Say my name

***POV Джисон*** "Ты спрашиваешь, кто я?" Я — первый. Первая кровь. Первое дыхание, что вызвало отголоски старого крика. Моя душа родилась не в тишине — а в шепоте. В напеве древнего, что пряталось в венах рода, как яд в капле. Сначала я ничего не понимал. Просто сны. Странные. Мокрые, тягучие. Слишком реальные, чтобы забыть, но слишком безумные, чтобы поверить. Потом голос. Он не говорил со мной — он был мной. И я помню ночь, когда всё изменилось. Я стоял у зеркала. Тусклый свет. Пустая комната. Веки тяжёлые от бессонницы. А потом — я. Но не я. Он улыбался. Я — нет. Он наклонил голову. Я остался неподвижен. — Ну, здравствуй, — сказал он. Голос хриплый, будто выскобленный изнутри черепа. И в нём — что-то древнее. Грязное. Я отшатнулся. Зеркало не отразило моего движения. Он остался там, неподвижен, но взгляд стал глубже. Темнее. — Сколько ты ещё будешь прятаться? Ты ведь знаешь, кем мы стали. Кем ты стал. — Нет, — прошептал я. — Это не я. Он усмехнулся — уголком губ, как у зверя, выжидающего прыжок. — А кто же? – он ликовал. - Другой мальчик, что спит внутри тебя? Или ты, когда убегаешь, дрожишь, молишься, чтобы тебя не тронуло? — Я не звал тебя. — Нет. Но ты почувствовал, что я есть. Я — часть тебя. Тень, которую ты всегда носил за спиной. Просто раньше ты не смотрел назад. Я сжал кулаки. Грудь пылала. Я хотел ударить. Разбить зеркало. Исчезнуть. Но вместо этого стоял. Смотрел. Слушал. — Я защищаю тебя, — сказал он. — Когда тебе больно — я встаю первым. Когда ты теряешься — я веду. Я — не враг. Я — ты, только без маски. — Ты — Тьма. — Я — правда. Просто ты не готов её принять. Он замолчал. Но я видел: губы его дрожат. Не от ярости. От нетерпения. От желания быть свободным. — Рано или поздно, — произнёс он, — ты всё равно выберешь меня. Потому что ты устал. Потому что люди не спасают. Потому что я не предаю. Я всегда с тобой. Он исчез. В одно мгновение. А я остался. С той ночи всё изменилось. Не резко, не сразу — но необратимо. Что-то треснуло. Не снаружи — внутри. Я не спал. Долгие часы в темноте, застыв в одной позе, с глазами, в которых плавала лихорадка. Я не смел смотреть в зеркало. Я закрывал его покрывалом, сдирал его со стены, отворачивал от себя, как предателя. Но всё равно чувствовал взгляд. Будто он нашёл другой путь. Будто отражение теперь жило не только в стекле. Я сжигал свечи. Читал молитвы, которых не понимал. Выцарапывал ногтями символы на деревянной коробке, куда клал обрывки снов, написанные в полубреду. Как будто можно было запереть это безумие. Как будто можно было сказать "это не моё"! И отпустить. Но он ждал, а я – отказывался в это верить. Иногда, в тишине, я слышал шаги. Не снаружи. Внутри комнаты, где никого не было, кроме меня. Тихие, как дыхание перед рывком. Как будто кто-то ходил внутри моего дыхания. Я начал рано вставать, чтобы уставать до изнеможения. Иногда бил себя по лицу. До звона. До слёз. Чтобы не заснуть. Чтобы не видеть его снова. Но он приходил. Не каждую ночь — этого было бы слишком просто. Он выбирал моменты. Когда я был особенно уязвим. Особенно пуст. И тогда — появлялся. Не в зеркале. Внутри. Голосом, похожим на мой. Мыслью, которая начиналась с «а если…» «А если бы ты не испугался тогда — ты бы не был сломлен сейчас». «А если бы ты ударил первым — тебя бы не били». «А если бы ты принял меня — тебе бы не было так больно». * * * В один из зимних дней Джисон, набравшись смелости, решил поговорить с родными. Поделится своей болью, переживаниями, терзаниями. Но кто же мог подумать, что это будет одной из самых больших ошибок в его жизни. - Я дома, - крикнул парень из коридора, отряхивая снег с сапог. - Ты