Рации и нештатное общение

      Причина того, что Шкипер по ночам, когда они вхолостую просиживают дни в своей штаб-квартире, своей удобнейшей, комфортной норе, не высыпается – что подозрительно странно, но все так привыкли к этому, что никто даже не задумывается, – заключается в том, что он ждёт шипения рации. Последняя оживает пунктуально через два часа после отбоя и тихо шипит, вызывая его, в это время ещё сонно щурящегося на экран смартфона за просмотром какого-нибудь фильма, в обычном порядке портящего ему имидж. Он прекрасно знает, что делает это уходящий в ванную Ковальски, но понятия не имеет, зачем и к чему.       Когда это случается впервые, он обеспокоен. Естественно; в мирных условиях эти вещи никто не трогает, и шипение его тревожит. В последующие разы он и выясняет предыдущую информацию: вызывает его Ковальски, утаскивающий рацию с собой в ванную комнату, и тогда он пытается ввалиться туда после очередной такой выходки... но замирает, едва-едва не касаясь ручки двери, с чувством, что не следует. Что внутри происходит что-то, не предназначенное для его или вообще чьих-либо глаз. Ощущение очень и очень отчётливое; он с этим хорошо знаком из-за привычки долгого нахождения с здоровыми выносливыми мужчинами в одном и том же пространстве, и обычно никто из этих мужчин не хочет видеть друг друга за сбросом накапливающегося напряжения (без разницы, в удовольствие это производится или нет), отчего у большинства и формируется чуйка на такие вещи. Причины у всех разные, от отвращения до нежелания будоражить организм, иной раз легко заводящийся за компанию, и Шкипер находится где-то между этих крайностей.       Он ещё немного стоит, убеждаясь в правильности предчувствия, и тихонько ретируется из-под двери – уже не к себе в кабинет, а на койку, досыпать остаток ночи. Ковальски приходит чуть позже, вместе с тонким специфическим запахом. Шкиперу слегка нехорошо: запах этот не вызывает у него отторжения, как обычно бывает с другими. Он даже ковыряется в себе минут с двадцать, выискивая какое-то определённое отношение, но не находит; явление никуда не вписывается.       Перед самой отключкой к нему приходит слово «пикантно».       Утром он, ещё толком не проснувшийся, думает, что к пикантному он привык только в контексте блюд, где положительная – или отрицательная – оценка формируется только смесью специй, а одна из них отдельно сама по себе слишком специфична, чтобы однозначно нравиться. Весь же Ковальски... всё ещё окей.       Впрочем, «окей» – не подходит и близко. На его зама всегда можно положиться, всегда можно оставить спину – её незамедлительно прикроют и подстрахуют. В любой области, в любом контексте; Ковальски всегда следит за ним, чтобы предоставить помощь, но слежка эта никогда не бывает в отрицательной коннотации. Шкипер ни разу не чувствует, чтобы под него копали, или пытались сместить, или даже обыденно завидовали – нет, для того он безусловное командование, которое нужно не только слушать, но и беречь в уязвимые моменты. Ковальски из тех, кто разбудит его вовремя или в нужный момент даст лишний час сна, проследив при этом за тем, чтобы он не мёрз, только у них так сложилось, что физически всё это делают Рядовой с Рико, а Ковальски подстилает ему помягче в других смыслах, иной раз более тонких. Он прекрасно знает, что он иногда даже не в курсе о воспитательных моментах, которые тот регулярно проводит с младшими сослуживцами, потому что этих двоих постоянно приходится корректировать; Ковальски добровольно взваливает эту необходимость на себя, чтобы он мог об этом не думать. Как и другие схожие.       Проще говоря, Ковальски крайне хорош, пусть и со своими заскоками, которые приходится регулировать уже самому. Сейчас появляется ещё один нерегулируемый, только и всего. Это не так много. Дать только за рацию по шее, а в остальном пусть занимается чем хочет, пока успевает выспаться.       Так он думает до тех пор, пока рация не шипит снова, а он – снова у двери; там его опять останавливает и возвращает обратно к себе. Ввалиться и в воспитательных целях застать кого-то за непотребностями – любо-дорого... только сейчас ему совестно. Он не уверен, что хочет видеть; не уверен, что хочет обижать этим Ковальски. Последний слишком близок ему.       Рация тихо шуршит.       В следующий раз Шкипер берёт её в руки, не понимая, что за шуршание такое странное, словно рация неисправна, вслушивается... и начинает различать, что это – дыхание. Ковальски дышит в рацию. Какого чёрта?..       Ему становится неуютно. Почему-то не от догадки, а от собственной мысли о том, что надо-то для этого брать телефон, в котором нет этого специфического хруста, не дающего толком расслышать нюансы. Для чего именно ему знать характер и оттенок дыхания?..       Он непроизвольно становится напряжён, начинает наблюдать пристальнее, немного расширяя доверительно сокращённое поле зрения, замечает, как Ковальски иногда мимолётно оглаживает взглядом его плечи и руки, совсем не тоскливо, а, напротив, с удовольствием, и думает, что он – идиот; он стоит ночью под дверью ванной, улавливая едва слышимое шуршание, но не решается войти, и думает, что он – полнейший идиот. Чего он ждёт? Когда всё это прекратится? Когда Ковальски изволит перебеситься? Самое то место, где нужно прикрутить гайки, но он лишь нерешительно вертит гаечный ключ в пальцах.       Трус, обвиняет самого себя Шкипер, с этого момента сугубо из самоуважения прекращая ходить под дверь ванной: стоит ведь и мнётся как мальчишка, не дай-то бог кто-то увидит.       Следующее шипение рации он просто игнорирует, хоть есть небольшой соблазн гаркнуть в неё что-нибудь – сугубо из вредности; делать он так не станет, потому что выносить такое на общее обозрение крайне нехорошо.       Рация тихо шуршит. Зачем именно у него?       Дни тянутся, не всегда проходя в тиши и уюте их берлоги, и между делом он долго думает о том, что именно происходит у Ковальски в голове: он знает, что такое похоть, знает её жирновато-грязный отпечаток в восприятии, когда она направлена в его сторону, и никогда он этого не знает от Ковальски, пусть последний касается его достаточно часто, чтобы он мог определить. Касания всегда уместны; иногда нейтральны, иногда дружественны, иногда вопросительны (тот умеет не только взглядом спросить, всё ли в порядке), но в них всегда простое незамысловатое тепло (кроме, конечно, случаев, когда на него обижены; порой случается). Тепло, не больше, не жаркое, не грязное, просто ненавязчиво располагающее к себе. Даже если его желают – он не понимает, что это или как. Он понял бы Рико – тут найдётся место чему-то животному; он понял бы Рядового – тут ещё много наивности по молодости. Но собственного зама, самого близкого к нему, он не понимает. Разве что – самое важное – знает, что это не исследовательский или научный интерес. Но что тогда?       Рация тихо шуршит.       Шкипер как идиот вслушивается в похрипывание динамика.       В последующий раз он не выдерживает и прихватывает с собой рацию, собираясь хотя бы запретить с этой вещью играться, а там уже и разобраться, на что этот нахал его провоцирует. У ванной он, только с полминутки прислушиваясь к остальным двоим, мирно сопящим по койкам, барабанит кончиками пальцев по двери, оповещая о своём присутствии, и тут же входит, давая разве пару мгновений на то, чтобы прикрыться.       Сидящий на крышке унитаза Ковальски даже не дёргается, продолжая заниматься тем, что и прежде: наглаживает бесстыдно стоящий член (хоть что-то при появлении начальства стоит), лениво опирается локтем другой руки на умывальник, чтобы удобнее держать у лица рацию. Последнюю, впрочем, отключают при его появлении.       – Вот этого чтобы ты больше не делал, – негромко замечает Шкипер, встряхивая своей – надо же с чего-то начинать.       – Зависит от того, до чего мы с тобой договоримся, – отвечает Ковальски, не прекращая телодвижений, только делающихся куда медленнее. Со вкусом так оглаживает член пальцами, уложив на бедро предплечье, и ничегошеньки там не падает.       Зараза. Нахал. Имеет же наглость, бьётся мысль в голове у Шкипера. Он приближается, чтобы забрать у того рацию, укладывает обе на умывальник, и впоследствии понимает, что это он зря: он улавливает всё тот же запах сильнее, отчётливее, и последний сливается с возмущением, от которого он вдыхает поглубже, в самую настоящую взбудораженность. Он любит, когда ему оформляют вызов – не бросают в лицо, только предлагают, показывают дразняще... и, возможно, Ковальски знает и об этом тоже. Иначе не начинал бы с этих шарад с рацией.       В общем, организм решает, что хочет тоже за компанию – и неплотные свободные пижамные штанцы позволяют это видеть. Ковальски глядит туда с интересом, но коротко, следом с тем же выражением поднимая глаза на него. Интерес всё ещё обычный, человеческий, не научный, и никакого отторжения не вызывает.       Шкипер всё же тратит пяток секунд на то, чтобы подумать, нужно ли оно. С одной стороны, Ковальски целеустремлённый не меньше него и может добиваться чего-то дальше, с другой – здесь нельзя просто брать и вот так пороть наотмашь что-то интимное, нельзя сталкиваться в этой сфере, потому что тогда всё остальное имеет немаленький шанс начать расходиться по швам. А это все-все установленные порядки. Абсолютно все.       