Underneath us

«Прошлое не умирает, оно живёт в нас, определяя настоящее», — Л. Н. Толстой

***

      Он этого, пожалуй, никогда не сможет понять. Как люди так легко говорят о чьей-то смерти? Был человек. И его нет. Вот так просто. Будто оповещение о солнечной погоде за окном или подорожавших продуктах в супермаркете. Чонгук помнит отчётливо, как врач непринуждённо сообщил ему о смерти отца. Как мама сказала ему, что сестры больше нет. Они совершенно спокойно и без дрожи в голосе произнесли всего пару слов, которых хватило для того, чтобы часть его, функционирующая когда-то, дала сбой и разрушила всю систему под названием «жизнь». Конечно, говорить избитую временем фразу нетрудно. Когда не первый раз. Другое дело — чувства, которые бушуют в нашей душе при произнесении этих слов. Но всё это к тому, что неправильными Чону кажутся простота и лёгкость. Да, люди не вечны. Всё имеет конец. Только никому не легче от наигранного безразличия. Кому оно нужно, когда речь заходит о важных вещах? Из жизни живым не выбраться, мёртвого человека не вернуть, — лишь относиться к этому надо, на его взгляд, с сердцем и пониманием, по-людски, а не с обыденностью, как все привыкли.       — Мне, если честно, не даёт покоя факт того, что в наше время люди привыкли о многом молчать. Попросту не обсуждать, что по-настоящему имеет значение, — рассуждает вслух Пак, продолжая что-то усердно вырисовывать в своём блокноте, который, по его словам, содержит в себе всякое. И это «всякое» — всевозможные рецепты блюд различной кухни, пришедшие ему по душе цитаты, собственные рассуждения, стихотворения любимых поэтов, какие-то непонятные ему каракули и оценочный портрет Чонгука, что он создавал всё так же вслух, дабы увидеть реакцию парня. Последнее в этом списке, конечно, что хранится внутри потрёпанного бежевого блокнота с почти стёршейся наклейкой на нём, беспокоит Чона больше всего. — То есть существует множество важных тем для разговоров, но мы их откладываем, потому что мысленно считаем, что сейчас не время, не походящая обстановка и настроение, не тот человек рядом. А когда тогда настанет тот идеальный момент, чтобы поговорить и обсудить, что не даёт иногда нормально спать по ночам? С кем тогда? — он психует, что-то перечёркивает яростно и поднимает на него свой взгляд: — Ты меня вообще слушаешь?       — Да, — Чон отвечает ровно. Ему пока слабо понятны чужие сомнения. — Слушаю.       — А понимаешь ли?       Наверное, самое трудновыполнимое для него в отношениях с Паком — это понять, что им движет, в какой момент и почему ему в голову приходят те или иные мысли. Его приятно слушать. Вникать в чужие рассуждения, копаться во внутренностях души друг друга, но не под ночь. В настоящую секунду его мозг совершенно отказывается функционировать и напрягаться, глаза потихоньку слипаются, подгоняя парня лечь спать, чтобы хоть немного отдохнуть после рабочего дня, однако он понимает, что сейчас нельзя так поступить с Чимином. Если старший решился начать этот разговор, значит для него он имеет значение. Блондин редко раскрывает ему эту часть себя, где скрываются самые сокровенные, ранимые и мрачные грани его личности. Он не смеет ему отказать. Тем более, когда его самого секундами раннее посещали схожие мысли.       — Когда не стало моей сестры, я не знал, как сказать об этом своим друзьям, что знали её не меньше меня, — он не хотел поднимать эту часть своего прошлого, но если не расскажет, то лишь подтвердит домыслы Чимина. — Понятное дело, рано или поздно, они всё равно узнали правду, только больше мы и не говорили о ней. Ни одного упоминания. Никаких вопросов о том, как я. Мы просто забили на случившееся, будто бы. И это примерно схоже с тем, о чём говоришь мне ты, потому что я хотел бы обсудить свои чувства с кем-нибудь, высказаться, чтобы стало легче, но каждый раз при общих беседах, когда мы