как раз вовремя, - послышался женский голос с кухни. – Давай скорей переодевайся и мой руки. Твой отец придет с минуты на минуту – будем ужинать. Мама. Казалось бы, самый дорогой человек в жизни каждого ребенка. Ее любовь и тепло призваны оберегать от всех бед. Материнские руки созданы, чтобы обнять свое чадо, отгоняя все проблемы, которые встречаются у него на пути. Там, вне родного дома. Но Хан никогда не ощущал этого тепла. Любовь родителей для него была не доступна. Витающая где-то там – в далеких детских мечтах. - Мам, - тихо обронил парень, почти игнорируя ее слова. Та неспешно накрывала на стол в гостевой комнате. Там было тепло, в воздухе витал приятной аромат домашней еды. – Мама! – почти крикнул Хан, пытаясь обратить на себя ее внимание. Она же только недовольно глянула на него из кухни. Будто всем своим видом говоря: «Чего тебе нужно?». – Мне нужно поговорить. - Говори, - она продолжила заниматься, чем занималась. Буквально игнорируя сына. - Мам, я так больше не могу, - его голос дрожал, а слезы маленькими шажками подкатывали к горлу, мешая нормально говорить. - О чем ты? - Похоже, я схожу с ума. Эти сны… голоса… они не уходят. Они все громче. Я чувствую, как внутри кто-то… — Хан, пожалуйста… — Я не сплю! - будто не слыша ее слов, продолжил Джисон. -  Я боюсь себя. Я смотрю в зеркало и вижу чужого! — Замолчи, — крикнула она. — Не здесь. Не сейчас. — Ты знала! — выкрикнул Хан. — Ты знала, что это может случиться. Ты была готова к этому и все равно… Она подошла к нему. Медленно. Смотрела, будто видела перед собой не сына — а оголённый провод, способный обжечь. Следом послышался хлопок. Такой силы, что Джисон еле устоял на ногах. Его щека горела, а в груди все сжалось. — Ты думаешь, я не боюсь? — голос стал резким, почти сдавленным. — Я просыпаюсь среди ночи от твоих шагов в коридоре. Я слышу, как ты говоришь во сне. Иногда — не своим голосом. — Мам… — Ты думаешь, что только тебе страшно? - Довольно! – крик мужчины резко ворвался в их разговор. – Прекратите немедленно! - Дорогой… - Отец, я… Хану не дали договорить последующие слова мужчины. - Ты думаешь, они еще могут ему помочь? – тихо обронил он, одной рукой приобнимая свою жену. - Кто? – все не унимался парень. – Кто может мне помочь? - Помогут, - тихо ответила женщина, глядя прямо на Джисона. – Но только если ты все еще человек, Хан. Мир рухнул. Без грома. Без треска. - Что? — Мы просто не знаем, кто ты теперь, — сказала она. - Иногда ты молчишь сутками. Иногда смеёшься сам с собой. Вчера ты нарисовал на полу символы. Кровью. Своей. Ты этого даже не помнишь. Хан смотрел на свою мать пустым взглядом. Он хотел услышать хоть какую-то поддержку. Хоть одну каплю веры. «Ты мой сын» "Я с тобой" "Я помогу." Но она молчала. Она боялась. Его. — Значит… я для вас уже не сын. Я — угроза? — Мы… мы просто боимся за тебя. — Нет, — парень отмахнулся. — Вы боитесь меня. - Убирайся! – грозный голос отца ошпарил парня с головы до ног. — Что? – Хан не мог поверить в то, что слышал. — Уходи прочь. До тех пор, пока ты не поймёшь, кто ты. Пока не научишься контролировать себя. Уходи! — Отец, пожалуйста… — Мы больше не выдержим бессонные ночи в страхе. Уходи, - и он отвернулся. — Это… это всё? Не услышав ответа, парень вышел на улицу. Он не взял с собой ничего, кроме куртки, которая нелепо свисала с плеч, и сапог, чтобы не замерзнуть в метель. Хотя мысль «умереть», грела парня намного сильней, нежели тепло домашнего очага. Когда за Ханом захлопнулась дверь, парень понял: этот дом умер для него. Как и он для той семьи. * * * Хан шёл, не разбирая дороги. Вьюга била в лицо ледяными ладонями, снег мгновенно цеплялся к