Он спокойно решает обойтись малой кровью и меньшим разочарованием в самом себе и просто бесцеремонно приспускает штаны спереди, вываливая наружу член почти напротив лица Ковальски. Последний опять ведёт глазами вниз.       – Посмотрел? – вопрошает Шкипер, цепляясь взглядом за длинные ресницы того и тень от них, скрывающую глаза; грубый тон не удаётся: приходится вести себя потише, а то мало ли. Ситуация, впрочем, достаточно неприятная. – Удовлетворился?       Ковальски тихо хмыкает... и убирает локоть с умывальника, чтобы потянуться к нему. Ведёт костяшками пальцев по стволу члена, затем почти по-кошачьи приподнимает кисть, словно специально, ощутить вес, а затем поднимает голову вместе со взглядом.       – Мы тут для того, чтобы нас обоих всё устраивало, так что я так просто не удовлетворюсь, – малопонятно роняет тот.       Затем холодные пальцы смыкаются на члене Шкипера, и он тихо шипит, закусив губу; это не отрезвляет, напротив – взводит окончательно, жутко крепко, словно глубоко внутри он этого желает. Всего через одно движение вверх по всей длине он чётко знает, что этого достаточно, чтобы завести его, но не чтобы закончить (не выдержит он этого холода; Ковальски явно из тех, кого нужно сперва прогреть хотя бы пару минуток). Чёрт уже с ним, нужно голову прочистить сначала, решает он.       – Смени руку, – вполголоса велит он, подозревая, что та, которой кое-кто только что себе наяривал, изрядно теплее.       – Не брезгуешь? – тихо интересуется тот без тени издёвки, словно на самом деле хочет знать.       – Нет.       Ковальски кивает так, словно этого и ожидает, послушно оставляет в покое собственный член, чтобы взяться за него, и тёплое касание не вызывает у него совершенно никакого отторжения. Всё... словно в порядке вещей. Странно.       У него немного кружится голова.       Возбуждение накатывает сильнее, и он, вдыхая уже глубже, цепляется за стену сперва взглядом, а затем и рукой, но прежде этого из элементарной вежливости, с которой он обычно обращается с Ковальски (тоже офицер ведь), нажимает на плечо того, потому что приходится шагнуть немного ближе; Ковальски отклоняется назад, почти скучающе опирается локтем об сливной бачок, и расстояние между ними сохраняется почти прежним. Невозмутимость удивляет его: тот не возмущён, не язвит – по-прежнему держит себя так, будто во всём нет ничего нового. Точнее...       Словно всё естественно, понимает Шкипер, когда Ковальски спокойно поднимает голову, глядя ему в лицо, и когда ему одновременно с этим стучит в голову понимание и того, что для него самого естественно лицезреть кого-то в положении ниже. Не буквально, конечно. Ну... иногда. Когда кто-то ничего для него не значит. Только Ковальски, к счастью, не вознамерится ничего такого...       Ковальски только ухмыляется, не столько читая эмоции (а это умеет из рук вон плохо), сколько считывая язык тела, и до него доходит, что он кусает губы, пока пытается вести себя тихо, и нервновато облизывается. Глаза у того шаловливо поблёскивают – но не шуточно. Ни в лице, ни в позе у Ковальски нет ни шутки, ни пренебрежения; тот опирается локтем об бачок, но только чтобы передать собственное спокойствие. Последнее доходит до него легко и вовремя. Хоть что-то он ещё соображать не разучился... надо полагать, дело больше в замешательстве. Да; да, тут до него туго доходит, потому что он всегда знает, что от него хочет женщина, но чтобы определить, что именно от него нужно мужчине... тут нет. Поэтому он обычно держится от всего этого как можно дальше, хоть небольшая склонность у него имеется; не будь последней – Ковальски уже просто отхватил бы по рукам. Но нет же – он позволяет... и ему нравится.       Боже, ему нравится спокойное лицо Ковальски, пока тот тихо и размеренно его наглаживает. Ему нравится, что об этом никто никогда не узнает, какой бы между ними дальше разговор ни состоится. Ему нравится, что его не дёргают ошалело, словно это первый в жизни член первого в жизни мужчины, которого хочется. Обращение максимально уместно, насколько это вообще сейчас возможно.       – Хватит, – предупреждает он, когда чувствует, что приближается к окончанию, и его отпускают. Шкипер разворачивается для удобства к умывальнику, иначе по рукам получит потом он сам (офицерство офицерством, но за это сразу лупят вне зависимости от обстоятельств, быстро и доходчиво), и берётся за дело сам. Поднимающийся на ноги Ковальски мимолётно заправляется – и вдруг суёт под его пальцы собственные, сразу подбирая прежний ритм и нажим, никак не нащупываемые им сейчас, и, будто этого мало, обнимает его, тихо и спокойно продолжая делать всё то же, что и буквально только что. Он дёргается от осознания этого, но только упирается затылком в чужие ключицы, и от внезапно поглощающего его ощущения прикрытой спины рассудок слегка плывёт; Шкипер закрывает глаза, передавая контроль, позволяет вести... его наглаживают ровно тем же образом безо всяких изменений или сюрпризов, и прежде оргазма его с головой захлёстывает совершенно особое ощущение защищённости.       Он, впрочем, и так знает, что Ковальски в руки можно доверить всё, что касается непосредственно него. Теперь узнаёт, что настолько буквально.       На несколько мгновений он чувствует себя свободным абсолютно от всего.       Следом за этим всё возвращается в прежней мере и количестве, и он, пусть и чувствует себя освежившимся и даже несколько обновившимся (как будто перезагрузили), первым делом из солидарности разворачивает Ковальски к ванне; последний безмолвно упирается в неё коленом, позволяя себя над ней немного наклонить и навалиться сверху. Позволяет даже любовно (в Шкипере ещё плещется благодарность за то, что с ним поступили мягко и обходительно даже после того, с чего он всё начал) обхватить поперёк груди и не возражает по поводу собственных штанов, в которые он ныряет другой рукой, чтобы достать член Ковальски обратно на свет божий.       Ему ничего не говорят и по поводу дальнейших манипуляций, так что он тоже аккуратен, пусть и темп задаёт быстрее, догадываясь, что перерыв в стимуляции так и просит быть компенсированным, и Ковальки почти беззвучно издаёт несколько смешков, следом тихо угукая после нескольких явно довольных выдохов, так что он понимает, что всё хорошо.       Когда тот заканчивает и сам, содрогаясь с шипящим всхлипом (наверное, не любит стоя, потому что немного кренится, и приходится ещё придержать), Шкипер осторожно садится на угол ванны, предоставляя заму разбираться с вещественными, так сказать, доказательствами в умывальнике и ванне, а себе – время на подумать.       Что это, чтоб их обоих, вообще было? Ну, ладно, взбредает Ковальски что-то в голову – а он-то чего? Даже если давненько пар не стравлен... в чём дело?       Ковальски молча отмывает умывальник. У него в голове до ужаса мало мыслей; вместо этого память взывает всё к тому же ощущению защищённости, так сильно углубляющему удовольствие, что у него опять всё тянет между ног. Встать пока не встаёт, но в более голодное время у него одно воспоминание вызовет реакцию, потому что он такого не то что не распробовал толком, а никогда не имел.       Ковальски молча отмывает ванну. Почему такая тишина? Так долго имел ему мозг с этой рацией, а теперь всё закончилось? Не похоже, чтобы смутился. Разочаровался всё-таки, но доиграл с хорошей миной, чтобы больше ничего не испортить?       Да чего он, блин, думает; говорить надо. Выяснять. Вот и всё. Заводится, блин, с потоком сознания.       – Начудили мы с тобой, конечно, – негромко говорит он, пока пробно подходя к теме, окружая её будто противника. Ковальски, даже не поведя в его сторону глазами, тянется к душу, чтобы смыть моющее средство с ванны, губки, а затем и рук. – Ты взялся воротить, а я тебе позволил воротить, – добавляет он, честно разделяя вину на обоих.       Ковальски тихонько укладывает душ на дно ванны и, опускаясь на пол рядом с бортиком, устраивает на последнем предплечья, а поверх них – голову. На него не смотрит.       – Ковальски.       Нет ответа. Тот присутствует, давая возможность всё обсудить, но будто больше не имеет ничего сказать. Он почему-то чувствует себя виноватым.       – Ну? Объясни мне, чего ты пытался с этим всем добиться?       – Если не почувствовал – нет смысла объяснять, – загадочно роняет Ковальски.       – Что-то не так? – прямо спрашивает Шкипер.       – Ответ тот же.       – Извини?..       Тот поворачивает голову, спокойно глядя ему в глаза.       – Неуверенно, – отмечает Ковальски. – Если не уверен, стоит ли предлагать извинение?       – Да, я не уверен, потому что иногда нужно разговаривать словами, а ты ими только по двум поводам сыплешь.       Он тактично не упоминает, по каким: оба лежат вне ванной и вне этого разговора; Шкипер не похож ни на женщину, ни на новейшее научное изобретение.       Ненадолго повисает тишина.       – Мне не нужны слова, чтобы прикрыть тебе зад, – замечает Ковальски затем. – Тебе не нужны слова, чтобы позаботиться о подопечных. Тут тоже много слов не нужно.       – Так, я так понимаю, у нас с тобой будет долгий разговор в итоге, – констатирует Шкипер после длительной паузы и тянется за полотенцем. – Ну-ка, вытирай лапы и вставай, хорош зад на полу отсиживать.       Ничего не происходит. Чувствуя себя отчего-то бессильным (и снова идиотом), он почти тычет полотенцем в плечо Ковальски, и последний наконец движется – но только убирает голову с предплечий и протягивает ему одну из ладоней; он обворачивает её полотенцем, сжимает куда сильнее нужного и пристально, требовательно упирается взглядом в глаза того. Реакции – ноль на массу, Ковальски только слегка щурится, отчего ему аж зудит назвать того нахалом уже вслух. Его даже... слегка восхищает способность вызвать в нём подобный отклик буквально сидя на полу ниже него. Ковальски прекрасно знает, что стоит ему нажать – и придётся подчиниться, но в обычном порядке чувствует себя рядом с ним почти равным. Может, только поэтому так замечательно умеет помочь – а он это очень ценит.       – Вторую, – бухтит он, отпуская руку Ковальски, и последний, глядя ему в глаза, доверительно вкладывает кисть в приоткрывшийся капкан ладоней.       И тут у него опять тянет между ног, да так, что он шипит и хватается за бедро. На этот раз ещё и не безрезультатно: организм пытается опять втолкнуть кровь вниз. Его бросает в жар от уверенности этой попытки; что-то у него в мозгу, очевидно, переключается в ответ на что-то из наблюдаемого. Но что?       Затем до него доходит. Взгляд Ковальски. Когда ему доверяют руку. И будто этого мало, у него тянет и в груди.       – Что такое? – почти ласково интересуется тот, словно прекрасно знает и сам. Шкипер снова ловит взгляд; что-то внутри него отзывается и на это, и на атмосферу, и – снова – на положение, где Ковальски ниже, и он с шипением втягивает воздух, потому что кровь так настойчиво толкает в низ живота, что ему хочется повторения.       Для начала он всё же опять берёт Ковальски за руку, потому что с процессом вытирания рук нет вообще никаких подвижек, промакивает её и роняет полотенце в ванну.       – Хм? – крайне коротко изрекает тот вдогонку к собственному вопросу. – У нас шевеления в южных регионах?       – Ты понимаешь, что это ни капли не смешно? – только и способен выдать Шкипер, силясь понять, что от него вообще хотят в целом. Что-то ему доказать? Что-то выяснить?       – Я и не шутил.       Ковальски в подтверждение собственных слов касается его паха кончиками пальцев, но затем вместо того, чтобы убрать руку, там её и оставляет, дразняще щекоча его. И Шкипер опять плывёт. Особенно после того как Ковальски подбирается ближе, совсем близко, и для удобства упирается плечом в его бедро. И опять касается его, весьма целенаправленно, словно задался целью то ли возместить нервы с шипящей рацией, то ли...       Он перехватывает того за кисть, на этот раз бережно, не стремясь привести в чувство.       – Ты в порядке? У тебя ничего не случилось? – спрашивает он обеспокоенно.       – Абсолютно да. Абсолютно нет, – поочерёдно отвечает Ковальски, мягко, но на удивление серьёзно, и он доверительно разжимает пальцы. – У меня тут дело к тебе. У тебя может быть дело ко мне, если мы до чего-то договоримся. Если ты меня не примешь – всё вернётся на круги своя; просто я больше не буду на тебя смотреть.       Шкипер, кажется, впервые с отрочества хлопает глазами. Не дожидаясь ответа, Ковальски, слегка склоняя голову набок, продолжает его поглаживать и, нащупывая более-менее уверенную эрекцию, оттягивает штаны на нём, чтобы сомкнуть пальцы на члене; легонько скользит пальцем по головке, так легко, что это не вызывает у него отрицательной реакции. Как будто... будто, говоря о них двоих, вкладывает что-то заранее наперёд...       Короткий взгляд снизу вверх. Ищущий. Точно как в прошлый раз, у него на лице ищут каких-либо распоряжений и, когда их не следует, просто продолжают. Взгляд этот его будоражит; Ковальски подчинён ему отчасти, только по команде, без неё – просто продолжает самодеятельность, и ему нравится и это.       Он надеется, что это и впрямь между ними, и что ни у кого ничего не стряслось. Иначе... иначе уже разобьётся что-то из выстроенных между ними отношений.       Почему, чёрт побери, какую-то новую дорожку прощупывает Ковальски, а не он, который обычно первопроходец?..       Ковальски придвигается ещё ближе и, немного приподнимая его футболку, касается губами обнажившейся кожи с правой стороны – там, где не особенно удобно достать, потому что он как раз немного развёрнут вправо, слева больше места... и до него доходит, почему именно, когда кожи касается кончик языка. И тонко, щекочуще проходится именно по едва заметному шраму – единственному следу от некогда резко полыхнувшего аппендицита. Он тогда позволил Ковальски себе изрядно помочь, не имея никого больше рядом. Много помочь. И тот мог бы подлезть к нему с этой странной вещью ещё тогда, когда он отходил от операции и был не особенно дееспособен, но... но выбрал этого не делать.       Губы ещё раз прижимаются к шраму, очень тихо, интимно чмокая его там, и его пробивает дрожь; до него внезапно доходит, что всё это значит: Ковальски – весь его, с потрохами, несмотря на то, что записывается в оппозицию при каждом удобном случае (когда на это существует пространство – поэтому он никогда не злится), дабы сохранить авторитет у младших. Последние – тоже его, тот же Рико удавит кого угодно, едва он испросит, Рядовой тоже пойдёт за ним куда угодно... Но вот это – особое. Совершенно особое. Ковальски владеет столь многими его секретами, столь многим личным... но не выдаёт никому даже взглядом. И он делает то же самое. Они держат столько личного друг у друга, причём ком этот регулярно пополняется общими тайнами, и скоро весь, чёрт побери, станет общим...       Ковальски отстраняется, окидывая его взглядом – снова таким, которые ему отправляют лишь украдкой, но на этот раз делает это открыто. Открыто любуется. Шкипер гладит того по загривку и плечу, показывая, что Ковальски приемлем, пусть даже с такими выкрутасами; он знает, что иногда привлекателен для мужчин, хорошо знает на собственной шкуре – кое-кто приставучий, всегда пытающийся влезть в его дела, едва хоть чуточку по пути, видимо, до сих пор не может забыть его рта, пусть даже дело было по глубокой молодости, когда ещё не пришло понимание того, что можно творить, а что нельзя, – поэтому его это не задевает. Но волос он не касается, не зная, насколько это будет приемлемо для самого Ковальски, и последний прислоняется виском к его предплечью, когда ладонь скользит чуть дальше, на спину. Тогда он осторожно гладит и светло-русые волосы, и ему улыбаются, не прекращая его наглаживать.       Некоторое время Ковальски опять высматривает у него на лице намёк на какое-либо распоряжение касательно темпа или нажима, но он даже не вспоминает о том, что можно как-то иначе, ничего не поправляет, опять сдавая на это время власть собственному заместителю. Последний затем касается взглядом его губ, ожидая того же распоряжения, коротко смотрит в глаза и снова прижимается губами к его животу. Шкипер только прерывисто вздыхает; колени у него едва не сводит от характерного для их позиции желания, но он только покрепче берётся другой рукой за край ванны: он знает, что ничего не будет. Ковальски до этого не опустится без принуждения или торга, и он прекрасно осведомлён о том, что ему такое очень дорого встанет. Даже просто вопрос. А ещё дороже существует добровольность, с которой это всё сейчас производится, ещё одна тайна строго между ними, поэтому он, закусив губу, только наклоняется, когда предчувствует приближение оргазма, и обнимает одной рукой Ковальски за плечи, безмолвно прося не останавливаться.       Его проводят через ещё один оргазм, аккуратно собирая парочку капель спермы в руку, но сам он отпускает того не сразу, пытаясь сообразить, что делать. Мозг вроде бы и прочищен – но и собранности никакой, хочется расслабиться и ни о чём не думать. Два раза – это слишком, оставляет Шкипер себе заметку на будущее.       На будущее. Ага. Да. Ты куда без предварительных данных разогнался, спрашивает он затем себя. Теперь ему совершенно точно не хочется, чтобы в нём разочаровались.       – Бегом мой руки и ко мне в кабинет, – тихо распоряжается он, прикидывая, что ночи остаётся всё меньше. Надо ещё успеть выспаться, тем более, после такого. – Точно всё в порядке? Будешь сейчас ещё сам?       – Ага. И нет, не буду, я не такой активный как ты, – снова последовательно откликается Ковальски, поднимаясь на ноги.       Шкипер тихонько выглядывает наружу, дожидаясь, пока тот отмоет руки, а потом берёт повыше локтя и ведёт к себе; кожа под пальцами прохладная на ощупь, и в нём ворочается желание отчитать за небрежное отношение к себе.       Всё-таки он очень любит Ковальски как соратника. Особенно раз позволяет такое вытворять.       – А теперь давай нормально обсудим, – ворчит он, заводя того к себе и прикрывая дверь.       – М-м... не знаю, я начинаю передумывать.       – Это ещё почему?       – Ты забыл рации, – любезно напоминают ему, и он спохватывается, вспыхивает, на этот раз не стесняясь зашипеть, что кое-кто – нахал, и несётся забрать с умывальника обе рации (и убрать с дна ванны душ и полотенце); когда он возвращается, Ковальски стоит уже снаружи. И наклоняет голову к его уху, когда он приближается. – А меня – расположить так, чтобы никуда не делся, – шепчут ему на ухо, и он вспыхивает пуще прежнего, едва сдерживаясь. – Ладно, ладно, здесь я и сам знаю, что не уходить, не закипай.       У Шкипера требовательно тянет что-то внутри; у него чешутся руки, и ему отчаянно хочется их приложить, и при этом совсем не в ключе насилия: то ли вернуть вторую любезность, то ли вне зависимости от счёта просто приласкать кое-кого хорошенько, чтоб на пару минуток забыл, как зовут. Обоих причём.       Ах... точно... он ведь ловит того на взглядах на собственные руки.       Ковальски вообще не сопротивляется, когда он ими же передаёт распоряжение вернуться обратно в кабинет, обходительно и без ненужной именно здесь спешки. Когда кончики пальцев задевают поясницу того, Ковальски едва заметно вздрагивает, и он тут же укладывает всю ладонь туда, мягко прижимая и заодно придерживая на месте, пока он закрывает дверь; тот облизывается, довольно щурясь на него – он видит, потому что ему позволяют видеть. Ковальски умный, знает, что он умеет правильно расценить обратную связь (в отличие от некоторых, ждущих распоряжений или хотя бы подсказки), и показывает её без вторичного обдумывания – сразу, какая есть.       – Чтобы ты мне на полу больше не сидел, – негромко велит Шкипер, откладывая рации на полочку у входа, куда обычно отправляется всякая мелочь и корреспонденция не из разряда срочной. – Потому что если ты опять потом будешь кутать спину и за малейшие сквознячки выносить мозг всем в пределах досягаемости, я тебя собственными руками удавлю.       – Собственными руками ты мне разве что одеяло подоткнёшь, – смешливо отзывается Ковальски и немного наклоняет голову, интимно заглядывая ему в глаза. – Ты думаешь, я не знаю?       Шкипер опять хлопает этими самыми глазами как юнец, и ему самодовольно улыбаются. Ещё и подбочениваются. Руки у него чешутся ещё сильнее.       – Ну, где разговоры обещанные? – вопрошает тот. – Так грозился, прямо собственноручно на ковёр потащил, и где?       – Ты что сегодня вообще делаешь? – оторопело изрекает Шкипер, ощущая, что инициативу утягивают прямо из его рук. – Что ты пытаешься наворотить?       – Просто открываю двери. Неловко держать закрытые в доме, в котором живёшь, и не использовать пространство за ними, – пользуется Ковальски метафорой, и его это капельку раздражает, потому что он прекрасно понимает смысл.       – А ты получил разрешение их открывать?       – Ага. Ещё там, – указывает тот в сторону ванной. – Я всё ещё не получил ни по шее, ни лишний особо противный наряд, насколько я вижу. Расцениваю как дозволение.       Шкипер сцепляет руки за собственной спиной, удерживая от того, чтобы хорошенько кое-кого встряхнуть, дабы чётко и конкретно начал говорить, потому что он привык к извечному торгу с той стороны и соответствующему языку разговора... а потом сделать ещё что-нибудь. У него жутко неуютно внутри. Всё не на месте.       – Ты, случаем, не пытаешься меня для чего-то использовать? – уточняет он, не желая этого варианта всем своим существом. – Одиночество скрасить, например?       Ковальски прыскает. Однако на мгновение перед этим в ответном взгляде появляется эхо того самого одиночества, которое он нечаянно задел (они оба одиноки, влачат лишь интрижки из-за вида работы, так что он всё понимает), и отблеск обиды, и ему незамедлительно становится стыдно.       – Всё на свете используется только по прямому назначению, – говорит тот, опять извлекая из арсенала метафор ещё одну. – Так предписано техникой безопасности, а она написана сам знаешь чем. И ты для этого не предназначен. Так что нет.       «Я не подойду к тебе ради этого», – отчётливо передаёт ему взгляд Ковальски простой подтекст.       – И новизны тебе, случаем, вот так не захотелось?       Вот тут вместо ответа ему выставляют даже не метафору – тот крайне лаконично и доходчиво упирает подушечку указательного пальца ему в лоб, немного склоняясь, чтобы не смотреть сверху вниз и чтобы не совсем уж обидно. Шкипер вспыхивает.       – Я не идиот! – шипит он, ухватив Ковальски повыше локтя, но дальнейшие действия как-то не напрашиваются сами собой, к чему он в жизни, вообще-то, привык.       – То-то ты так долго думал заглянуть на огонёк, – невозмутимо роняет Ковальски, и он едва не сопит от внутреннего дискомфорта. Что-то внутри прямо-таки неправильно лежит, и до него наконец доходит: «что-то» – в том, что он не совсем ту услугу вернул, которую следовало. Пар-то стравливать любой дурак умеет; он нос повернул в сторону чисто мужской солидарности, а нужно было по другому ветру.       Только лицом к лицу почему-то жутко неудобно. И он тянет Ковальски за руку, вынуждая сделать шаг к двери, а затем доворачивает окончательно лицом от себя. И обнимает.       Из того вырывается прерывистый вздох. Шкипер из почти судорожно ворочающегося внутри любопытства нащупывает ладонью место, где под ней отчётливо стучит, и находит, что сердечный ритм у Ковальски не ускоряется. Дело не в возбуждении. На плечи его посматривают, значит, сугубо из эстетических побуждений, или кое-кто на сегодня просто сыт?       – Ладно, допустим, не идиот, – тихо говорит тот, усмехаясь, и поворачивает голову; просто смотрит на него, и он не может разобрать выражения во взгляде искоса. Однако тело у Ковальски расслаблено, ладони приподнятых рук спокойно лежат на двери...       Тот отчётливо сглатывает и вдруг подаётся вперёд, пытаясь отстраниться. Шкипер не позволяет, в первое мгновение – сугубо машинально, во второе – уже пытаясь разобраться. Последнее кажется ему совершенно неподъёмным, когда из Ковальски вырывается более специфический рваный выдох – а он в этот же момент нащупывает внутри себя обычнейшее желание обогреть, потому что тот всё ещё прохладный на ощупь, и ещё до него запоздало доходит, что кое-кто просто хочет заботы. Свыше обычной. Потому что если Ковальски знает насчёт одеяла – Ковальски этого тогда ждал, и именно от него. И как всё это вместе назвать?       Сердце под ладонью стучит быстрее. Шкипер прижимает её сильнее, стремясь убедиться, и Ковальски снова сглатывает; грудь под рукой приподнимается немного ощутимее.       – Определись, дёргаешься ты или на это и нарываешься, – предупреждает Шкипер, никаким боком не желая в этом всём разбираться ещё и в смешанных сигналах.       – Понятия не имел, – шипят в ответ. – Ты горячий как печка, с-сволочь...       Последнее его не задевает: он больше обеспокоен уколом тревоги, тонким и оттого сразу замеченным. Тот просто опускает немного голову, словно сдавая всё на его усмотрение, и в голове у него опять стучит мысль о том, что Ковальски – весь его; до него доходят и слова последнего насчёт принятия, и он осознаёт вес этих слов. Надо же, для этого потребовалось напихать в одну ситуацию нужды позаботиться о стольких аспектах, чтобы до него дошло...       – Ковальски.       Тот немного подаётся вперёд, чтобы суметь открыто взглянуть ему в лицо, обернувшись – иначе с высоты роста не выйдет, – спокойно умеренно улыбается, и он уже совсем отчётливо видит, что ему сдают контроль над ситуацией так же, как он сложил собственный в ванной. Теперь понятно, что к чему; его только удивляет, как Ковальски решается на всё это из положения ниже. Смело. Даже слишком.       С другой стороны, не будь смелым, не будь именно таким как есть – он замом бы и не назначил.       – Ещё раз так замёрзнешь – действительно отхватишь. Теперь – отхватишь. Я не шучу, – предупреждает он. Тот усмехается... и снова выдыхает, потому что ладонь Шкипера гладко и мягко ползёт вниз, выдавая тепла дальше. Шкипер сам даже осознаёт уже постфактум – но вещь, неуютно свернувшаяся у него внутри, становится чуть более покладистой, и он делает шажок вперёд, чтобы снова прижаться к спине Ковальски. Последний поднимает руки выше, смещая упор с ладоней на предплечья, открывает бока для касаний, и он незамедлительно проглаживает оба.       – Вот чёрт...       – Голодный? – понимающе спрашивает Шкипер, припоминая прежний довольно уверенный отказ вида «я не такой активный, как ты».       – Ага. И холодный, – бухтит тот; в голосе буквально звенит требование: «грей». – Долго ж до тебя доходит...       – О, ну, прости, пожалуйста, – ворчит он, даже не пытаясь призвать иронию в тон. Потому что не только Ковальски – весь его, но и он, блин, тоже того весь. Потому что если подумать, окажется, что можно даже не думать; всё на поверхности. Он всегда стоит за своих горой, но за Ковальски – особенно сильно: тот и меньше в физподготовку упирается, занимая время умственной, потому что роль в отряде обязывает, и в целом не может затянуть её особенно высоко – Ковальски высокий, долговязый, и всем телом не особенно ловко успевает управляться с людьми пониже, более подвижными и собранными. Ковальски у него всегда на особом счету, под особой защитой, под особыми квотами.       