услуга «Сутенер»

             Чонгук никогда не насиловал омег.              Ему вообще никого и принуждать не приходилось — желающих всегда хватало с избытком. Поэтому, когда к нему входят двое надзирателей и передают в руки безвольное, обмякшее тело, он на мгновение теряется. Буквально на секунду, не понимая, что сейчас происходит.              Про красоту, конечно, его предупреждали. Он замирает на месте, разглядывая утончённое, умиротворённое лицо юноши — тонкие черты, ряд трогательных, длинных ресниц и приоткрытые губы… Но вот загвоздка: ни слова не было сказано о том, что омега придёт сюда по своей воле.              Пазлы начинают складываться в голове. Медленно и верно, но картина получается не самая радужная. Верно ли он понимает, что ему принесли тело на изнасилование?              Чон осторожно перехватывает чужое тело удобнее — лёгкое, даже невесомое, и несёт к кровати. К той самой, что стоит в «комнате для свиданий», предоставленной ему, чтобы «скрасить досуг». Вместо железной койки здесь широкая кровать, у стены — два потёртых кресла с низким столиком между ними, на полу — старый, но чистый ковёр. Почти уютно и почти как в нормальной жизни.              На столике, в небольшой плетёной корзинке, аккуратно разложены принадлежности: влажные салфетки, презервативы, тюбик силиконового лубриканта Contex. Будто речь идёт о романтическом вечере, а не о странной, аморальной сделке с начальником колонии.              Чонгук бережно укладывает парня на постель, словно перед ним не заключённый, которого притащили сюда для его развлечения, а что-то невообразимо хрупкое. Простыни свежие — чистые, тщательно выстиранные каким-то парфюмерным порошком и отглаженные. Пахнут лавандой. Даже здесь, в этой дыре, Чхве Минсу постарался создать иллюзию комфорта. Спрашивается: специально для него?              Касатка выпрямляется, глядя на неподвижное тело сверху-вниз.              Юноша и правда красив. Пожалуй, самый красивый из всех, кого Чонгук видел и трогал. На его лице — ни грамма косметики. Альфа уже почти забыл, как выглядят омеги без макияжа — обычно они приходили при полном параде: тени, помада, тушь, тональник. А этот... Естественный. Или натуральный? И от этого — ещё более притягательный.              Альфа медленно присаживается на край кровати, не сводя глаз с чужого лица. Длинные тёмные ресницы, бледная кожа, изящная линия шеи. Кажется, будто надзиратели просто вышли на оживлённые улицы Сеула, выхватили там самого красивого человека, переодели в серую робу заключённого, стёрли косметику и притащили сюда.              И вот он лежит сейчас перед ним. Беспомощный, беззащитный и такой…              Чонгук сжимает челюсти.              Разве преступники бывают столь прекрасными?              Или как в фильме: его преступление — его красота?              Неожиданно омега тихо, вымученно стонет, мотнув головой, после чего пытается открыть глаза и сосредоточиться на нём мутным взглядом. Но веки тяжёлые, а его глаза — покати шаром — закатываются обратно. Чонгук ощущает странное волнение и… трепет, когда смотрит на слегка приоткрытые веки и ловит молящие взгляды. Казалось, омега с трудом понимает, что происходит.              И сколько раз такого красивого омегу так «преподносили» мужчинам? Как долго они с ним так поступают? Сколько альф его уже изнасиловали?              Вопросы лезут в голову, и Чонгук хочет узнать на них ответы. Поэтому, наклонившись к чужой шее под слабое «не надо», он глубоко дышит — смакует запах других альф. И вдруг неожиданно ловит себя на радости, изумлённо обнаружив, что омега пахнет только собой, дешёвым мылом и немного нотками… грудного молока.              Этот молочный, сладковатый запах вдруг будоражит сознание. Причем по-особенному, будто по его крепкому, здоровому телу пустили короткий электрический разряд. Организм реагирует странно – выделяется слюня, зрачки расширяются, словно у хищника. Густая бровь прогибается от очень странного умозаключения: неужели этот мальчик — молодой родитель, у которого всё ещё идёт лактация?              