волосам, ресницам, губам. Куртка плохо защищала от ветра — но ему было всё равно. В груди пустота, а внутри этой пустоты — чёрное эхо, которое гудело, словно раскат грома под кожей. Он остановился, когда не смог больше идти. Где-то посреди лесополосы, там, где снег был девственно чист, а ночь — глуха. Рухнул на колени, ладонями вбивая себя в холодную землю. Ни крика. Ни слёз. Он будто вывернулся наизнанку — и там, в глубине, всё, что осталось — было слишком тихим. — Больно, да? Голос. Не громкий — шелестящий, как шелест листвы, которой здесь давно не было. Как змея, ползущая по стеклу. Хан замер. Это был не его внутренний голос. Не тот, что шепчет из сна. Это — снаружи. Он поднял глаза. Перед ним — силуэт. Высокий, тонкий, как затенённый дымом человек. Ни лица, ни рук. Только тьма, обрисованная светом луны. — Они тебя отвергли. Испугались. Потому что ты — другой. Потому что ты сильнее, чем они могли себе представить. — Кто ты? — прошептал Хан. — Я — это ты. Тот, кем ты мог бы быть. Кем должен быть, — силуэт шагнул ближе. Снег не хрустел под его ногами. — Они смотрят на тебя, как на чудовище. А я вижу в тебе силу. Не болезнь. Дар. Хан попытался отпрянуть, но ноги не слушались. Внутри вспыхнуло странное тепло — как при лихорадке. — Ты не один. Никогда не был. Я всегда был рядом. — Тень присела перед ним, будто заглядывая в душу. — Они изгнали тебя. А я приму. Потому что ты — мой. Хан стиснул зубы. — Уходи… — Я никуда не уйду, — шепнул силуэт, касаясь его плеча чем-то холодным. — Я часть тебя. И ты сам однажды попросишь меня остаться. Ветер стих. Лес замер. И лишь дыхание Хана — и второе, невидимое, сплетённое с его — дышало в унисон. Тень, казалось, будто обнимала его изнутри. Её голос не громкий, но липкий, проникающий сквозь мысли, как капли чернил в воду. Она не торопилась, знала: страх уже разложен, боль уже вскипела. Теперь оставалось только шептать — тихо, уверенно, сладко. — Ты был им не нужен. Они никогда тебя не понимали. Даже когда смотрели тебе в глаза. Мать — отворачивалась. Отец — боялся. И вот ты один… но и не совсем. Силуэт выпрямился, стал выше, зловеще тоньше. Его контуры мерцали, будто тьма стягивалась вокруг, стремясь стать плотью. — Разве это честно, Хан? Ты искал тепла — а они дали холод. Ты молил о помощи — а получил приказ уйти. Хан поднял голову. Глаза покраснели от ветра и ярости, что тихо, но упрямо начинала закипать в нём. Он всё ещё дрожал — но теперь от чувств, а не от холода. — Мне больно… — выдохнул он. — Я знаю, — шелест прошёл по воздуху, как вздох. — Но если позволишь мне быть рядом… боль уйдёт. Я научу тебя. Как не чувствовать. Как не страдать. Как быть свободным. Снег падал тяжелее. Небо затягивало облаками. Где-то вдали выл ветер — как голос ушедшего мира. Но здесь, в этой тишине, осталось двое. Один — человек, изгнанный, раздавленный. Второй — Тень, гладкая, как масло на стекле, жаждущая большего. — Ты хочешь, чтобы они пожалели? — спросила Тень. Хан не ответил сразу. Он чувствовал, как внутри что-то трескается — как лёд под ногами. Страх — отступал. Боль — становилась яростью. — Я хочу, чтобы они увидели, что я живой. Что я не сломался. И чтобы каждый, кто отвернулся… — он сжал кулаки, — пожалел об этом. Тень наклонилась ближе, и шепнула почти с восторгом: — Вот теперь ты говоришь по-настоящему. Я горжусь тобой. И тогда она впервые коснулась его не только в словах. Холод прошёл по позвоночнику, словно чья-то рука вцепилась в его душу. Но вместо ужаса — было облегчение. Словно он позволил себе, наконец, дышать полной грудью. В ту ночь, на границе между светом и тьмой, Хан впервые сделал шаг. Не просто в лес. А в сторону самого