И он теперь добавляет к списку ещё одну, гладит того везде, выглаживает, ласково и уверенно, раз Ковальски, уже вполне согревшемуся, но не останавливающему его, это так нужно. А нужно: он немногим позже уползает ладонью к паху того, всей ею гладит и там тоже, сразу по всему, что только может нащупать, не разбирая, член под ней или мошонка – он сейчас всем этим владеет и бережно обласкивает, удовлетворяя заявленную потребность, – и Ковальски прерывисто дышит, собирает пальцы в кулак, отстраняющийся от двери, но не грохает по ней, снова распластывая по ней ладонь. И изумлённо всхлипывает, кажется, сам удивлённый тем, что организм после недавнего реагирует полноценно. Шкипер хорошо чувствует – и уже целенаправленно массирует потвердевший член ладонью, не спрашивая, можно ли ему сейчас это творить. Ему потом вынесут мозг дочиста, если он остановится и на полпути решит, что лучше не дожимать, сам же Ковальски и вынесет. Последний, к слову, любит его настойчивость; это одна из вещей, за которые за ним изначально идут.       В общем-то, он знает, что всё хорошо, и по тому, что тот беззвучно ругается вперемешку с беззвучным же смехом и жмётся к его ладони сильнее.       – И давно ты вот это?.. – неопределённо вопрошает Шкипер вместо ненужных уточнений; в любом случае более полезный вопрос.       – Хм... э... – пауза. Шкиперу кажется, что Ковальски сам не уверен или не может вспомнить. Но ответ всё равно даёт – потому что он спросил. – Скажем, да?.. Год уже... ух... есть. Я в себе разобрался, не переживай...       Тому так откровенно хорошо, пусть и тихо, что Шкипер даже не вспоминает о каком-либо отторжении, о котором думал буквально сегодня же, ещё под дверью ванной. Словно самая естественная вещь. Рука у него уже в штанах Ковальски, обжимает член напрямую, и он не фиксирует момент, когда она там оказывается – возможно так же, как Ковальски не фиксирует момент, когда начинает задерживаться взглядом на его плечах и руках. И вот почему именно так, а не на других частях тела: желает объятий. Заботы. Того её кусочка, который между ними не затрагивается, потому что не общепринятый. Ну и... интим вписывается, потому что лично для него объятия – часть прелюдии; откуда Ковальски об этом подозревает, он понятия не имеет, но тот, очевидно, подписывается на такое, соглашается разбираться с последствиями, причём точно, точно имеет понятие о том, что делает, потому что на интим его и вывел первым делом. Вызвал. Буквально, блин, по рации.       И ведь не побоялся. Такие узы иногда возникают между соратниками, бывает, но чаще всего именно этот нюанс остаётся незатронутым. Просто не вскрывают, чтобы ничего не разрушить. Только Ковальски слишком наглый, чтобы это не трогать и чтобы ничего не получать, и, видит боже, он выдаст этого, потому что за прикрытую по всем фронтам спину приласкать Ковальски – малая цена. Большей, совершенно всего он выдать не может, потому что ещё существует субординация, требующая удерживать того под собой, и оба они об этом осведомлены... и Ковальски просто выбивает у него то, что может получить, не забывая выдавать от себя того же (тоже ведь обнял в ванной, сам, первым). Обмен его устроит. Не в последнюю очередь потому, что ему подчиняются, как и должно быть, и он заботится, как и должно быть.       – Боже, голова совершенно пустая, – выдыхает тот счастливо.       Шкипер, всё это время упускающий ещё один нюанс – который ему, кстати, тоже первому продемонстрировали, – крайне близок к тому, чтобы воскликнуть «эврика!»: Ковальски обычно держит в голове больше него. И изрядно больше данных подробных, высокой точности. И этому мозгу перезагрузка ой как нужна.       Поэтому он даёт возможность выключить центральную думалку, подумывая о том, что ему, может быть, и хватает просто руки на члене и никуда не движущихся объятий, но более склонному к тревожности Ковальски, кажется, нужен динамичный подход, отвлекающий касаниями. Ему подходит: он, в конце концов, и впрямь более активен, так что здесь он чувствует себя естественно – и отвлекает по полной программе, умышленно скользя свободной ладонью где вздумается. На эту заботу Ковальски отвечает открытым, незажатым частым поверхностным дыханием, откровенно выдавая, что получает от его рук на себе удовольствие, и к ним же и жмётся. И ему приятно. Он ведёт, он здесь сценарист, пока его собственное тело уже не просит разрядки... и когда Ковальски прижимается к двери, упираясь и коленями, кажется, уже не уверенный в собственных ногах – незамедлительно заботится и об этом и ведёт даже не к столу, а к глубокому длинному креслу, в котором сам иной раз дремлет, и втискивается туда рядом с послушно укладывающимся Ковальски. И, обхватывая за спину (локоть пока что стерпит не особо удобное положение, которым он в иных смыслах доволен), другой рукой опять лезет тому в штаны; Ковальски сам оттягивает одежду на себе, приспускает, чтобы ему было удобно, и вопросительно поднимает взгляд. У него едва не слетает с языка, что всё хорошо, но затем тот даже раньше его собственной памяти напоминает ему, что жутко наглый: взглядом показывает на его шею, осторожно касаясь её подушечкой пальца.       – Валяй, – даёт он добро, и Ковальски утыкается в неё лицом, обхватывает её же ладонью, ласково почёсывает кончиками пальцев волосы на загривке, кажется, довольный тем, что к этому допускают, больше собственно ласкаемого него, и всё так же дышит, уже мелко дрожа.       – Хорошо, – опаляет кожу выдох. – Так хорошо...       – Давай-давай, поговори, – мурлычет Шкипер, переживая совершенно особое чувство того, что ему всё-всё доверяют. Ещё рядом с последним маячит страх обидеть или задеть, и он с некоторым унынием и стоицизмом принимает и то, что теперь это чувство придётся укрощать, желательно – втихаря, не давая никому понять. И почему всё хорошее всегда приходит с чем-то неудобным...       – На этом рапорты заканчиваются, – чопорно изрекает Ковальски, следом сам же и хихикает над собственными словами, и Шкипер почти беззвучно посмеивается.       Затем тот начинает ищуще цепляться за его плечо, напрягается, вжимается в него лицом совсем плотно – и с крупной дрожью заканчивает, прерывисто дыша.       – Ух, – только и озвучивает его зам, не имея никаких претензий, кажется, но дрожь, немного умеряясь, почему-то не прекращается. Шкиперу непроизвольно хочется сейчас нормально того обнять, но он, столь же аккуратно подобравший вязкие капельки спермы, только что выжатые из Ковальски, только укладывает руку на подлокотник, свешивая кисть наружу, чтобы ничего не запачкать, и остаётся лишь прижать голову Ковальски щекой.       – Что-то случилось? – вынужденно заботится он словами, всё ещё чувствуя, что лучше всего здесь просто обнять без лишних вопросов.       – Нет. Просто, как изволит выражаться твой Рико, стрёмно. Было.       – Наш Рико, – машинально поправляет Шкипер не в первый раз (даже не в первый десяток раз). – Отставить «стрёмно». Всё хорошо. Если ты, конечно, не собрался злоупотреблять. Я не хочу тебе здесь гайки прикручивать, но если понадобится – я буду.       – Я не враг себе, Шкип. Да и сугубо физически не смогу. С тобой-то позлоупотребляешь, ага, я там раньше с дорожки сойду, – бормочет Ковальски.       Он тихонько вздыхает. Не с облегчением – просто, оттого, что всё раскладывается наконец-то по полочкам.       Дрожь утихает ещё немного.       – Ну, и как это у нас называется? – интересуется Шкипер, проверяя, как скоро думалка у того начинает включаться обратно. – Эти вот новые... нововведения?       – Ничего нового, – сонно отзывается Ковальски. – Древних греков вспомни.       – Это ты себя в отроки записал? Не стыдно? Тоже мне, юнец.       – Явление осовременивается, – уже совсем осоловело бормочет тот, и Шкипер уже не разбирает, всерьёз ли. Потом тот ещё и устраивается поудобнее, но у него уже нет сил бухтеть насчёт просто крышесносной наглости. – Для разницы в возрасте уже особо нет и причин...       Шкипер в третий раз за сутки хлопает глазами, потому что Ковальски засыпает. Так, этому точно два раза много...       Он даёт двадцать минуток на дрёму, пока у него окончательно не затекает рука, на которой бессовестно лежит Ковальски, но потом будит последнего и оставляет немного прийти в себя, пока уходит отмывать руки; немногим позже, когда он уже укладывается и смыкает глаза, тот тихонько появляется и, мимолётно задерживаясь у его койки, поправляет одеяло у него за загривком, перекрывая немного раздражающий сквознячок. И спит Шкипер этой ночью пусть и мало, но совершенно замечательно.       Проходит не столь много времени... по ощущениям, потому что интенсивность событий в их жизни смазывает чувство времени, но Ковальски педантично отсчитывает сперва недели, а затем месяцы, пока проводит сравнительную характеристику. Это, разумеется, не потому, что ему якобы нужно переводить всё в научную плоскость, как язвят соратники, а сугубо для себя. Маленькая такая ограничительная штучка в его голове, не позволяющая перегибать палку, потому что от этого его удерживает лишь общая потеря эффективности, ожидающая за её же пиком, когда нормы соблюдены.       