Черт… кажется, это правда его грудное молоко. Его ребёнок, должно быть, совсем маленьким, раз он кормит грудью. И, как не странно, это делает омеге ещё более привлекательным.              Гигантской касатке сорок два, и он преуспел во всех сферах, кроме семьи. Ему не хочется в этом признаваться, но глубоко в душе он знает о своей тёмной, необузданной зависти к тем, кто познал радость быть отцом и супругом… И как бы ему хотелось иметь такого красивого мужа.              Чон снова наклоняется и утыкается носом в теплую кожу шеи. Это вновь щекочет сознание, заставляет прикрывать глаза и давиться сладкой слюной. Он смакует его, раскладывая ароматы по полочкам: мыло, запах металла, немного пота и, да, черт тебя дери, это грудное молоко. Сладкое, чистое, должно быть... вкусное.              Терпение сходит на нет — Чон Чонгуку нужны ответы, причём немедленно. Отрываться от парня, чтобы вызвать надзирателей и задать соответствующие вопросы, откровенно говоря, не хочется. И самый короткий путь получить ответы — это…              — Мне нужно знать, — говорит он омеге, на что тот на секунду приоткрывает веки и снова проваливается в темноту. — Я только посмотрю.              Мужчина неспешно освобождает каждую пуговицу на форме заключенного от петель и, наконец, откинув подолы плотной рубашки, ловит затвердевший, крупный сосок пальцами. В этот момент омега дергается, мотнув головой.              Подушечки пальцев аккуратно сжимают бусину, пытаясь выдавить из него белую жидкость, но вместо этого с губ выше срывается тихий стон. Чонгук, напряженный и сосредоточенный, делает еще одну попытку, а затем, всего лишь на секунду повоевав со своими демонами, накрывает губами.              — Ах... — грудь парня вздымается навстречу к нему.              Крупный, теплый сосок ощущается во рту, как вкусный леденец. Чонгук сосет его, а затем несдержанно мычит от удовольствия — на языке распускается сладкий, молочный вкус, а в паху неожиданно зреет напряжение.              — Черт...              Это бьет по голове. Нутро требует ещё, поэтому он снова накрывает губами грудь, но уже вторую. Чон слышит свое громкое причмокивание и резко сбитое дыхание омеги, понимающего, что незнакомый альфа сейчас касается его. Касатка целует — себя не слышит, прикрывает глаза, смакуя тепло и нежность на языке.              — Пожалуйста... — вдруг слышится сверху тихий, слабый голос. — Не надо…              Чужие ладони слабой утыкаются ему в плечи и пытаются отстранить его, напоминая, что тот не хочет этого, хотя его тело говорит об обратном — чужая ткань на уровне паха натянулась от эрекции. Но руки слабые, а альфа силен.              Чонгук никогда не насиловал омег. Ему вообще никого принуждать не приходилось — желающих всегда хватало с избытком, но этот молодой родитель... он хочет его.              Демоны внутри – громкие. Цепляются за последний остаток здравого смысла, но мужчина воюет с ними недолго. Сильное желание, словно он действительно был отрезан от общества омег на продолжительное время, накрывает с головой. Мужчина родился не вчера — догадывается, что если это практикуется здесь, то такой красивый омега вряд ли останется без "дела".              Так… что ему терять?              Правда ведь.              — Посмотри на меня, — Чонгук ласково позвал юношу, нависнув над его лицом. Тот некоторое время не отвечает, но вскоре очень медленно открывает глаза и бессознательно смотрит. Глаза в глаза, но он его не видит. Чон даже не был уверен, что парень сейчас осознает происходящее.              — Я буду аккуратен, — оценивающий, голодный и взбудораженный взгляд Чонгука неконтролируемо скользит ниже — по изящной линии шеи, по впалым ключицам, по тонкой талии под грубой тканью. — Расслабься, хорошо?              