собирались в домах друг у друга, я останавливал себя, задаваясь вопросом: «А будет ли уместно сейчас сказать хоть что-то подобное из всего, что тревожит мою душу и голову?» И я ничего не говорил, — Чон останавливает себя. Ему непривычно. Он отвык от этих ощущений. За долгие годы, что он держал всё в себе, брюнету удалось приноровиться справляться со своими пробелами самостоятельно. Казалось, что он пережил смерть сестры уже очень давно, но из-за возможности впервые кому-то излить свою душу ему становится больно. Внутри что-то сильно сжимается, в уголках глаз предательски пощипывает, однако он не собирается идти на поводу у эмоций, потому, немного успокоившись и отдышавшись, продолжает, глядя куда-то в сторону, лишь бы не на своего собеседника: — Как бы… Каким образом мне нужно было поднять эту тяжёлую для меня и, надеюсь, что и для остальных тему, когда буквально пару секунду назад мы обсуждали последний прошедший баскетбольный матч и девушку моего друга? Всё это никак не вязалось, поэтому я и молчал. Да и не сказать, что хоть кого-то интересовало моё состояние или желание просто элементарно поговорить по душам, — поднимает глаза на Пака, съёживаясь, когда встречается с его пронзающим взглядом. Он, кажется, разучился дышать.       — Из-за чего?       Ему не нужны пояснения. Вопрос понятен более чем.       — Она разбилась на мотоцикле со своим парнем, что был старше её на три года. Не знаю, к чему тебе эта подробность, — он никогда ранее не находил столь увлекательным их ковёр на полу, чьи ворсинки невесомо проскальзывают между пальцев.       — А ей было сколько?       — Почти восемнадцать, — озвучивает, а у самого шум в ушах.       У меня немного кругом идёт голова, пока я пытаюсь снять с себя кроссовки. Несмотря на наступивший май, погода кажется летней. Тёплый ветер, солнце и пробуждающиеся насекомые. Нет ничего приятнее. Отбрасываю ключи на полку в прихожей и прохожу по коридору, улавливая шум со стороны ванной. Из-за двери доносится вокал Анни-Фрид, заставляющий меня пожалеть о возвращении домой. Ещё в детстве отец внушил моей сестре, что его музыкальный вкус, — лучший в мире, потому мне приходилось хныкать маме в плечо во время длительных поездок в машине, когда на весь салон звучала легендарная “ABBA” и пародия на них со стороны менее адекватной, на мой придирчивый взгляд, половины нашей семьи. Родителей сегодня не будет дома, и я было полагал, что останусь один.              Я заваливаюсь устало возле двери в ванную, откидываю голову и спрашиваю в надежде, что меня будет слышно:       «Мне казалось, что ты сегодня пойдёшь к своему парню, нет?» — я даже имя его не стал запоминать, хотя отношения их длятся уже почти как год. Не помню и того, как он выглядит.       «Пойду, — приглушённо доносится из ванной. — Он скоро должен заехать за мной».       Поднимаю мобильник с колен и узнаю время.       1:34.       «Вы почему так поздно? И куда?»       «Не будь, как мама с папой», — и недовольство, и прибавленная музыка.       «А ты не думаешь, что мне немного неудобно с тобой разговаривать через стену?» — сделаю вид, что не расслышал.       У меня уже спина затекает. Дверь — не самое мягкое, на что мне в жизни приходилось опираться.       «Заходи, — она посмеивается, а я в удивлении приподнимаю брови, — открыто же».       У меня и мысли в голове не возникло проверить это первым делом. Личное пространство, уважение, нежелание видеть свою сестру голой и всё такое…       С трудом, пересиливая себя и окончательно теряя всю заложенную в меня энергию на сегодняшний день, поднимаюсь и дёргаю ручку.       «You're my best friend…» — мелодичный голос пропевает известную мне строчку из песни Lorde. Софи плавно пританцовывает, хотя больше крутит телом в стороны. Как в детстве.       «…so we're dancing in a world alone», — допеваю за неё.       