Говоря попроще, он может торчать у Шкипера в объятиях (буквально, без эвфемизмов) дольше необходимого и даже здорового, но ограничивает себя сам.       И не только себя. По Шкиперу он видит, что тому совершенно плевать, сколько времени ему нужно – потому что Шкипер всегда находит столько времени, сколько ему нужно, иной раз выцарапывая это самое время в абсолютно не располагающих к этому обстоятельствах. Тоже наверняка видит, что они оба от этого делаются ещё собраннее и устойчивее. Поэтому он ограничивает всё сам, только позволяя себе маленькую шалость: периодически, когда никто не видит, наклоняет голову и коротко целует Шкипера, словно ему это тоже надо.       Ему, вообще-то, надо.       И его беспокоит, что на это никак не реагируют. Нет запрета. Приходится и это самому регулировать. Знай Шкипер – сказал бы, что он хороший зам... но он хороший именно потому, что тот не знает.       Однако всё тайное когда-нибудь становится явным, и происходит это после одного из вечеров, когда они все, уставшие, вваливаются обратно в своё логово и, едва тратя полчаса на элементарные заботы о себе (речи уже не идёт даже о помывке – просто сбросить с себя большую часть одежды и залить внутрь горячего чая с бутербродом), вповалку засыпают кто где придётся. Рико с Рядовым, как обычно, падают на диван под телевизором, чтобы не заваливаться в чистое постельное бельё грязными как кони, а сам он сворачивается в том же кресле у Шкипера в кабинете: с некоторых пор там заводится сложенная пополам старая простыня, появляющаяся на кресле всегда перед их уходом. Ковальски оттого сюда обычно и приползает: Шкиперу почему-то вечно зудит именно после возвращения вне зависимости от усталости. Видимо, где-то у того у внутри всё-таки живёт общепризнанно несуществующий вечный двигатель (потому что откуда-то же нужно взяться идее, и энтузиазм Шкипера на неё наталкивает). Поэтому он ждёт.       В последние два месяца он ждёт впустую: Шкипер вместо уже обычной программы машет рукой и уходит в душ, словно начинает догадываться, что сразу по возвращении в голове у него не проясняется, а, наоборот, взбивается в плохоперевариваемое месиво, и спит он потом тревожно и плохо. И тогда, с порядком в голове, ему удаётся рассмотреть, что пустота во взгляде Шкипера, обычно перекрытая непробивной уверенностью, на протяжении этих же двух месяцев вполне себе заполнена.       В этот раз он тоже не дожидается. И просыпается заботливо укрытым.       – Построение! – командует Шкипер следующим днём – аж в час пополудни, потому что просыпаются все в одиннадцать, вяло ползут поесть и в душ (или в обратном порядке, кто как успел), и, собственно, обычных порядков не выходит, да и вряд ли выйдет. Командование, впрочем, в порядке: Ковальски отлично высыпается, а Шкипер на ногах на час раньше остальных и даже успевает окончательно привести в порядок все оставшиеся со вчера мелкие дела, включая диалог с начальством ещё выше над собой. – Сделайте мне построение, Ковальски.       Он не без удовольствия исполняет, хоть и знает, что наедине потом слегка отхватит за мелкие недочёты в тоне или даже осанке: его готовят чуть ли не как родного, до сих пор. И, когда Рядовой с Рико, едва слышно бухтя по поводу времени и отдыха, ведёт глазами в сторону Шкипера, не меняя позы.       – Хорошо, – оценивает последний удовлетворённо. Тону, однако, лучше не верить...       Тот прохаживается ближе, за его спину, затем останавливается рядом – но попутно задевает его костяшкой пальца, пока руки заложены за спину, и он уже знает, к чему это всё.       – Ну-с, товарищи... – неспешно тянет Шкипер. Рико с Рядовым с надеждой переглядываются. – Объявляю сегодняшний день с текущего часа переходящим в ваше собственное распоряжение. Выходной, господа! До десяти. Ковальски, напомните им штрафы за неисполнение и распустите; жду вас у себя на пару слов. Выполнять.       И удаляется в кабинет. Ковальски провожает того взглядом, а затем позволяет себе ещё небольшую шалость, пугающе округляет глаза и пантомимой показывает, что в качестве штрафа будут драить такие места в родной штаб-квартире, о существовании которых даже не подозревают. Младшие товарищи почти беззвучно хохочут, сразу расслабляясь, и он одним только взмахом ладони отпускает обоих. Потом ждёт, пока уйдут, зная, что Шкипер столь же спокойно ждёт у себя.       Когда он, наконец, появляется у того в кабинете, Шкипер стоит у спинки кресла, уже избавленного от простыни, и, видя его, подманивает пальцем; он доверительно приближается и без особого разрешения или просьбы закидывает тому руки на плечи, столь же доверительно открывая бока. По последним сразу же ощупывающе проходятся ладони. Жест несёт несколько голодный оттенок... и там же – нежность, отличная от обычной ласки.       А потом его двигают к креслу, пытаясь усадить на спинку.       – Собрался перевернуть кресло? – мурлычет он, упираясь подушечкой пальца Шкиперу в подбородок.       – Собрался перевернуть тебя.       Он безропотно позволяет, в процессе прикладывая сопутствующие усилия, чтобы и впрямь не опрокинуться и без приключений опуститься спиной на сиденье, но на Шкипера, торопливо огибающего кресло с другой стороны, щурится нехорошо, почти опасно.       – И что мы собрались делать? – интересуется он, надеясь, что нет нужды вкладывать нотку предостережения и в тон. Поза открытая, даже слишком, а его чаще любят зажать где-нибудь и заобнимать.       – Спокойнее, – роняет тот и опускается на пол за его головой; последнюю тут же обхватывает ладонями, бережно, отчего из Ковальски, невольно прикрывающего глаза от удовольствия, вырывается вздох. Ценит... – Что ты там себе успел надумать? – тихо урчат ему на ухо, и по спине и загривку у него бегут крохотные горячие иголочки, всегда снимающие напряжение с мозга. Он ужасно привык к голосу Шкипера. Теперь уже невозможно представить, чтобы рядом звучал другой – и это не только о текущем положении, а обо всём их быту и работе. Он не хочет под другое руководство.       Пальцы того чуточку щекотно (приятно) уползают на шею, и он запрокидывает голову, открывая горло, подставляя под тут же оказывающиеся там касания. Сбоку к шее влажновато прижимаются и губы, и теперь он ещё и ахает: каждый раз он этого не ожидает. Не ожидает, потому что Шкипер не должен так делать – это уже не слишком хорошо в рамках того, чем они занимаются; это может заиметь последствия... но он не запрещает. Ему хочется иногда целовать Шкипера, и последний сносит, а тому, видимо, иногда хочется пристать с этим к его шее, и он честно сносит тоже.       Ещё, правда, из него любят выжать аж стон, когда никто не слышит, и он списывает – очень принудительно списывает – это на чье-то самолюбие, чтобы не помнить о том, что этого тоже нельзя, и не думать, что ему на самом деле нравится.       Ощущая, что Шкипер сейчас этого и будет добиваться, он ещё немного сдвигается назад, и заводит руки за голову, чтобы вслепую расстегнуть на том штаны, заодно немного отодвигая от себя; пока он этим занят, дыхание уткнувшегося в его висок Шкипера становится хриплым: тот от такого просто тащится. Это он уже спускает им обоим с рук целиком в гармонии с самим собой: командиру можно немножко больше, раз ответственности несёт тоже больше.       Немного отодвинувшись, Шкипер ловит его взгляд и указывает собственным на его футболку. Приказ вполне понятный, поэтому он подчиняется, тянется вниз, нарочито неспешно высвобождает заправленные в штаны полы футболки, нагловато глядя Шкиперу в глаза, и ответный взгляд принимает жадное, слегка безумное выражение. У того, однако, хватает терпения его не поторапливать, и он столь же неспешно заголяет торс, чуточку приподнимаясь, чтобы дотащить футболку до ключиц. На жест тело отзывается возбуждением, исходящим откуда-то из глубин сознания. Это он разрешает себе тоже – на нём тоже много ответственности... И он уже какое-то время чувствует, что спохватываться, в общем-то, уже поздно.       На этот раз Шкипер снимает с него футболку совсем, коротким движением отправляет на подлокотник кресла, тянет его кисть себе между ног, к уже высвобожденному из-под одежды члену, но вторую придерживает и понукающе скользит пятернёй от плеча к локтю.       – Займись, – шепчет ему на ухо тот, и он, пусть он и не прочь (самому не менее приятно), пока что берётся только за Шкипера, заодно извлекая из последнего более подробные инструкции: – Давай, займись собой сам, я не хочу тянуться. Вот так, умница, – шепчет тот, запуская пальцы ему в волосы, и у него в голове вместо пустоты всё смешивается, но столь жарко, что он всё равно всё забывает. – Ты такой умница...       Ковальски даже не уверен, вылетает ли у него только что вместе с выдохом просьба повторить, потому что свободная рука Шкипера тогда же протяжно оглаживает его по ключицам, груди и животу, обходительно, но жадно: мол, умница, но мой. Он вообще больше ни в чём не уверен; его покидает ненадолго даже ориентирование в пространстве – и оттого, что колени всё ещё выше головы, на спинке кресла, и оттого, что губы Шкипера, под шумок удобнее сдвигающего ему голову вбок, почти голодно прижимаются к шее. Хоть руками шевелить не забывает (это вообще сложно из него выбить)...       