себя. — Идём, — сказала Тень. — Я покажу, с чего всё начинается. Хан шагал по заснеженной дороге, не разбирая пути, не чувствуя холода. Снег залеплял глаза, ветер выл в ушах, но внутри было пусто. Дом больше не существовал. Семья — пепел. Он даже не знал, куда идёт. Да и был ли в этом смысл? И тогда — тишина. Не внешняя, но внутренняя. Как будто внутри что-то разом стихло… и тут же заговорило. — Вот и всё, — произнёс голос, хриплый, будто из недр земли. — Ты больше не чей-то сын. Ты теперь — только мой. Хан остановился. Снег трещал под ногами. Где-то вдали выла собака, но он не слышал. Все звуки были заглушены этим голосом. Он не доносился из зеркала, как раньше. Он был слева. Как будто кто-то шел с ним рядом. — Ты все еще боишься меня. Но посмотри, как легко всё стало, когда остались только мы вдвоем. Я научу тебя не бояться. Не прощать. Не сдерживать. Они называли тебя чудовищем? Так стань им. Стань тем, кого они боятся по ночам. Тем, кто не может быть изгнаным. Слова ложились мягко, как шелк. И в то же время, остро — как лезвие. — Выпусти меня. Дай мне руку. Я поведу тебя сквозь тьму. Ты ведь уже почувствовал это, да? Вкус власти. Твоей настоящей природы. Ты больше не будешь просить. Ты будешь брать. Хан опустил взгляд. Его рука дрожала. Но он не убрал её, когда силуэт коснулся пальцами его ладони. Холодный, как сама смерть. Знакомый, как собственная тень. — Начнём с тех, кто предал тебя. А потом… потом ты сам решишь, кто заслуживает света, а кто — забвения. Снег продолжал идти. Хан бродил по лесу, его шаги были неуверенными, будто он был под гипнозом. Всё вокруг расплывалось, и он не мог найти пути обратно. Тень шептала ему в голову: «Ты можешь больше, ты можешь стать тем, кем должен быть». И вот перед ним появилась хижина. Она трещала от ветра, словно стонущий склеп. Сырость проникла в каждый брус, каждая доска жалобно скрипела под гнетом ненавистного времени. Воздух был затхлым и тяжёлым, пахнущим гниющим деревом, пеплом и плесенью. У камина сидел старик — согбенный, укутанный в одеяло, с лицом, похожим на пергамент, высушенным и измятым судьбой. Огонь мерцал, слабый и вялый, отбрасывая по углам хижины клочьями полупрозрачные тени. Он услышал скрип пола. Обернулся и замер. На пороге стоял юноша. Но это был не человек. Это была ошибка природы, блеклая тень чего-то человеческого. Хан вошёл неспешно. Как хищник, давший жертве время осознать неизбежное. Старик сделал попытку подняться — руки его дрожали, как ломкие ветви. Ноги подвели — он рухнул на пол, ударившись плечом о холодные доски. Заполз, отталкиваясь руками, вдоль пола, к дальней стене, оставляя за собой дорожку слабого, жалкого дыхания. Словно мотылёк, мечущийся к свету, он полз туда, где не было спасения. Он вжался в промозглую стену, словно хотел стать частью гнилого дерева. И смотрел, как к нему приближается это существо. Все началось с запаха. С удушающего, сладкого, тягучего аромата крови, который проник в каждую щель сознания Хана. Как вьюга врывается в трещины одинокой хижины — так и кровь затопила всё в нём. Мир сузился до одного-единственного звука: громового, рваного биения сердца старика. Бух. Бух. Бух. Каждый удар отзывался в нём звериным эхом, каждое слабое, отчаянное дыхание старика становилось зовом, становилось командой. ПРИМИ. ОТНИМИ. ПОПРОБУЙ. Хан не помнил, как оказался на коленях перед стариком. Не помнил, как его пальцы — сжимаясь в когтистую хватку — вонзились в тонкие плечи. Его собственное тело теперь двигалось по воле чего-то иного. Дикого, древнего, не подвластного разуму. Он слышал, как старик хрипит, пытаясь оттолкнуть его, но Хан чувствовал, что силы старика тают, как лёд на