Помню время, когда вышел этот альбом. Софи было четырнадцать, мне — двенадцать. Мы подростки, учащиеся в средней школе. Всё, что у нас тогда было, это только мы друг у друга. И побеги с урока физкультуры в библиотеку, где можно было подключиться к школьному интернету и, разделив на двоих наушники, пытаться вникнуть в английскую речь.       Лишь спустя время, переосмыслив многое и услышав сотни других музыкальных альбомов, мы оба возвращаемся к той классике, что олицетворяет наши лучшие годы.       Я останавливаю песню, потому что она слишком легко выводит меня на эмоции, а нам надо договорить.       «И всё же ответь мне на вопрос, пожалуйста», — мягко прошу, хотя, наверное, больше устало.       «У друга Джи сегодня день рождения. Нас пригласили», — пожимает плечами и возвращается к выпрямлению волос. Никогда не пойму, зачем ей это. Мне не достались такие кудри от мамы, к сожалению. Они обе выглядит чудесно с ними. Но Софи не нравится.       Джи. Оказывается, его всё это время звали Джи.       «Ночью?»       Слышу тяжёлый выдох с её стороны.       Мне и самому хочется так же сделать.       «Да, Чонгук, ночью».       Стоит ли говорить ей, что меня именно это и беспокоит?       Она моя сестра. Я не могу не переживать.       «И надолго?»       «Пить не буду, принимать что-то тоже, про презервативы помню, пап, — перечисляет, отчего у меня краснеют щёки, а в голове тревожно нарастают вариации различных исходов подобного празднования. — Ещё что-то?»       Да уже как-то нет.       Хотя всё же есть одно.              Я не хочу её отпускать.       Это то родительское чувство, да?       Теперь я понимаю, как им становится паршиво, если я где-то пропадаю часами.       «Сколько ему?» — сам не понимаю, про кого больше интересуюсь.       «Джи взрослый мальчик, ему двадцать».       Можно поперхнуться воздухом же?       Она встречается с парнем, которому двадцать?       «Родители в курсе?»       Софи поворачивается ко мне с тем выражением лица, с которым она в детстве хлестала меня кухонным полотенцем за дразнилки. И, к моему же счастью, откладывает утюжек.       «Ты моё имя хотя бы помнишь?»       Да.       Ну, вроде да.       Софи.       С-о-ф-и.       Это моё любимое имя. Я не мог и его забыть. Его ей дала мама.       «Софи, — шепчу себе под нос. Мысленно надеюсь, что она не сильно обидится на меня. Ноги слабо держат, но я продолжаю стоять рядом с порогом. — У меня иногда из головы вылетает важная информация, ты же знаешь. Прости».       Вижу, как она с непонятной мне эмоцией хмыкает и берёт телефон в руки. Переключает обратно на „ABBA“.       Заслуженно.       2:16.       «Лучше расскажи, почему ты так поздно вернулся домой?»       Сразу видно: брат и сестра.       Только разница в том, что Софи всегда всё помнит. Особенно, если это как-то касается меня.       «Был у друзьях на квартире. Решил не оставаться. Тем более, у них в ход виски пошёл, так что я вызвал такси».       «Порой забываю, что ты ещё мал для такого», — обиделась. Конечно, она обидится.       Мне шестнадцать. Мои друзья пробовали напитки, о которых Софи даже не слышала ничего, что к лучшему.       Но я не стану принимать её слова как-либо.       «Будь на связи, ладно?»       Меня уже клонит в сон. И это последнее, что мне удаётся произнести перед тем, как сестра отвлекается на входящий звонок.       Обвожу её взглядом, полным притворного спокойствия, когда она обувается в коридоре. Мы сухо прощаемся, и я закрываю дверь.       2:26.       Время, когда я последний раз видел её в своей жизни.       — Давно?       — Уже семь лет прошло.       — Прости, — шепчет отчего-то вмиг севшим голосом блондин, откладывая в сторону блокнот, разворачивая его так, чтобы Чон смог увидеть содержимое.       — За что ты извиняешься?       Разбросанные по листу бумаги звёзды, выведенные чёрной пастой, бросаются в глаза, однако пока никак не комментируются.       