расчёты новых возможных сценариев. Мэтт сидел на расстоянии вытянутой руки сгорбившись, пока Мэлло перерабатывал данные, которые Мэтт ему достал. — Ты передумал с Саю? — произнес он спокойно, не поднимая глаз. Мэлло прищурился. Он ощущал, как его плечи напрягаются, а внутреннее беспокойство становилось сильнее. — Не совсем. — ответил Мэлло, злость крылась в его голосе. Вспомнилось лицо Ниа, и его саркастическое «будь осторожен». — Я, очевидно, не собираюсь рисковать так глупо. Если Кира может убивать и взглядом, если его контроль над тетрадью так силён — он нас сделает в два счёта. Он откинулся на спинку дивана, как будто хотел сделать паузу, но быстро продолжил, не дав себе отдохнуть от мыслей. — Но вот если мы с ним сыграем по его правилам, но на наших условиях? Это другая игра. Я заберу Саю, и отдам её обратно только за тетрадь. Я не буду тратить время на бессмысленные разговоры. Он отдаст её, если захочет увидеть свою девочку живой. А я наконец-то лично разберусь, как эта тетрадь работает. Мэтт поднял голову от экрана ноутбука. Мэлло на самом деле было трудно считывать его эмоции, когда тот в очках. — А если он не отдаст её? — спокойно спросил Мэтт. — Тогда мы сделаем так, чтобы он сожрал свою гордость и сам отдал её нам. Если он думает, что будет диктовать мне, что я должен делать — он ошибается. Он уловил от Мэтта неоднозначный кивок. Они общались сухо, по делу, но Мэлло всё чаще ловил моменты, когда Мэтт будто замирал или слегка напрягался, когда Мэлло двигался. — Ты чего такой скованный? — спросил он наконец, когда Мэтт в очередной раз сжался в плечах. — Я не скованный. — Пиздишь. — А тебе-то какая нахуй разница? — Мэтт щёлкнул клавишей ноутбука, не глядя на него. Мэлло хотел рявкнуть что-то в ответ, но вдруг заметил, как Мэтт, сосредоточенно склонившись над экраном, закусил губу. И в этот момент его накрыло. Внезапно, как удар тока, перед глазами Мэлло вспыхнул тот момент — он видел себя, пьяного и отчаянного, сжимающего лицо Мэтта в дрожащих пальцах. Его губы, сухие и обветренные, грубо прижались к губам Мэтта в порыве, который нельзя было назвать ни нежностью, ни даже желанием — это было что-то яростное, животное, словно он пытался через этот поцелуй вырвать из себя какую-то давнюю боль. Он помнил вкус — горьковатый привкус кофе и сигарет, знакомый до мурашек, и то, как Мэтт замер, как его тело напряглось, как струна, готовая лопнуть. А потом — удар. Слабый, почти невнятный, смешной. Его кулак дрогнул в воздухе, едва коснувшись Мэлло, больше похожий на жест отчаяния, чем на настоящую злость. — Чёрт… — Мэлло резко побледнел, вскочил и, не объясняя ничего, вылетел из номера, оставив Мэтта с немым вопросом. Теперь понятно о чём тот спрашивал утром. Он выбежал на улицу, и холодный воздух ворвался в лёгкие, обжигая, как лезвие. Ватные ноги будто отказывались нести хозяина. Но Мэлло упрямо шёл, не видя дороги, не слыша ничего, кроме собственного учащённого дыхания и гула в висках. Он помнит. Он знает. И ничего не сказал. Почему? Из жалости? Из страха? Или потому что… Потому что ему всё равно? Мэлло сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Закусил губу, не зная куда себя деть от отчаяния. Он не хотел этого. Не хотел этого поцелуя, не хотел этой дрожи в пальцах, не хотел, чтобы Мэтт дергался от него так, будто он разбил что-то хрупкое и что-то очень, очень дорогое. Но больше всего он не хотел признавать, что это значит что-то. Что это не просто пьяный бред, не случайность. Что где-то глубоко, в самом тёмном углу его сознания, это было намеренно. И от этой мысли его вывернуло наизнанку. Мэлло тошнило возле какой-то мусорки на соседней улице, а сам он чувствовал себя хуево. Когда он вернулся, Мэтт сидел на том же месте, будто не двигался вовсе. Его пальцы замерли над клавиатурой, а на экране ноутбука мерцали строки кода, оставшиеся без внимания. — Где был? — спросил он ровно. Мэлло хотелось зарычать «Тебе-то какая разница?», но вместо этого выдавил: — Думал. — О чём? — О Лайте. Ложь. Мэтт медленно поднял очки на лоб и посмотрел в глаза Мэлло. В серости напротив была и боль, и обреченность, и усталость. Обоим стало ясно, что Мэлло врет. Он сел, чувствуя, как напряжение между ними сгущается, как смог. Он должен что-то сказать. Должен объяснить. Но вместо этого он молчал, потому что легче сделать вид, что ничего не было, чем