Мой ласковый и нежный зверь

— Ну, поедем‑те лучше к Голициной — в очередной раз произнёс Пущин, нервно постукивая пальцами по подлокотнику кресла. — У неё всегда собирается много прехорошеньких дам… Да и она не так часто проводит балы. — Мы же уже собрались ехать к Вяземскому, — возразил Александр, лениво перелистывая страницы какой-то книги — Вон, Костя билеты достал. — Да, Пущин, ты хоть понимаешь, чего мне это стоило?! — подхватил Данзас, вскинув брови. Его глаза блестели от возбуждения. — Добыть билеты на вечер к Вяземскому — всё равно что совершить подвиг! — Ну к нему же достал, что тебе стоит достать билеты к Голициной? — не унимался Иван. В его голосе звучала настойчивость, почти мольба. — Саш, а ты вообще с ней на короткой ноге — тебя и без билета туда пустят. — Да что тебе так приспичило именно к ней?! — удивился Пушкин, отложив книгу. — Просто… — Пущин запнулся, словно подбирая слова. — Ты же и к императору достанешь, если тебе надо будет, а тут всего лишь Голицина. — Ладно, так и быть, достану билеты, — самодовольно улыбнувшись, сказал Константин. Его лицо озарилось торжеством, словно он только и ждал возможности доказать свою сноровку. — С тебя — двадцать рублей. — За что?! — вскинулся Иван, широко раскрыв глаза. — За билеты к Вяземскому, которые пропадут зря. — Ты их уже через пятнадцать минут кому‑нибудь продашь! — И что? — Константин пожал плечами, сохраняя хладнокровие. — Держи пять рублей и иди покупай скорее, — вздохнул Пущин, доставая кошелёк. Данзас ловко подхватил монеты и стремительно направился к выходу из квартиры, где проживал Пущин. Его шаги эхом отдавались в просторном коридоре, а за спиной ещё долго слышалось весёлое посвистывание. Сам же Иван вместе с Александром остался дожидаться друга с билетами. Они открыли бутылку шампанского — пузырьки весело заиграли в хрустальных бокалах, наполняя комнату лёгким шипением. За душевной беседой приятели принялись распивать игристое вино, обсуждая последние светские новости, литературные новинки и забавные случаи из жизни. — Так, всё, с тебя хватит, — решительно произнёс Пущин, забирая у друга бокал. Его голос звучал твёрдо, почти строго. — Мы такими темпами до Голициной не доедем. — Эй, ну отдай! — запротестовал Пушкин, протягивая руку. — Всё, — отрезал Иван, ставя бокалы на серебряный поднос. Он кивнул слуге, чтобы тот унёс их, и в этот момент в комнату ворвался довольный Данзас. — Достал? — Пущин мгновенно подлетел к нему, глаза его горели нетерпением. — Естественно! — Константин широко улыбнулся и продемонстрировал три билета, аккуратно разложенные на ладони. — Ну что, господа, выезжаем? Иван первым вышел из комнаты, его шаги были быстрыми и решительными. Следом за ним выдвинулись Пушкин с Данзасом, перебрасываясь шутками и смеясь. Пущин очень торопился — все последние несколько дней он жил в ожидании этого бала, чтобы ещё раз увидеть её, потанцевать с ней, познакомиться с ней. Больше встретить Анастасию Ивану было негде — только там, у Голициной. Авдотья Ивановна балы проводила редко, но каждый из них становился событием, о котором говорили неделями. Она знала меру: если устраивать приёмы слишком часто, они утратят свою прелесть. «Хорошего понемножку», — любила повторять хозяйка дома. Никому не было известно, когда состоится следующий бал в её особняке, и потому последние две недели Пущин внимательно следил за новостями, ждал объявления с нетерпением, граничащим с одержимостью. Друзья быстро сели в карету — резвую, с блестящими латунными деталями и мягкими бархатными сиденьями. Они отправились в дом Голициной, пока за окнами мелькали огни вечернего Петербурга. Данзас с Пушкиным о чём‑то шутили, громко смеялись, их голоса сливались с цоканьем копыт и скрипом колёс. Но третий их товарищ был как на иголках: он постоянно смотрел в окно, лишь изредка улыбался словам друзей, даже не вслушиваясь в их суть. В его голове крутились образы