Красиво. И необычно. По-детски, как-то даже забавно.       Наверняка неплохо снимает стресс.       — За то, что своими размышлениями сковырнул твои старые раны и воспоминания.       — Почему звёзды? — ему не хочется больше говорить о своей сестре. В этом больше нет необходимости.       — Я не умею рисовать ничего другого, — это невольно вызывает улыбку у двоих. Ему нравится, как они без проблем могут сойти с темы, что становится неприятной и тяжёлой для обсуждения. Сейчас он, безусловно, благодарен Паку за его проницательность, которая, к сожалению, срабатывает в абсолютно случайные моменты. — А если серьёзно, то мне нравится теория о том, что, умирая, мы все превращаемся в яркие звёздочки, и у каждого есть собственное место на тёмном небе.       Хорошая теория.       От неё хотя бы не ползут противные мурашки по коже.       — У тебя классно получилось, — показывает на рисунок, пытаясь вновь разглядеть в нём что-нибудь большее, чем то, что сказал ему Чимин.       — Ага, — немного запоздало слышится со стороны. — А тебя не обижало поведение твоих друзей после произошедшего?       — Нет, я ведь и сам вёл себя соответствующе. Да и теперь уже нет смысла держать обиду.       Возможно, какое-то время его и правда не отпускало это безразличие. Оно мешало продолжать общаться со своими приятелями, стараться сохранить прежнего себя, от которого к тем годам не осталось уже практически ничего. Просто только сейчас он смог осознать, что мог бы сменить круг общения. Не терпеть, а получить необходимую поддержку.       — На мой взгляд, у тебя всегда есть два варианта. Ты можешь предполагать, что у человека что-то случилось, но из своего принципа не лезть в личную жизнь другого. Считать, будто оскорбишь его одним вопросом, который иногда может быть решающим. Не по каждому видно, нуждается он в помощи и поддержке или же нет. Однако это не означает твёрдое «нет». Потому что далеко не каждый решится её попросить, хотя бы знак подать. А ты, решив не обращать внимание на ситуацию, которая тебя вроде как и не касается даже, можешь вовсе не подозревать, что твой всего один вопрос мог бы исправить положение. Мог бы. А мог бы и нет. Но разве в этом суть? Главное, что ты не остался в стороне. И есть второй вариант. Когда ты поступаешь правильно. И всё, — выдыхает, задумываясь. И договаривает: — Иногда обычного «Всё будет хорошо» достаточно. Да, любому понятно будет, что это ложь, но порой её сильно не хватает, когда больше нечего сказать человеку.       — Для тебя это «всё» так просто?       — Нет, — парень не понимает, откуда Пак взял этот довод. — Это непросто.       — Твои родители пытались поговорить с тобой о её смерти?       — Целенаправленно нет, — ему даже сейчас не хочется обсуждать это с ними, изъяви они своё желание. — Был один разговор с папой. Особо непримечательный, — молчание не предвещает после себя ничего хорошего, как и опущенный в пол взгляд. Брюнет тяжело сглатывает, пытаясь контролировать свою эмоциональность. Не хотелось бы ещё разреветься здесь, чтобы на утро проснуться с отёками. — Не помню в точности весь диалог, но могу передать суть его слов, — самое обидное, что он часто вспоминает этот день и до сих пор не понимает, как отцу пришло в голову сказать такое. — Мы тогда с ним ехали забирать маму с работы, и он сказал мне, что я очень хорошо справляюсь, — не трудно догадаться с чем. — Сказал, что взрослым, то есть маме и папе, и всем остальным родственникам, пережить эту утрату сложнее, чем мне. Типа, если я ещё подросток, ребёнок, то для меня произошедшее значит меньше, чем для них. Якобы я не могу испытывать сильную боль из-за того, что случилось. Могу это легче пережить. И я до сих пор вспоминаю эти слова, — и он до сих пор с ними не соглашается, потому что ему было больнее всего. Чон видит всё по глазам Чимина. В них не столько горечи стоит, сколько