Мой ласковый и нежный зверь

Белые ночи — одна из самых прекрасных и загадочных особенностей Петербурга. В эту пору город словно замирает в хрупком равновесии между днём и ночью, окутываясь мягким, почти призрачным светом. Именно в одну из таких ночей в доме Пущиных не спали, хотя стрелки часов давно перевалили за полночь. Сидя в собственной большой библиотеке, Иван неспешно перечитывал произведение своего лучшего друга — Пушкина. Комната была наполнена тёплым светом свечей, отбрасывающих причудливые тени на высокие книжные шкафы из тёмного дуба. Воздух пропитан ароматом старой бумаги и воска. Изредка юноша забывался, вздыхал и погружался в счастливые воспоминания о лицее: о солнечных днях, прожитых там, о лицейских товарищах, и, главное, о Саше, которого он так давно не видел. В памяти всплывали картины их проделок, шумных прогулок по Петербургу, последней встречи… Эти ясные, но местами печальные мысли прервала Анастасия, бесшумно зашедшая в библиотеку в поисках мужа. Её лёгкое шёлковое платье почти сливалось с полумраком комнаты, а в руках она держала маленький серебряный подсвечник. — Я думал, ты уже спишь, — на секунду поднимая глаза от страниц, произнёс Иван. Его голос прозвучал мягко, почти шёпотом, словно он боялся нарушить ночную тишину. — Что‑то не спится, — ответила девушка, медленно приближаясь к креслу, в котором сидел муж. — Что читаешь? — Стихотворения Пушкина, — прикрывая книгу и внимательно глядя на жену, отозвался молодой человек. В его глазах читалась тоска, смешанная с тёплой ностальгией. Анастасия подошла ближе и присела на подлокотник кресла, её рука невольно потянулась к его плечу. — Где он сейчас? — тихо спросила она. — Не знаю. Давно вестей от него не слыхать, — вздохнул Иван. — В последнем письме говорил, что служит у Воронцова, но, может, что‑то изменилось. — Сколько он уже не писал? Недели три? Месяц? — Да уж больше. Так и не ответил на последнее письмо. Может, что‑то случилось, — в его голосе прозвучала тревога. — И Данзас, и Кухельбекер, и Вяземский всё про него спрашивают, будто я больше них знаю… — Эх… Грустно, — прошептала Анастасия, опустив взгляд. — Если трон займёт Константин, придёт конец и цензуре, и ссылке Саши. Только вот если Николай решит занять престол… — Иван замолчал, его пальцы нервно сжали край книги. — Ах, ты опять об этом, — мягко перебила его жена. — Я не пойду против себя и своих убеждений, — твёрдо произнёс он, глядя ей в глаза. — Я долго обдумывал всё, взвешивал все «за» и «против». Слишком долго русский народ терпел и молчал — пора что‑то менять! Кто, если не мы?! Если ничего не делать, это так и будет продолжаться. Пора прервать эту цепь. — Вы так часто собираетесь у Рылеева. Почти поселились там. Всё решаете что‑то, планируете, — заметила Анастасия, её голос звучал спокойно, но в нём угадывалась тревога. — Да, только толку пока от этого немного, — с горечью признал Иван. — Обсуждаем, обсуждаем, каждый своё гнёт, а пользы чуть. — В любом случае я поддержу любое твоё решение, — твёрдо сказала девушка, положив ладонь на его руку. — Ваши желания и цели вполне оправданы. Если у вас всё получится, я уверена, очень многие скажут спасибо. — Я рад, что ты так считаешь, — ответил юноша, тепло улыбнувшись. Он вновь открыл книгу и, найдя нужное место, начал читать: Любви, надежды, тихой славы Недолго нежил нас обман, Исчезли юные забавы, Как сон, как утренний туман; Но в нас горит ещё желание, Под гнётом власти роковой Нетерпеливою душой Отчизны внемлем призыванье. Мы ждём с томленьем упованья Минуты вольности святой, Как ждёт любовник молодой Минуты первого свиданья. Пока свободою горим, Пока сердца для чести живы, Мой друг, отчизне посвятим Души прекрасные порывы! Товарищ, верь: взойдёт она, Звезда пленительного счастья, Россия воспрянет ото сна, И на обломках самовластья Напишут наши имена! — «К Чаадаеву»? — тихо произнесла Анастасия. — Очень красиво. Мне вообще