Анастасии — её улыбка, взгляд, лёгкое движение руки… Наконец карета остановилась у знакомого сада, утопающего в свете фонарей. Троица вышла на улицу и направилась к зданию, величественному и сияющему огнями. Они прошли в привычные яркие залы, где всё было как обычно: громкая оркестровая музыка наполняла пространство, светские разговоры переплетались в многоголосый шёпот, прекрасные танцы завораживали своей грацией, а веселье царило повсюду. К Пушкину практически сразу подбежало несколько дам — его поклонниц, жаждущих услышать новые стихи. Он начал читать что‑то про любовь, неспешно попивая шампанское и приобнимая за талию девушку, стоящую поближе к нему. Его голос звучал мелодично, а слова лились, словно ручей, увлекая слушателей в мир романтических образов. Данзас же тоже времени даром не терял. Он «отбил» у Пушкина двух юных очаровательниц и, отведя их чуть в сторону, активно начал с ними флиртовать. Константин шептал им на ухо разные пошлости, отчего девушки краснели и тихо хихикали. Они мило кокетничали с ним, строя глазки и играя веерами, а он лишь широко улыбался и продолжал свои сладкие речи, рассыпаясь в комплиментах. Только вот Пущин сегодня был в одиночестве. Он обошёл весь дом Голициной не раз, встретил множество своих знакомых, опустошил не один фужер с шампанским, но той самой — Анастасии — нигде не было. За всё то время, что Иван ждал встречи с ней, ему даже в голову не пришло, что она может не появиться на этом балу. И теперь он чувствовал, как внутри разрастается пустота, а надежда тает, словно утренний туман. — Пущин, друг, что это ты не весел? — спросил Данзас, оторвавшись от девушек и заметив настроение товарища. Его голос прозвучал неожиданно громко в шуме бала. — Сам нас сюда притащил, а теперь…? — Да, правда, Пущин, что с тобой? — подошёл к друзьям Пушкин, слегка покачиваясь от выпитого шампанского. — Ничего. Пушкин, а ты вообще возвращайся к поклонницам — они скучают без тебя, — кивнул Иван на девушек, влюблёнными глазами глядящих на Александра. — А про тебя тоже спрашивала одна, — улыбнулся поэт. — Кто? — быстро спросил Пущин, в его голосе прозвучала надежда. — Елизавета Трубецкая. Вон она стоит у стенки и внимательно смотрит на тебя — кажется, влюбилась, — подмигнул Пушкин. — А ты, милый друг, сам‑то не влюблён часом? — Точно! — чуть ли не вскрикнул Данзас, хлопая Ивана по плечу. — Пущин, дружище, по кому вздыхаешь? Признавайся! — Не по кому. Отстаньте, — отмахнулся Иван, стараясь сохранить невозмутимость. — А не по Анастасии ли Голициной? — осенило Пушкина. Его глаза загорелись от догадки. — Точно! — воскликнул Данзас, привлекая внимание окружающих. — Да не кричите вы так, — шикнул Иван, озираясь по сторонам. Его щёки слегка порозовели от смущения. — Просто захотелось всё‑таки познакомиться. — Так это мигом можно устроить. Один момент — я у самой Голициной спрошу, — заявил Пушкин и, не дожидаясь ответа, устремился сквозь толпу к хозяйке дома. — Авдотья Ивановна, добрый вечер, — чуть запинаясь в словах от лёгкого опьянения, произнёс Александр, склоняясь в учтивом поклоне. — Пушкин, здравствуйте, — улыбнулась хозяйка дома, её глаза светились добротой и любопытством. — А позвольте узнать, где ваша родственница, с которой я имел честь познакомиться в прошлый раз? — Анастасия?! А что же это вы спрашиваете, зачем вам? — приподняла бровь Голицина, слегка наклонив голову. — Знаете, мне очень надо с ней говорить — и непременно сегодня, — настаивал поэт, глядя на неё с искренней настойчивостью. — Боюсь, у вас это не получится. Заболела она, и сегодня её здесь ждать бессмысленно, — мягко ответила Авдотья Ивановна. — А что же за болезнь, серьёзно что‑то? — встревожился Пушкин. — Нет‑нет, врачи говорят, что через пару дней уже всё будет хорошо, — успокоила его хозяйка. — Ну и отлично. Прошу прощенья, мне пора — прощайте, — кивнул Александр и, развернувшись, поспешил к друзьям. — Друзья, печальное