понимания. Такого, какого никому не пожелаешь. — Мне всё ещё обидно. Обидно за то, что он считал своё мнение верным тогда, — договаривает уже тише. — И второй раз я совершенно случайно упомянул что-то про сестру при маме. Я видел, каким стал её взгляд, когда она бросила его на портрет Софи, висевший в рамке на стене, — на него смотреть без слёз не получается. Слишком ясные глаза и живая улыбка. Родные черты лица, которые он больше не увидит и где-то в старости, вероятнее всего, забудет. — Тогда я был на грани уже, хотя мы особо друг другу ничего и не сказали…       «Мам, мне её сильно не хватает».       — …Я расплакался, уткнувшись лицом ей в плечо…       «Ты о ком, Чонгук?»       — …Она тогда как-то странно посмотрела на меня и попыталась пошутить, я всё ещё вынуждаю себя списывать это на её эмоциональную защиту от свежих воспоминаний.       — Это было последним разом, когда ты им открылся?       — Да.       И здесь не нужны объяснения.       Для него всегда трудно сделать первый шаг самому. Подпустить кого-то слишком близко. На уровень, где человек будет знать, куда надавить, чтобы сделать больно.       Не все люди такие, — ложь.       Все клянутся, что не такие, но всё равно так поступают, — правда.       Ему тоже это свойственно.       Чон не любит показывать слабость. Говорить о своих проблемах и угнетающих мыслях.       Никто этого не любит.       И не потому, что стыдно или неуместно, или не хочется грузить этим другого человека.       А потому, что не каждый поймёт.       Ему хочется верить, что Чимин его хотя бы правильно услышал.       И почему-то он чувствует, что старший может понять его.              — Знаешь, я тоже потерял одного важного для меня человека примерно в твоём возрасте. Может, на год был младше. И прошёл через что-то похожее, — блондин перестаёт чиркать карандашом по бумаге, но и не смотрит на Чонгука. Он, если честно, вообще впервые сейчас рассказывает ему о какой-то части своей жизни до их встречи. — Я тогда остался один. Никто из моей семьи или родственников не говорил со мной. Мы вообще не обсуждали… Ничего мы не обсуждали. И я понять не мог почему. Либо для них это не было таким сильным ударом, как для меня. Либо… Я не знал. Но они перестали звонить мне, не навещали меня. Однажды мне сказали, что тяжело заходить в дом, где больше нет её, — Чону страшно спрашивать, о ком он. Пустота и отголоски оставшейся боли в его глазах. Чонгук никогда не видел его столь уязвимым. Они оголены перед друг другом сегодня полностью, и это куда интимнее и дороже чего-либо. Младший не позволит этому просто исчезнуть. — И это, блять, было так эгоистично. Потому что я каждый день возвращался в этот дом. Родной мне дом, где больше не было того, с кем я ощущал течение жизни. Где больше не было разговоров допоздна, тёплых слов и советов. Где больше не пахло едой. Где меня больше не встречали. Куда я каждый день возвращался один. И жил один. Там, где в один день закончилось то, ради чего взрослые люди возвращаются, чтобы вновь ощутить себя как в детстве. Я так уже никогда не смогу, — Чону хочется сказать ему: «Не плачь, прошу». Пак держится. И видно, как ему это тяжело даётся. Его это тоже не отпустило. Брюнет осторожно протягивает свою ладонь, сжимая в руке чужую, из которой выпадает на ковёр ручка. — Я был ребёнком тогда. Но взрослым ребёнком. И я хоть и приспособился к обстоятельствам, в которые меня кидало ещё с раннего возраста, однако легче от этого не становилось. Так какого чёрта они смели жаловаться, придумывать отговорки, как им тяжело, если не они были на моём месте все эти ужасные, мучительные годы?! Всем было плевать, какого мне. Я справлялся, но чего это стоило? — крик сходит на охрипший шёпот. Чонгук даже не дёрнулся, лишь крепче сжал ладонь. — И вроде всё так понятно. Я могу прогуливаться в тёплую погоду по улицам, радоваться жизни, и никто никогда, взглянув на меня, не подумает, через какие трудности я прохожу. Из-за чего я не сплю по ночам и с трудом возвращаюсь в квартиру. Когда ты живёшь в потоке, кажется, что тебя отпускает. Мнимое ощущение, будто ты теперь в порядке. Но в какой-то момент ты сталкиваешься с тем, что напоминает тебе о случившемся, и ты возвращаешься в самое начало. Это ебучий круговорот без выхода.       