Когда Ковальски довольно близок к тому, чтобы оформить стон посдержаннее, потому что просто дыхания или шипения становится критически недостаточно – на него слишком наседают в этот раз, – Шкипер тычется ему в ухо, сразу и целуя, и вылизывая, и стон вырывается из него сам, неприличный, низкий; таким сообщают, что текущее настроение – валить и трахать, чего он по отношению к Шкиперу производить отнюдь не собирается. Ещё он хорошо чувствует ответное крупное подёргивание члена в той руке, которая заведена назад, и всё это вместе взятое резко выдёргивает его во вполне осознанное и присутствующее состояние.       Он просто отпускает член Шкипера и щипает рядышком за живот; тот рычаще взвывает от неожиданности.       – За рамки выходишь! – рычит Ковальски и сам: он уши не разрешает трогать – слишком чувствительные. Эти и ещё парочка мест предназначены для другого вида общения.       Шкипер утыкается лбом ему в макушку, хрипло дыша, но не извиняется, и это застревает у него в памяти. Затем тот просительно прикладывает его кисть к налитому кровью члену, слегка подрагивающему от этого, словно просящему именно его руки, а губы – снова к уху.       И просит.       – Пожалуйста, – просит Шкипер. Ковальски вообще не в курсе, каким образом у того после встряски снова в голове туман, но последний, кажется, передаётся воздушно-капельным путём. Мысли немного плывут. Ньютонову мать, Шкипер просит, и он не может разобрать, чего именно. Просто не может быть, чтобы... – Никого всё равно нет, не слышат, – хрипит тот, потираясь об его пальцы членом и просительно поглаживая по груди.       Ковальски, кажется, слегка близок к обмороку: Шкипер настаивает, хоть раньше границы чётко были проведены обоими, но при этом на груди у него обе ладони – ему дают свободу реагировать, не готовясь схватить за руку; ущипнёт ещё раз – значит, ущипнёт. Честно.       Тот опять целует его в ухо, коротко лижет до одури горячим языком краешек, тут же затянутый между влажными губами, легонько посасывающими хрящик, и Ковальски ахает, спазматически шипит, пытаясь сдержать стон – и не может; зато теперь он чётко знает реакцию на его голос: Шкипер возбуждённо, горячо выдыхает и толкается в его пальцы сильнее, опять с неприличным рвением хватаясь за его ухо. Язык с нажимом проходится сразу по всему, затем снова, ритмично, словно тот уже плохо соображает для хоть сколько-нибудь изощрённой ласки, и Ковальски от этого просто срывается сам и, отрывая таз от кресла, лихорадочно ёрзает сомкнутыми пальцами по члену. Ему кажется, что его самого лихорадит, когда его пробивает оргазм.       А потом напряжение парочки предыдущих дней истекает из него, словно и не было.       Шкипер рядом, любовно прислонившийся к нему виском, хрипловато дышит, поддерживает заведённую назад руку, чтобы уберечь старый ковёр: на ладони у него – вязкие липкие капли.       – Совсем уже грязную работу на меня свалил, – бухтит Ковальски недовольно, понимая, что только он тут с замаранными руками остаётся.       Шкипер кашляет вперемешку со смешком. Сегодня звучит... немного странно.       – Я пойду ставить нам чайник, – шепчет тот. – Будешь бутерброд?       – Нет, спасибо.       Шкипер поднимается, помогает ему собрать себя в стоячее положение из прежнего чёрт пойми чего (надо же было так умудрить), и по пути открывает ему дверь в ванную, всё это время хмурясь из-за вежливости в тоне. Зачем бы его в ванную спроваживать, интересно, если он на кухне может сделать всё то же самое? Говорить, поди, собрался о чём-то...       Шкиперу немного нервно, пока он ждёт и просто глядит на закипающий чайник. Ковальски, как обычно, тщательно отмывается, и ему впервые зудит спросить, всё ли в порядке – хоть он точно знает, что да, потому что ему всегда сдержанно улыбаются впоследствии, именно это и давая понять. Зудит-то именно проявить беспокойство.       Ковальски из ванной направляется снова в кабинет, и ему становится немного не по себе. Футболка, вспоминает он затем.       Ковальски, появляющийся на пороге, не улыбается ему. Спокойно проходит к кухонной тумбе, хоть обычно опирается бёдрами на подоконник, около которого он сейчас сидит, ожидая; вместо этого тем же образом устраивается у тумбы.       – Говори, – предлагают ему. Шкипер мысленно запинается и не успевает заново хоть что-то связать. – Ладно, давай разгребать помаленьку. Давай сюда свои замечания.       Он вскидывает брови, и Ковальски кивает в направлении комнаты, где недавно проводилось построение. Шкипер только вздыхает.       – Что, неужели просто «хорошо»? В жизни не поверю, – сардонически вопрошает Ковальски, и он с ещё одним вздохом поднимается со стула, жестом веля отстраниться от тумбы. – А, ну, естественно, кто бы сомневался, – ворчит тот, но исполняет.       – Повернись и выпрямись, – мягко говорит Шкипер, столь же мягко заворачивая Ковальски за локоть, и на десяток секунд повисает тишина: он прощупывает позвоночник между лопаток сквозь тонкую футболку, а потом задерживается в одном месте пальцем и с нажимом массирует.       – Ау, – отвечают ему уныло: болеть сильно не болит, но сам Ковальски в курсе, что там начались неполадки, уже зафиксировал.       – Вот тебе и «ау», – ворчит Шкипер, задумчиво ведя пальцем немного ниже. – Тебя бы на массаж записать.       – Нет, – категорически отрезает тот. – Видел я этих... массажируемых. Раз что-то правят – потом всю жизнь бегают повторять. Ещё и всё чаще и чаще.       – Хоть на турнике повиси.       – Пробовал. Без толку. Я не такой тяжёлый.       – Попроси ребят, чтобы утяжелили, – предлагает Шкипер, параллельно обмозговывая предстоящий разговор.       – Ага, – Ковальски фыркает. – Эти утяжелят; повиснут, турник вместе со мной выломают, а отхватывать от тебя потом я буду. Ещё замечания?       – Нет.       – Серьёзно?       Тот пытается повернуться, чтобы взглянуть на него, и он спонтанно смыкает руки вокруг Ковальски, внезапно испытывая сильнейшее желание пообниматься. Всё равно не видит никто.       – Так, Шкипер, что происходит? У тебя что-то случилось?       – У нас что-то случилось, дражайший мой зам, – бухтит он, наконец набираясь смелости и разжать объятия, и начать разговор. – Нам с тобой надо бы поговорить.       Просто выйдя из его объятий (у него привычка отпускать, когда начинается целеустремлённое движение), Ковальски перемещается к окну, чтобы привычно опереться на подоконник, и когда лицо того оказывается почти на одном уровне с его собственным, становится немного легче. Он подходит ближе, чтобы и Ковальски было легче, опирается плечом об стенку... и очень аккуратно подбирает слова.       – У нас с тобой кое-что зашло немного... дальше нужного.       – Мы с тобой в дерьме по уши примерно последние два месяца, – крайне прямолинейно очерчивает Ковальски. Шкипер только хлопает глазами. Ей-богу, что-то не меняется... – И это дерьмо просто находилось в стагнации, потому что мы с тобой оба себя держали. До сегодняшнего дня. Теперь вот решать, спасибо, что взялся сейчас, а не ещё через парочку лет.       – Оба, – осторожно уточняет Шкипер, усиленно обдумывая имеющиеся на руках перспективы.       Ковальски вздыхает.       – Обними меня, – мягко просят его – и он уже машинально так и делает, не успев вовремя задуматься о том, зачем именно это сейчас понадобилось. – Видел?       Он отпускает – точнее, пытается отпустить; Ковальски не позволяет, сцепляя за ним руки, и он просто смиряется, уже не видя разницы, нуждается ли тот в этом, или хочет что-то наглядно показать. Ему тоже хочется обнимать Ковальски, и обычно он старательно себя держит – ограничивается моментами, когда это действительно надо.       – Видел? – повторяет тот, обеспокоенно хмурясь. – Ты это всегда делаешь, когда мне нужно, поэтому я никогда не напрашиваюсь чрезмерно. Хоть мне хочется.       – Хочется... – эхом повторяет Шкипер, теперь не слишком уверенный в том, чего он собирался просить. – Мне тоже хочется. Не из... опеки. Просто.       Теперь глазами хлопает Ковальски, и у него опять что-то неуютно ворочается внутри. Они слишком близко для нормального разговора. Никогда это ощущение его не беспокоило, будь они хоть втиснуты друг в друга... но вот – слишком близко.       – Правда?.. – тихо спрашивает тот. Шкипер угукает.       – Обнять, – столь же тихо добавляет он. – Сказать, что молодец. Что умный. Смелый. Очень смелый. Есть же яйца сказать, что мы по уши в дерьме... в смысле вообще назвать всё это дерьмом. За такое можно и по шее огрести, учитывая, о чём именно мы говорим, – тактично избегает он однозначного очерчивания собственных чувств. Он зато не очень смелый на этом поле, надо полагать...       Ковальски ненадолго прячет взгляд, внезапно застывая.       – Я не думал, что ты осознаёшь. Что ты вообще обрабатываешь, а не просто пропускаешь мимо внимания. Прости тогда, – отзывается тот. – А ещё есть что сказать?       – Хитрый, – с чувством высказывает Шкипер, едва не усмехаясь (отчасти нервно). – Ты ужасно хитрым сделался. А ещё ты хорошо справляешься. Ты хорошо справляешься за меня, когда это нужно, правда; я редко тебе это говорю, чтобы ты нос не задирал, но чувствую, что надо бы чаще.       – А знаешь, что я редко тебе говорю? – вопрошает засопевший Ковальски; он открещивается, прекрасно зная, что имеется в виду большее количество шпилек, которое не помешало бы в него ткнуть. – И, кстати, давай не будем о том, где мой нос по сравнению с твоим обычно.       Теперь сопит Шкипер, и они оба тихо беззлобно усмехаются. Потом он поникает.       – Послушай... – начинает он с трудом. – Изначально я заводил этот разговор, не имея на руках того, что ты дал понять, и я хотел сказать, что...       – Что нужно прекращать?       Шкипер выдерживает взгляд Ковальски, делающийся закрытым, и ему от этого слегка нехорошо. Нет, у любого должно существовать место на личное пространство, закрытое для посторонних, но... он хочет именно этого человека открытым.       – Это был вопрос для вынесения на обсуждение. Не думал, что ты обо мне такого плохого мнения...       Ковальски вместо опровержения расцепляет руки, многозначительно поднимает между ними указательный палец, а потом складывает колечком большой и средний: кое-кто крайне близок к щелбану, пусть и лёгонькому, скорее, обидному, нежели сильному. Шкипер снова сопит, понимая, что с ним хотят говорить без посторонних смягчающих произнесённые слова фразочек.       – Понял, ближе к телу, – заверяет он, мягко обхватывая кисть того пальцами. Ковальски смотрит на этот жест как на первую человеческую конечность в своей жизни; вполне оправданная реакция, учитывая, что стоят они слишком близко, и контекст от этого ужасно интимный. – Суть... в двух словах – я начал бояться тебя потерять, и это охренительно плохо. Это... ну... плохо. Так нельзя. Этого нельзя.       – Хорошо, – произносит Ковальски словно учитель, успешно подталкивающий подопечного ко второму действию в решении задачи. – Если это был вопрос для вынесения на обсуждение – ты рассчитываешь на альтернативное разрешение сложившейся ситуации?       – Ты – человек, к которому я обращаюсь за анализом или вариантами. Естественно. Естественно, я выношу на обсуждение; я теперь тем более хочу слышать варианты.       – Та-ак... а до «теперь» ты рассчитывал на другие варианты?       Взгляд у Ковальски серьёзный. У Шкипера ёкает сердце в этот момент, ёкает совершенно глупо, потому что он прекрасно знает: это проверка его как командования, о межличностных чувствах тут речи не идёт – от него по-прежнему хотят знать, достоин ли он вести за собой. И ёкать глупо. Но ёкает. Испуганно. Он не хочет обидеть Ковальски ответом, который обязан дать.       – Нет, – отвечает он после вынужденной паузы. – Прости лично меня за это, но нет. Я был бы обязан.       Ковальски мягко, устало улыбается.       – Раньше я бы ничего из середины не услышал. Нежным сделался, – без тени обвинения и очень мягко высказывают ему.       – Ты последний месяц за этим и подходишь.       – Почти три.       Мысли у Шкипера запинаются. Почти три?.. Ковальски месяц с лишним до того, как он замечает, ещё и держится так, чтобы он и не заметил? Обалдеть. И он всё это время думает, что знает своего зама как облупленного. Вау. И всё это время...       Он медленно, осторожно прислоняет руку того, которую всё ещё мягко держит, к собственной груди, передавая переживания по поводу услышанного жестом. Ковальски, конечно, ближе слова, но их пока что нет.       Тот едва слышно вздыхает, и у него трепещет что-то внутри. Отчасти это опасения по поводу того, как всё разрешится, но виды сейчас более оптимистичные.       – Не хочется теперь после этого тебе говорить... – совсем тихо шелестит Ковальски, поднимая после этого на него взгляд. – Но я думаю, что я тоже должен.       – Да? – опасливо поторапливает Шкипер; на лице того расцветает улыбка того толка, после которой ему прилетает моральных люлей.       – Где обычно я нахожусь? – вопрошают его. Здесь он вынужден дать ответ – мол, тыл, поддержка, координация, – и дальше следует риторический вопрос: – Где обычно находишься ты?       – Впереди, – угрюмо отвечает Шкипер, уткнутый носом в большое слепое пятно в собственном восприятии и предположениях.       – И кто из нас за кого больше боится?       – Ты погоди-то, ты... ты в меня должен верить.       – Насколько я похож на верующего?       Шкипер прижимается немного ближе, соприкасаясь с лбом Ковальски собственным.       – Я знаю, что ты можешь работать, – глухо произносит он. – Вижу. Вопроса два. Как мы оба сможем работать, зная, что мы вполне поняты и приняты... и есть... н-да-а. Я боюсь, у нас понятие «вовремя уйти» недостижимо.       – Первое проверяется опытным путём, – деловито отзывается тот. – Второе – точно так. Забыл ещё добавить, что мы не молодеем. Варианты – отложить вопрос до окончания уже этой притирки и выяснения, как мы сможем сосуществовать, если... скажем... – тон Ковальски делается всё менее уверенным. – Чисто гипотетически... изъять из наших с тобой отношений рабочую составляющую.       – Отойти от дел? – переспрашивает Шкипер; он не хочет выдавать, но голос сам собой пропускает наружу взволнованный хрип. – Ты говоришь, нам... отойти от дел когда-нибудь? Вместе?       Ковальски отводит взгляд.       – Видимо, туда же добавляется выяснение того, хочешь ли ты вообще так. Так что второй вопрос до поры до времени тоже разбирается опытным путём.       На него всё ещё не смотрят, и волнение у него внутри становится неприятно напряжённым. Он всё ещё не хочет обидеть.       – Я пока не вижу ничего против этой идеи, – осторожно очерчивает он. – Давай, действительно, выясним, как мы на это взглянём, когда всё опять устоится; я согласен.       Ему кивают, коротко облизывая губы. Взгляд Шкипера ненадолго застревает там же.       – Эй, я хотел спросить... почему ты меня целуешь?       – Потому что хочу, – отвечает Ковальски, не возвращая к нему взгляда; ему становится ещё и немного нервно: он хочет знать, что там такого, чтобы производить вот это вот короткое сухое касание к губам с завидной регулярностью, но спрашивать будет совершенно отвратительно. – Я понимаю, если ты – нет.       Чёрт, думает Шкипер угрюмо. Ему действительно может не понравиться, потому что ему за всю его жизнь никогда не приходит в голову целовать мужчину... но он так не хочет обижать Ковальски...       – Я пытаюсь получить разрешение, – просто плюхается он в омут с головой. По имеющемуся опыту взаимодействия – его поддержат и там, и не стыдно даже позволить себя повести. Он всё равно быстро учится. – За миг сложно что-то распробовать.       Ковальски наконец-то смотрит ему в глаза; смотрит спокойно, немного устало, но тепло, и его посещает некоторое облегчение. Затем тот уже привычным образом тянется к его губам, и поцелуй не прерывается сразу же... но и никуда не стремится: его целуют медленно, легко, еле-еле влажно, чтобы не отторгать раньше времени. И когда он оформляет ответное движение, и в самом деле этого желая, потому что то самое «распробовать» такими темпами просто ускользает из досягаемости, по нему катится волна мелких мурашечек вниз по рёбрам. Ещё одно – и катится обратно; он пытается поймать верхнюю губу Ковальски собственными, боясь вместе с этим нажимать, чтобы не развеять посещающее его ощущение сладости буквально на языке, – и волна таких же меленьких отправляется вниз уже от затылка.       От него не отрываются, и процесс вместе с мурашками, будь они неладны, неожиданно снимает с него всё напряжение разговора.       – Я потом ещё захочу, – шепчет он через парочку минут, не выдерживая больше появившегося щемящего чувства в груди. А ведь мог не решиться говорить сегодня, и не узнать этой вещи ещё какое-то время... – Я только... ну...       Можно мне, спрашивает он у самого себя, глядя на выглядывающие из-под футболки ключицы Ковальски. Ему ведь... можно?       Он покачивается и, зажмурившись, утыкается в них лбом.       В волосах незамедлительно оказываются пальцы Ковальски, второй рукой крепенько обхватывающего его за плечи.       – Всё хорошо, – шелестит тот над его головой. – Это отдельное. Всё хорошо. Расслабься уже наконец-то.       Шкипер не сразу соображает, что он жмурится, хмурится, у него от напряжения мелко дрожат брови, и Ковальски понимает всё только по одному этому нюансу.       Он торчит так несколько минут, несмотря на то, что лицо у него расслабляется почти сразу, и ему, откровенно говоря, хочется ещё, но есть ещё одна небольшая вещь.       – Послушай, – говорит он, немного отстраняясь, чтобы видеть Ковальски. – Мне попадалось на глаза твоё дело, так что... можно мне?       – Что именно? – непонимающе вопрошают его. Немного поколебавшись, он тянется ближе и шепчет на ухо имя. Слышимое им дыхание рядом на несколько мгновений останавливается... а затем следует выдох «конечно», и он сообщает собственное, чтобы всё честно и чин чином. И отстраняется, снова глядя в глаза; подмывает попросить воспроизвести, но он знает, что это и так случится немногим позже. Он не хочет лишать собственного побуждения, собственной воли сделать это в произвольный момент.       – Знаешь, что я теперь хочу?       – Совершенно точно знаю, – почти чопорно отвечает его зам, следом улыбаясь, и немного вытягивает к нему шею.       Естественно, губы того встречены на полпути.