Одни [не]приятности

— …Но бывают девушки, с которыми следует вести себя иначе, — Рюсуй рассуждал так, точно никакого окаменения не было, и он с друзьями собрался не по-быстрому перекусить, а в самом деле засел в баре с десятком коктейлей на выбор. — Это как — иначе? — подал голос кто-то из собравшихся зевак. Девушек поблизости не было ни одной, не оказалось даже Франсуа — Ген всерьёз полагал, что это всё-таки девушка, а Рюсуй — слепец, который не замечает её чистую влюблённость. В общем, атмосфера располагала к привычным мужским глупым откровениям. И Рюсуй, вдоволь оттянув паузу, чтобы подогреть слушателей, снисходительным тоном отметил: — С некоторыми из них не помогут ни осторожные подарки, ни комплименты, ни романтические свидания. На них действует только прямая атака, — он даже наклонился вперёд, а зеваки, конечно, ахнули. Ген хмыкнул и отвернулся. Пустая болтовня, конечно же. Он не собирался портить Рюсую праздник, и уже хотел отойти, как вдруг заметил неподалёку Сенку. Как обычно в это время он был занят с ремесленниками, в очередной раз объяснял им что-то и выглядел крайне воодушевлённым. Внутри всколыхнулась болезненная ревность. Ген хотел быть ближе, быть рядом с ним, быть для него более значимым, чем остальные. Вспомнилось вдруг, как Сенку рассказывал им, что на вопрос, кого он выберет спасти — себя, друга или любимого человека, выбрал найти способ спасти всех. Тогда это действительно впечатляло. В самом деле можно назвать совсем мало людей, которые бы сделали подобный вывод и попытались бы найти счастье для всех. Но прямо сейчас Ген посмотрел на эту ситуацию под другим углом. Нет, дело было не в том, что ему хотелось бы когда-нибудь оказаться человеком, которого Сенку выбрал бы спасать вместо себя или кого-то ещё. Нет, Ген просто осознал наконец в полной мере, что Сенку, сделавший такой причудливый выбор, никогда и никого не любил. Ген, быть может, и не хотел всерьёз быть причиной того, что у Сенку вдруг изменится ответ на этот вопрос, но он определённо мечтал, что его присутствие хотя бы заставит Сенку поколебаться дольше, прежде чем ответить это своё «спасти всех». Да, в этом желании немало было эгоистичного, но Ген ведь умел быть бескорыстным тоже. Особенно в любви. Он открыл это умение в себе не так уж давно, но было обидно, что никто иной этого не отметил. — Не, ты лучше объясни, Рюсуй, что может означать эта твоя прямая атака, — донеслось до Гена. — Хочешь сказать, чтобы быть с Кохаку, мне нужно с ней на копьях сразиться? Или что?.. — Где твоя тонкость, конечно же, нет! — погрозил пальцем Рюсуй. — Прямота и честность идут прямо от сердца. Если девушка не понимает намёков, нужно не намекать больше, а говорить максимально откровенно. А возможно, и не только говорить! Поцелуй иногда весомее всяких слов. Ген хотел усмехнуться снова, представить, как тот, кто спрашивал о Кохаку, пытается её поцеловать, но воображение почему-то нарисовало совершенно другой образ. Ген увидел, как целует Сенку, как ощущает трепет и жар чужого тела, как понимает по реакциям, что Сенку просто пока не знает, каким языком для выражения чувств пользоваться. В самом деле, ведь у него всегда был только язык науки, бессильный перед описанием эмоций! Ему, вероятно, даже неизвестно, что таится в нём самом. Снова бросив взгляд туда, где Сенку и вся команда ремесленников была чем-то очень и очень занята, Ген направился прочь. Ему захотелось побыть одному и хорошо всё обдумать. *** За день Сенку очень устал. Больше даже не от того, как много дел пришлось сделать, а потому, что Ген не показывался поблизости. Только утром они привычно поговорили, но вечером Ген не нашёл его для прогулки, не отвлёк и не утащил прочь. Никто как будто бы не видел его — Сенку не расспрашивал подробно, но на брошенную вскользь фразу о том, что Ген был бы нужен прямо сейчас, услышал только неопределённое: «Он сегодня крутился рядом с Рюсуем, а потом исчез». Не то чтобы Сенку волновался за Гена, но… он действительно к нему привык. И это горькое чувство, наверное, следовало объяснить именно так. Да, привычка. Нарушение порядка. Вот отчего так неспокойно, и