нравится, как он пишет. Но не за этот ли стих его в ссылку отправили, напомни… То есть… Прости, зря сказала… — Да нет, ничего, — мягко ответил Иван. — Это же правда, хоть грустная и суровая. — Просто… Это всё так опасно. Я боюсь за тебя, за нас, — Анастасия очень серьёзно посмотрела прямо в глаза мужу. Её пальцы слегка дрожали, а в глубине глаз читалась неподдельная тревога. — Но нас много. Вместе мы точно сможем добиться своего. Не переживай, — он накрыл её руку своей, стараясь передать ей уверенность. — Почему всё так сложно?.. — едва слышно прошептала девушка. — Я не знаю. Но я обещаю, что всё будет хорошо, — твёрдо сказал Иван, глядя на неё с нежностью и решимостью. — Я верю тебе. Мне очень хочется в это верить, — тихо ответила Анастасия, прижимаясь к нему ближе. — Поздно уже. Пойдём в комнату, — предложил он, закрывая книгу. Анастасия лишь слабо кивнула. Иван встал, поставил книгу на полку — его пальцы на мгновение задержались на корешке, словно прощаясь с миром стихов, — и вместе с женой неспеша направился к двери. Они зашли в спальню. Плотные шторы закрывали окна, отчего в комнате было сумрачно, но одна из занавесок была задвинута не до конца, и полоска света всё‑таки проникла в это укромное убежище. Мягкий свет белой ночи окрасил пространство в серебристо‑голубые тона, придавая обстановке почти мистическую атмосферу. Не двигаясь, не произнося ни слова, Иван смотрел в полюбившиеся с первой встречи глубокие голубые глаза. В них отражался свет луны, делая взгляд Анастасии ещё более загадочным и притягательным. К его губам она придвинулась сама — нежно, почти робко, увлекая его в медленный, полный нежности поцелуй. Уверенно и страстно Пущин целовал прекраснейшую из девушек, обнимал её за изящные бледные плечи, неосознанно и аккуратно стаскивая с них тонкую ткань воздушного алого платья. Обнажившаяся кожа была до того нежной, что сил сдерживаться не осталось: жадно и отчаянно он припадал губами к тонкой шее возлюбленной, спускаясь ниже — к её ключицам и груди. Иван искренне наслаждался каждым подаренным ей прикосновением, растягивая этот момент удовольствия для них обоих. До безумия ему хотелось повторять её имя вечно — настолько сладостно оно звучало: «Анастасия… Анастасия…» — вторило его сердце, душа и разум. Он мог бы упиваться им, произнося одно и то же раз за разом — восторженно, беспрерывно… Через почти неощутимую ткань одежды он гладил и нежно сжимал её небольшую упругую грудь и бёдра. Не способный больше ждать, он освободил её от одежды, осыпая поцелуями теперь всё тело полностью — трепещущее в широких разгорячённых ладонях, так смело гуляющих по нему. Её руки, скользящие по его затылку, перебирающие его волосы, медленно проводящие по шее и спине, ничуть не сдерживали его — прижимали лишь теснее. Королева, богиня, его звезда, его муза, белая полоса в его жизни, рассвет после затянувшейся страшной ночи… Столь возбуждающего, околдовывающего аромата, как тот, что исходил от неё, он не ощущал ни разу в жизни! Стон за стоном срывался с её пухлых розовых губ, разжигая уже не огонь — самый настоящий пожар в его груди. Тонкие длинные ноги с нажимом обхватывали его бока; в такт мелодичным стонам вздрагивала грудь. Светлые глаза, столь похожие на озеро или море, топили в себе, утягивали на самое дно — туда, где не имело бы значения ничего, помимо её присутствия здесь, в его объятиях, в его крепких руках. По смятой белоснежной простыне разметались длинные чёрные пряди, так завораживающе контрастируя с постельным бельём. Вечность Иван был готов целовать её, свою Анастасию, не пропуская ни единого миллиметра её нежного белоснежного тела. Он был готов обнимать её и никогда не выпускать из своих рук — в убивающем стремлении ощутить её тепло, её ласку, её нежную и искреннюю любовь. И точно разглядев его самые заветные, запретные желания, горячим дыханием она обдала его шею, давая молчаливое согласие на всё.