ладони. Тень над ухом Джисона сладко зашептала: "Не бойся его страха. Люби его. Вдохни его..." И Хан вдохнул. Каждый дрожащий удар сердца старика — словно звук барабана под его кожей. Каждый горячий вздох — как запах раскалённой крови. Его губы растянулись в неестественной, хищной улыбке. Клыки сами собой выдвинулись, болезненно растягивая десны. И тогда — без колебаний, без остатка человеческой жалости — Хан вонзился в шею мужчины. Кожа поддалась с хрустом перезрелого яблока. Теплая, густая кровь ударила ему в рот, обжигая гортань, разрывая все моральные преграды. А губы Хана жадно обхватили рану. Когда кровь старика хлынула ему в рот, что-то древнее, спрятанное в его костях, взвыло от радости. Как пес, сорвавшийся с цепи после долгого голодного плена. С первой каплей кровь опалила его нутро, как раскалённое железо. Жгло горло. Жгло грудную клетку. И в то же время наполняло ее сладким, разливающимся теплом. Плоть, и без того натянутая от предельной усталости, словно напиталась новой силой. Капилляры под кожей взорвались огнём. Каждая клетка, каждая мышца отзывалась вибрацией первобытного восторга. Пелена, застилавшая глаза Хана, сорвалась, и мир вспыхнул новыми красками. Он видел каждую трещинку в обшарпанной стене. Каждую пылинку, танцующую в воздухе возле камина. Он различал тончайшие вены, бьющиеся под кожей умирающего старика. Слышал, как медленно гаснет его дыхание. Шёпот крови, клокочущий в венах мужчины, звучал для него громче ударов молота. Даже трепет последних мыслей в голове жертвы отзывался эхом в черепе брюнета. Кровь пахла всем и сразу: страхом, паникой, безысходностью, и какой-то приторной сладостью уходящей жизни. Вкус. О, вкус был божественным. Не просто железо на языке. Не просто соль. Это было, словно он глотал саму суть человека. Его годы, его воспоминания, его сожаления и слабости. С каждым глотком он поглощал чужую судьбу, срывая её с костей, как мясник сдирает кожу с барашка. И Хану это нравилось. Каждая жилка, каждая мышца налилась тяжёлой, сочной силой. Он чувствовал, как в нём просыпаются скрытые резервы, о которых раньше даже не подозревал. Как плоть, до этого уставшая и истощённая, перерождается в нечто другое — нечто вечное. Его разум поплыл. Словно нырнул в густое чёрное болото. Мысли цеплялись друг за друга, вырывались из-под контроля. Все человеческое в нём — стыд, ужас, сожаление — плавилось в одном огромном чёрном костре наслаждения. Тяжёлая тишина опустилась на лес. Хан стоял над бездыханным телом, тяжело дыша, всё ещё чувствуя, как его сердце бьётся в новом, непривычном ритме. И тогда она подошла. Не спеша. Как женщина вуали на балу теней. Тень не бросалась в глаза — она была частью этого мира, растворённая в каждом пятне света, в каждой капле темноты. Но для Хана она была реальнее всего: воплощением той стороны, что так долго стучалась в его сердце. Её рука — чёрная, как крыло ворона, как пепел сгоревшей надежды — мягко легла ему на плечо. Тёплая. Почти родная. Хан вздрогнул, но не отшатнулся. — Ты наконец-то услышал меня, — шепнула она, её голос был не громче ветра. — Ты не потерял себя. Ты нашёл свою истинную суть. Он не ответил. Ему нечего было сказать. Тень подошла ближе, её черты оставались размытыми, но в этой призрачной близости было больше утешения, чем во всей его прежней жизни. Она провела пальцами по его щеке — лёгкое касание было странно нежным. — Ты мой мальчик, — прошептала она, с гордостью и хищной лаской. — Мы теперь вместе. Навсегда. И Хан, с кровью на губах, с мраком в глазах, впервые не захотел быть один. Он шагнул в ночь, ведомый незримой рукой Тени. И ночь, распахнув свои чёрные крылья, приняла его в объятия.