признать, что это что-то изменило всё. Дни тянулись, плотные и невыносимые. Мэлло старался не смотреть на Мэтта дольше, чем требовала работа, избегал случайных прикосновений, даже их обычные перепалки теперь звучали фальшиво — будто оба играли роли, в которые уже не верили. Это был пьяный бред. Ничего больше. Он твердил себе это снова и снова, как мантру. Ты был пьян. Это была глупость. Но почему тогда каждый раз, когда Мэтт закусывал губу, сосредотачиваясь, или невольно касался его руки, передавая файлы, Мэлло чувствовал, как что-то сжимается у него в груди? Прекрати. Это ничего не значит. Он злился на себя. Злился на Мэтта. Злился на этот проклятый поцелуй. Но струна между ними должна была лопнуть, когда — вопрос времени. Мэтт говорил о планах: сводка, маршруты, смена укрытия — обычная логистика перед выездом. Речь шла про южный вход, потом — поворот, потом — — …если пойдём через задний двор, через северный блок…— и он замолчал. На полуслове. Прямо посреди фразы. Мэлло не успел среагировать. На долю секунды дыхание сбилось. Не хватило даже, чтобы заметно — просто пауза. Микрожест. Полумгновение в глазах. Этого оказалось достаточно. Мэтт посмотрел на него, почему-то, сегодня он снова без очков. — Ты ведь помнишь, — сказал он ровно. Не вопрос, не обвинение. Констатация. Мэлло не ответил сразу. Уперся взглядом в планшет. Проверил батарею. Стер пыль с экрана. Молчание зависло. — Я не тупой, Мэлло, — продолжил Мэтт так же бесстрастно. — Просто хотел понять, в этой комнате у нас один призрак или два. Мэтт встал у стены, опираясь плечом о холодный бетон. Сигарета догорала между пальцами. Мэлло дернулся. Сердце сжалось на полудоле удара. Но он держал лицо. — Один, — выдохнул он наконец. — Только один. Мэтт кивнул, будто чего-то ожидал — и теперь получил. — Хорошо. Пусть так. Он жестоко потушил сигарету об полную пепельницу на барной стойке: — Тогда я открою окна. Призраки, вроде, не любят сквозняки. И ушёл, не оборачиваясь. Мэлло остался один в комнате, и холод, казалось, проступил не через стены, а изнутри — как будто в грудной клетке треснула перегородка, и туда хлынул сквозняк. Он долго стоял неподвижно, вслушиваясь в звуки дома, в тишину, которую не заполняли ни шаги, ни шум клавиатуры. Только пустота, которая растягивалась, как проволока между рёбер. Он думал о том, как Мэтт смотрел сквозь него — как будто там, где раньше был человек, теперь осталась только функция, оболочка, исполняющая протокол. Не злоба, не обида — отсутствие, и именно оно оказалось невыносимым: тишина, где раньше был шум, пустота, где должен был быть взгляд, прямая спина, удаляющаяся по коридору, и ни одного движения, ни одного колебания, которое дало бы надежду на сомнение. Ночью Мэлло лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, будто надеялся, что трещины в штукатурке сложатся в ответ, в объяснение, в любой знак, что Мэтт всё ещё где-то рядом — не физически, а настоящим, полным собой. Но взгляд Мэтта не отпускал. Он был как слепящее послесвечение от взрыва — обжигающее, но не дающее тепла. И Мэлло вдруг понял, что всё это время они держались не потому, что были сильными, а потому что умели видеть друг друга сквозь любые стены. А теперь Мэтт перестал смотреть — и это оказалось хуже, чем поцелуй, хуже, чем вина, хуже, чем любой выстрел. Потому что равнодушие не лечится логикой. И призраки, даже при открытых окнах, остаются, если ты сам стал одним из них. Больше Мэлло не видел, чтобы тот ходил без очков. Мэлло методично пытался подавлять воспоминания, словно опытный оперативник. Он уничтожал компрометирующие улики, не давая ни малейшего шанса на восстановление. Он разделил всё на безличные элементы: алкогольное опьянение, адреналиновый всплеск после встречи с Ниа, провокационное поведение Мэтта. Все эти факты не имели значения в контексте, их нужно было исключить, убрать. Это не было что-то личное, это был просто отчёт о неудачной операции, которая не должна повториться. Но каждый раз, когда ночью перед его глазами всплывали образы — дрожь в пальцах, когда он схватил Мэтта за лицо, вкус кофе и табака на чужих губах, прерывистый вдох, вырвавшийся у парня, — он снова и снова включал холодный аналитический режим в аварийном порядке. Разделял воспоминания на тактильные показатели, длительность контакта — 3,7 секунды, вероятностные коэффициенты, погрешности, физиологические