Язык быстро скользит по верхней губе, после — буквально секунда — и он с глухим стоном впивается в рот омеги. Губы оказываются мягкими. Обветренными, но такими податливыми, словно созданными специально для поцелуев и ласки. Чонгук жадно углубляет контакт, но натыкается на плотно сжатые зубы. Тогда он хватает омегу за челюсть и надавливает большим и указательным пальцем на сустав, заставляя разомкнуться против воли.              Язык проскальзывает внутрь.              Боже.              Чонгук еле сдерживается, чтобы не сорваться прямо сейчас. Хочется просто стянуть с этого тела всю одежду и получить желанную разрядку. Быстро. Жёстко. Без прелюдий. Но одновременно он хочет насладиться молодым родителем сполна: касаться, целовать и искусать всего. Без конца, вновь и вновь, заставляя накачанное препаратами тело извиваться под собой и срывать стоны. То ли удовольствия, то ли ужаса — неважно.              Грубая ткань формы заключённых начинает раздражать. Она мешает. Чертовски мешает касаться разгорячённой, явно под воздействием препарата, кожи.              Чон отрывается от поцелуя. Его ладонь — широкая, чуть шершавая и уверенная, скользит ниже, накрывая пах омеги через ткань. Тело под ним мгновенно реагирует: живот втягивается, бёдра дёргаются в попытке увернуться.              Бесполезно.              Чонгук проводит рукой от низа живота к талии. Затем выше — к груди, ощущая под пальцами учащённое биение сердца: вот-вот оно выпрыгнет из груди. После снова скользит вниз, медленно, смакуя каждый сантиметр. Он гладит и одновременно целует сильно полюбившиеся губы, лелея в голове мысли о том, что омега такой сладкий, мягкотелый родитель. Видно, что он тщательно питался, чтобы дать своему ребенку питательное молоко — пальцы утопают в боках и в мягком, чуть выступающем животе.              Чонгук удивляется тому, что этот факт вызывает у него особое возбуждение и желание, словно он в себе обнаружил новый фетиш. И будь у него такой чувствительный, только родивший супруг, альфа бы не выпускал омегу из своих объятий.              Наконец, он отстегнул пуговицы на брюках, скользнул ладонью под нижнее белье омеги и добрался до его мягких ягодиц, тут же ощутимо сжимая их. Альфа прижал бедра к своим, давая почувствовать свой затвердевший член.              — Черт, да чем тебя накачали? — палец альфы медленно погрузился в омегу, и тот слабо выгнулся в спине, сжимая в себе кольцом мышц фалангу. Из омеги тут же обильно вытекла смазка – своя, природная. Чонгук буквально почувствовал ее у себя на ладонях и промычал в удовольствие: чертовки узко — до него довольно давно никто не прикасался…              В голове не укладывается. Альфы что, слепые? Внутри же он громко ликовал, будто заполучил самый удачный лотерейный билет.              — Расслабься, ну же, — ласково попросил мужчина, чуть приподнявшись, чтобы заглянуть в лицо омеги. Он погрузил палец глубже, внимательно считывая эмоции с лица молодого родителя. Губы юноши чуть приоткрылись, брови сошлись на переносице, и он чувственно задышал ртом, словно приглашая его целоваться. И Чон не смеет отказывать. Снова целует, неспешно поглаживает узкие стенки, добавляет второй палец, затем третий, растягивая до тех пор, пока юноша сам не начинает поддаваться навстречу бёдрами.              Позабыв о защите, Чонгук торопится окончательно овладеть омегой. Он долго целует его, продолжая ласкать, чтобы довести до разрядки и утолить действие афродизиака, которым его накачали. Омега кончил быстро, а после, не открыв глаз, вдруг вымученно и горько расплакался.              Чонгук обнял его, спрятал в объятиях. Погладил его по плечам и по спине, зашептал слова утешения ему на ушко, убаюкивая глубоким, басистым голосом. И тот наконец-то заснул, не осознав, что тогда доверчиво прижался к своему насильнику в поисках защиты.              И Гигантская Касатка был готов ему его дать.