Да.       Это не равнодушие. Это не пустота внутри нас. Не смирение. Чон не знает, что это.       Ничего. И оно ему знакомо.       Первое время он тоже спать не мог ночами, заливался слезами, пока выполнял привычные действия по быту. Выпускал эмоции как умел, направляя их повсюду, лишь бы они дали толчок двигаться дальше. Хотя бы как-то. Но в один момент парень поймал себя на мысли, что уже давно ничего не ощущает. Ничего из того, что было прежде. Тогда Чонгук познакомился со следующей стадией. Его начал одолевать страх, будто он забывает её. Словно произошедшее перестало что-то значить для него, однако это состояние не продлилось долго, потому что мы устроены так, что напомни один раз, — не отпустит уже никогда. Поглотит, утащит к себе, придавит. И когда человек переживает своё горе, самым худшим на его пути является конец. Та фаза, при которой мотает из состояния «впадаю в истерику и устраиваю внутренний бунт» в «не чувствую ничего, со мной всё в порядке». И где-то есть заполняющее середину время. Оно идёт, подаёт признаки жизни и доказывает правду, которую общество приукрашивает.       Такое не забывается.       Такое временем не лечится.       С таким люди живут до конца своей жизни.       Такое не отпустит никогда. Что-то забудется, но большая часть будет всегда с тобой.       — Подожди, — просит Чон, поднимаясь и уходя в другую комнату. Его провожает потерянный взгляд влажных от слёз глаз и брошенное в спину: «Ты куда?»       Парень возвращается, держа в руках потрёпанную коробку. Кладёт её на ковёр и садится ближе к блондину. Открывает и достаёт цветные карандаши. Ими давно не пользовались по виду. Зачем они вообще взрослому человеку? Незаточенные, испачканные чем-то.              — Выбери цвет, который тебе больше нравится, — больше командует, чем предлагает. Пробует отвлечь, потому что знает, каково сейчас старшему.       Пак указывает на чёрный. Этого следовало ожидать. Чонгук убирает карандаш себе в карман домашних штанов и продолжает:       — Думай положительнее.       Чего? Это как нахуй?       — Не умею, — театрально вздыхает, пожимая плечами. Перестарался. — Научишь?       — Нет, — тогда сворачивай весь этот кружок, парень. — Вторая попытка.       А. Интересно идёт игра. У Чимина, оказывается, ограниченное число выбора.       Ладно. Окей.       Он наугад с закрытыми глазами водит ладонью по воздуху. Останавливает своё представление и выбирает цвет. Открывает глаза и видит перед собой синий. Его он хотя бы жалует немного.       — Не хорошо, но лучше, — выносит вердикт младший. — Теперь я.       Чонгук под удивлённо приподнятые брови парня выбирает жёлтый.       — Беда со вкусом.       — А я и не говорил, что буду выбирать свой любимый.       Ловко. Пусть поступает как хочет. Ему-то что?       — И зачем это всё?       Но Паку не отвечают. Чон перелистывает страницу в блокноте и прикасается к чистой бумаге грифелем. Делает первые штрихи и получает звезду. Отводит руку в сторону, выжидающе глядит на парня.       — Что?       — Теперь ты.       На листе появляется вторая звезда синего цвета. Они такими темпами весь космос ими переполнят.       Спустя штук таких двенадцать, выведенных в молчании, Чонгук меняет всё. Он берёт красный цвет и рисует им простое сердце в уголке. Чимин теперь точно ничего не смыслит в происходящем.       — К чему это?       Думает, что неуместно.       Так и есть.       — Хочу, чтобы в твоей жизни было хотя бы что-то светлое. Пусть даже в твоём блокноте, — а это уже многое. Этот блокнот — часть личности человека с фамилией и именем Пак Чимин. В нём правды больше, чем в его словах.       — Мило, — это не то, что он хотел сказать, однако выдавил из себя лишь сухую усмешку. Неуместно. Это было неуместно. Но у него к горлу ком подошёл, готовый разорвать глотку к чертям. Его должны простить.       — Делай с этим, что хочешь, — он поднимается, оставляя набор карандашей ему. — Хоть вырви этот лист, — оглядывается, бросая отстранённо. На часах перевалило за три. Он завтра не проснётся по будильнику. Это гарантировано. — Я умываться и спать, — ставит перед фактом, глуша свет. Включённым остаётся только слабо освящаемый пространство торшер. — Долго не сиди только, ладно?       Чонгук устало потирает веки, зевая. Когда-нибудь он за такое обращение к своему режиму сна поплатится. И не он один. Бросает взгляд на парня перед собой, не сменившего позы, лишь смотрящего на него в ответ, и идёт к проходу в коридор.       — Если поцелуешь, — шёпотом. В ночи такое режет слух.       Младший останавливается, у него в висках пульсирует. В голове ту-дум. Ему точно послышалось. Бред какой-то. Он оглядывается на всякий случай назад, но его прожигают ожидающим чего-то взглядом.       Да ладно.       Не показалось.       Или всё же?..       — Поцелуй, — уже увереннее произносит Пак. Смотрит так же.       — Ты сейчас серьезно? — голос предательски хрипит. Что с ним?       — Абсолютно.       Чонгук в неверии качает головой, задумывается. Сейчас поздняя ночь, им завтра на работу, на полу разбросаны детские карандаши, на бумаге — звёзды, в глазах Чимина — чёртова галактика, а губы его маняще блестят в тусклом свете от прошедшегося по ним языка. Он хочет так же.       Старший выпрямляется, мечется зрачками туда-сюда, пока к нему медленно приближаются, растягивая момент. Чон наклоняется. Ближе. Ниже. Горячо дыша. Обжигая душу, в которой постоянный штиль начинает бить тревогу. Чужой взгляд опускается на его губы, щурится. Жаждет. Чонгук замечает всё.       Он и сам такой же: предсказуемый. Дыхание смешивается. У обоих не спокойно стучит сердце. Ждут. Друг друга. Младший уменьшает расстояние и проводит кончиком носа по нежной щеке, что розовеет от его внимания. Дышит в шею, ластясь куда-то фантомными прикосновениями губ за чувствительное ухо, дотрагиваясь до самой мочки. Тянет время. Пак же ждать не может уже.       Он не думал, если честно, что его услышат. Тем более, что предпримут какие-то шаги. Чонгук возвращается к искусанным от ожидания губам. Не поспорить даже, что хочется. Безумно. Коснуться, обхватить, оттянуть, облизать. Но нет. Не сегодня. Не в эту минуту. Может, в следующую. А, может, лучше ему считать в секундах? Он дразнит. Расстояние между их лицами минимальное. Чимину проще начать действовать самому, но он остаётся неподвижен.       Чон устало с теплотой улыбается ему, качая опасно головой, потому что успевает в моменте проскользнуть по чужим губам своими.       Целует в лоб.       И отстраняется.       Занавес. Шоу больше не будет.       Сцена снята. Киноиндустрия по нему плачет.       Он выпрямляется и вторит шёпотом:       — Спокойной ночи.       Это неуместно. Так, блять, неуместно.       Они всё равно столкнуться в одной кровати посреди подходящей к концу ночи.       — В лоб покойников целуют только, в курсе? — в тоне проскальзывают непонимание, нотки обиды и чего-то ещё ему непонятного. Чего-то, причиняющего слабую боль.       — Ты отчасти тоже не живой, — он не станет объясняться. Паку по душе думать до такого состояния, что мозг просто отказывается функционировать. Может, спать быстрее захочет.       Чонгук наконец-то на ватных ногах добирается до кровати, пропуская пункт с умыванием. Ему хуево сейчас. Он амёба обыкновенная, не человек. Ему хочется, чтобы сон всё исправил. Глаза закрываются автоматически, тело пытается расслабиться, а сердце всё ещё бешено бежит марафон. Но он не жалеет о своих словах.       