не надо искать никаких других причин. Когда опустилась ночь, Сенку встревожился достаточно сильно. В то же время он не мог ни признаться себе в этом, ни отправить кого-то на поиски. Очень вряд ли Гену что-то угрожало, если он, конечно, не отправился куда-то далеко. У беспокойства просто не было никакой логической причины, и потому Сенку не знал, как с ним быть. Чтобы усмирить собственные чувства и наконец снова ощутить контроль над ситуацией, он поднялся к телескопу. Пусть тот и был слишком простым, не подходящим для серьёзных наблюдений, но сам по себе значил очень многое для Сенку. Пусть он ни за что не признался бы даже себе, насколько сильно был тронут в тот день, когда получил такой подарок, теперь он не мог отрицать, что в самые тяжёлые моменты убегает к нему тайком, чтобы посмотреть на звёзды. Холодный далёкий свет усмирял разум и не давал совершать опрометчивых поступков. Однако когда Сенку оказался в импровизированной обсерватории, обнаружил, что там горит несколько свечей. Такими давно не пользовались в деревне. Они ведь обеспечили всю округу электричеством, и не было нужды зажигать что-то подобное. Мирно горящие свечи, расставленные немного хаотично, удивили Сенку настолько, что он замер, забыв оглядеться. В воздухе плыл приятный аромат. Сенку отвлёкся на него тоже, а потом ощутил прикосновение. Кто-то встал позади него и опустил ладони на плечи. Сначала несмело, а чуть позже — с небывалой решительностью — обнял его. Сенку ощутил лопатками чужую грудь. Даже одежда не помешала почувствовать тепло чужого тела. А ещё — сердцебиение. Рваный, чересчур быстрый ритм, выдающий волнение. Неизвестно почему в этот момент Сенку полностью успокоился, а следом за этим понял, кто стоит позади. Понял по собственным ощущениям, по реакциям тела. — Ген, вот ты где, — произнёс он, закрывая глаза и улыбаясь. Да, тревога полностью схлынула. В этот миг дыхание опалило ухо. — Узнал меня, Сенку-тян, — интонация звучала игриво. Сенку не стал ничего добавлять или спрашивать, потому что удивился снова. На глаза сразу легла плотная повязка, затем Ген скользнул вперёд и захватил запястья Сенку, не допуская сопротивления. — Поддайся, — не то попросил, не то посоветовал Ген. Не объясняя, не договаривая. Одно только слово. — Поддаться? — уточнил Сенку, но не обнаружил внутри желания вырваться. — Что ты собрался делать? — Ничего неприятного, — тут же нашёлся Ген. Кажется, в звуках его голоса слышалась усмешка. — Ладно, — согласился Сенку, и в тот же момент его вжали в стену. Поцелуй оказался полной неожиданностью. Слишком напористый и невероятный, он на миг лишил Сенку самой способности мыслить. В голове мгновенно образовался вакуум, и сопротивляться или задавать вопросы Сенку стал временно неспособен. Ген же этим воспользовался. Может, он был слишком уж тороплив, возможно, чересчур осторожен, но Сенку не хватало дыхания, он безумно ловил ртом воздух, пока губы и пальцы скользили по его телу. Ген выцеловывал шею и не забыл прикусить мочку уха, он стянул одежду с плеч Сенку, чтобы оставить засос прямо под ключицей, он ласкал ладонями под слоями тканей, добираясь до сосков. А из-за повязки Сенку мог только представлять, как это выглядит, и чувствительность его тела мгновенно возросла. У него голова кружилась от ощущений. — Что всё это… значит, Ген? — выдохнул он, хотя не хотелось говорить. Он мечтал почувствовать больше, словно внутри него пробудилось нечто голодное и жаждущее приятного. — Ты мне очень нравишься, — отозвался тот. — Мне захотелось… признаться тебе. Этот шёпот словно оглушил. Сенку забыл, как дышать, невероятно смутился… и наконец отозвался: — Мне… мне надо подумать. Он всё же стянул повязку с лица, отступил от Гена и… немедленно бросился вниз по лестнице. Только там, в глубокой тени осознал, как сильно горят щёки — да и всё тело. «Мне нужно… нужно подумать! Я… не понимаю, мне… как мне быть?» — кричали разнородные мысли в голове. Сенку отбежал к деревьям, вжался в ствол одного из них в полной темноте и зажмурился. Вот только ощущения никуда не девались. Что-то, пробудившееся от них, требовало выхода — и немедленно.