известие, — начал Пушкин, вернувшись к товарищам. Его голос звучал сочувственно. — Анастасия больна, и сегодня, друг, тебе она не светит. — Ужасно. А чем она больна? — голос Пущина дрогнул, в нём прозвучала неподдельная тревога. Он невольно сжал в руке пустой бокал, словно пытаясь найти в нём утешение. — А чёрт его знает, — развёл руками Пушкин, слегка пожав плечами. — Но скоро должна уже выздороветь. Придётся ждать до следующего бала. Пущин заметно погрустнел. Его плечи поникли, а взгляд утратил привычный блеск. В голове крутились невесёлые мысли: ещё пара недель томительного ожидания… А вдруг она опять не придёт? Уедет? Снова заболеет? Образ Анастасии, такой живой и притягательный, словно растворялся в тумане неопределённости, оставляя после себя лишь горькое послевкусие разочарования. — Ну что ты, Пущин, не раскисай, — мягко произнёс Данзас, кладя руку на плечо друга. В его голосе звучала искренняя забота. — Ты всё‑таки познакомься с Трубецкой — что зря вечеру пропадать? Смотри, она уже который раз на тебя взглядывает. Иван вновь поймал на себе взгляд Елизаветы Трубецкой. Её глаза, большие и выразительные, светились неподдельным интересом. Она стояла у колонны, слегка опираясь на неё, и в её позе читалась лёгкая нерешительность, смешанная с надеждой. Пущин на мгновение замер, затем быстро поставил пустой бокал на серебряный поднос, который как раз проходил мимо слуга. Глубоко вздохнув, он направился к княгине. — Позвольте пригласить вас на танец, — произнёс он, склоняясь в учтивом поклоне и протягивая руку. Его голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от противоречивых чувств. — С удовольствием, — улыбнулась Елизавета, вкладывая свою тонкую руку в его ладонь. Её пальцы были прохладными, но прикосновение обожгло Ивана неожиданным теплом. Они вышли в центр зала, где оркестр как раз начал играть изящный вальс. Музыка окутала их, словно шёлковый покров, а вокруг кружились другие пары, создавая пёстрый калейдоскоп платьев и фраков. Пущин вёл партнёршу с безупречной грацией, его движения были точными и выверенными, но в глазах читалась отстранённость. Они вели непринуждённую беседу. Елизавета рассказывала о недавней поездке в Москву, о театрах и балах, которые посетила. Её голос звучал мелодично, а смех был лёгким и заразительным. Она была так счастлива, так рада этому танцу, этому мгновению рядом с ним… А он… Он улыбался, кивал, изредка вставляя короткие реплики, но мысли его витали далеко. Лишь изредка он произносил какое‑нибудь слово, тут же погружаясь вновь в глубокую думу. Перед его внутренним взором вновь и вновь возникал образ Анастасии — её улыбка, взгляд, лёгкое движение руки, когда она брала бокал шампанского. Он вспоминал её голос, тихий и чуть насмешливый и то, как она на мгновение задерживала взгляд на нём, прежде чем перевести его на кого‑то другого. Всё это было так близко и в то же время недостижимо, словно сон, который тает с первыми лучами рассвета. Время шло. Часы пробили полночь, и зал наполнился особым, почти магическим светом. Друзья, окружённые прелестными дамами, смеялись и шутили, наслаждаясь вечером. Пушкин читал стихи одной из поклонниц, а Данзас продолжал флиртовать с двумя юными особами, рассыпаясь в комплиментах и остроумных замечаниях. А Пущин… Он казался забывшимся, даже весёлым. Его смех звучал громче, он оживлённо беседовал с окружающими, танцевал с другими дамами. Но если присмотреться внимательнее, можно было заметить тень, мелькавшую в его глазах, едва уловимую грусть, прячущуюся за улыбкой. Возможно, он просто хотел казаться счастливым — хотя бы на этот вечер, хотя бы для окружающих. Когда бал подошёл к концу, и гости начали расходиться, Иван задержался у выхода, глядя на тёмную улицу, где уже поджидали кареты. В его душе царила странная пустота, смешанная с робкой надеждой — надеждой на то, что следующий бал всё же подарит ему долгожданную встречу.