маркеры. Всё превращалось в нейтральные данные, словно разбор чужого провала, ничего больше. Стыд стал цифрами, а не эмоциями. Третий день. Мэлло ставит перед Мэттом чашку чёрного кофе, по привычке добавляя две ложки сахара — детали, которые он уже давно выучил наизусть. В этом простом жесте не было ничего лишнего. В его голосе не было ни напряжения, ни облегчения, когда он произнес: — Мое предложение. Первый пункт: инцидент не влияет на рабочие показатели. Второй: вопрос не подлежит обсуждению. Третий: перед совместными операциями — обязательная проверка на трезвость. Мэтт, не меняя выражения лица, спустил очки на глаза, как только Мэлло зашел в комнату. Он благодарно кивнул на кофе и сделал три медленных глотка, а после кивнул: — Принял. Добавляем пункт четвёртый: минимальная дистанция личного пространства — полтора метра. Мэлло лишь поднял бровь, ощущая, как в воздухе на мгновение возникло что-то неудобное, но он моментально проглотил это чувство и продолжил следовать намеченному плану. Он знал: все было под контролем. Всё было рассчитано. С этого момента они выработали чёткую и холодную систему взаимодействия. Все коммуникации строго через зашифрованный канал. Физические контакты сведены к минимуму. Совместная работа заменена асинхронной координацией. Идеальная рабочая машина, лишённая слабостей. Без места для эмоций. Прошло две недели, и их координация достигла рекордов. Оперативная слаженность — 97%, улучшение времени реакции — на 12%. Всё было идеально. Если бы не учтенные переменные. Иногда, когда Мэтт снимал очки и начинал потирать переносицу, как всегда, Мэлло чувствовал, как его взгляд непроизвольно скользит за каждым его движением, хоть и пытался не обращать внимания. Мэтт всегда так делал, когда уставал — просто привычка, которой они оба привыкли. Но именно в эти моменты Мэлло трудно было не заметить, как его пальцы медленно движутся по лицу, как их острые суставы чуть-чуть выгибаются, как его взгляд становится каким-то чуть более уставшим. Мэлло пытался не смотреть, не думать об этом, но его глаза, будто сами по себе, фиксировали каждую деталь. Он быстро переводил взгляд на монитор, внутренне повторяя: «Пункт второй протокола. Пункт второй. Пункт второй.» Это была не просто мантра, а сама суть, самая суть, которой он был обязан следовать. Это давало ему некую иллюзию контроля. Слова звучали как приказ, но каждый раз он ощущал, как они теряли силу. Чем больше он твердил их себе, тем яснее осознавал, что не сможет скрыть своих собственных чувств — их нельзя было просто стереть, как историю браузера. Тогда он поймал себя на том, что без всякого повода откладывает банку Мэттового энергетика на столе, как будто по привычке, и, конечно, точно знал, что он снова выберет Red Bull без сахара. Это было так просто — привычка. И ещё проще было распознать шесть вариаций нейтрального «хм», в котором скрывалось всё: от недовольства до легкого удивления. Мэлло не мог игнорировать это, не мог притвориться, что ему всё равно. Он был в ловушке своих собственных решений. Когда Мэтт выходил из номера и возвращался только под утро, ничего не объяснив, не рассказывая, где был, Мэлло ощущал странную пустоту. Неизвестность тянула его, но он знал, что не имел права спрашивать. Он не мог. И когда Мэтт, не замечая, начинал улыбаться своему телефону, видя что-то, что совершенно не касалось Мэлло, он не мог остановиться от того, чтобы следить за каждым его движением. Каждое его движение становилось для него отчаянно важным. Это была не привычка, не что-то, что мог бы игнорировать. Это был голод, который он сам вызвал в себе. Он тосковал, даже если этого не признавал. Это не было бы так болезненно, если бы он мог просто закрыть глаза и забыть. Но он не мог. Его разум был словно увязнувший в этой взаимной холодной игре, и теперь ему было трудно представить, что вообще когда-либо чувствовал что-то иначе. Мэтт был рядом, и этого было достаточно. Только этого. Он снова переключал взгляд, но даже не осознавал, когда стал тосковать по его присутствию, по тем моментам, когда Мэтт был рядом, даже если они почти не разговаривали. Он не мог учесть, что будет так тяжело — просто находиться в соседней комнате и не разговаривать, не смотреть в глаза. И каждое его движение становилось всё более важным, каждое действие — значимым. А это не было частью плана.