В Пак Чимине он жизни не наблюдает уже который месяц. Жаль, не обратил внимание раньше. Он кажется мёртвым в своей оболочке. Внутри всё заросло мраком, густой тёмный лес, полный страхов, сомнений, угнетения и боли. В таком мире попросту нечему цвести. Ни одного луча солнца. Даже луна отвернулась. И нет его любимых звёзд. Там передвигаться только на ощупь следует. И то это не означает, что по пути тебя не настигнет что-то опасное, сторожащее самое сокровенное, что есть. Должно же было остаться хоть что-то, ведь так?              Не прошло, наверное, и десяти минут, как Чонгук слышит тихие шаги и чувствует, что рядом, с левой стороны, прогибается матрас под чужим весом. Он не успел ещё заснуть, но был близок к этому. Чимин, к его удивлению, пришёл рано. Чон ждёт, пока тот уляжется удобно, чтобы его можно было обнять. Утащить к себе. Даже если неловкость всё ещё ощущается. Им давно пора купить вентилятор, потому что спать под одеялом в жарких объятиях даже зимой нелегко.              — В моей жизни был всего один человек, которого я сильно боялся подвести. Ради кого я по сей день стараюсь держаться и быть сильным. Не сдаваться, даже если и без того ясно, что ничего не выйдет, — тихий шепот, договаривающий то, что было прервано. Пак прикрывает глаза, не находя смысла в разглядывании чего-либо в темноте, сжимает в ладони край простыни. На душе вновь штиль, всё внутри сворачивается болезненно. Глаза побаливают от недосыпа. В горле сухо, но он пытается выдавить из себя слова. Даже если Чонгук его не сможет услышать. — И из меня и правда не получается ничего глазу приятного, — для кого-то это, может, и не столь важно. — Я мог бы постараться стать лучше. Кем-то, за кого она испытает гордость, но… Я всё проебал, — он научился тихо плакать, только этим не к чему хвастаться в наше время. Если бы не заложенный нос, было бы вообще не заметно. — Я не умею не анализировать. Не сравнивать. Я многое вижу: люди живут как-то дальше. Чего-то добиваются. Не стоят на месте, — «А я здесь застрял. Приехал зачем? Непонятно. Топчусь только, а ничего ведь не изменилось, хотя раньше мне казалось иначе».       Чон громко сглатывает в тишине. Шумно дышит. Сейчас улавливается каждый звук. Нервно глазами бегает по комнате. Всё то же самое. Одна и та же картина день изо дня. За окном прохлада, а в постели человек, который её источает сам. Если бы у него спросили когда-нибудь, какой он представляет себя душу Пак Чимина, брюнет без задней мысли описал бы её, как айсберг. До него не дотянешься, кажется, никогда. Рискнёшь — потеряешь себя. Потянешься ближе — почувствуешь холод. Но не тот, что ощущается как безразличие. Тот, когда человек настолько был жизнью прокручен через мясорубку, что после его переживали, да выкинули где-то на обочине. И ты вроде пробуешь до него дотронуться, чувствуешь мнимое тепло, покалывание на кончиках пальцев, а потом понимаешь, что всё это из-за обморожения. Холодно внутри, потому что ничего согревающего больше не осталось. Оно погибло. И разрушило тебя самого. А если не хватает одной важной детали, то и вся система работать не станет в скором времени.       — Чонгук, — тихо зовёт блондин, ощущая чужое дыхание рядом с собой. Он не хочет, чтобы ему отвечали на слова до. Ему достаточно тёплых рук, что привычно обвили его тело. — Что с нами будет?              Кого-то этот вопрос мог бы поставить в ступор, но не его. Чон ласково целует за ухом, прижимаясь ближе, заставляя почувствовать безопасность в своих руках. Вдыхает запах чужой кожи, который может узнать всегда. Это ноты чего-то родного, ставшего ему за малое время домом. Он не хочет, чтобы Чимин когда-либо сомневался в чём-либо. Особенно, в нём.       — Я с тобой буду.       Придётся притворяться.

***