Underneath us

«Суть любви не в том, чтобы ограничить человека, а в том, чтобы дать ему полную свободу и наслаждаться тем, что каждый день он выбирает тебя». 

***

      Время близится к восьми. Сегодня вечер пятницы, и Чонгука пораньше отпустили с работы, благодаря чему удалось оказаться дома в одно время с Паком, у которого сегодня нет смены.              — Бывало ли такое, что ты задавался вопросом: «Почему одни люди любят сильнее?» — неожиданно поднимает тему для обсуждения Чон, продолжая готовить лёгкий ужин. Совсем скоро нужно будет оказаться у старушки Брайди, которой они обещали помочь. — То есть бывает человеку в отношениях достаточно лишь одного его партнёра. Всё. Только они вдвоём в этом мире, и большего не надо. Для такого человека ведь сужены ориентиры, он знает свой и не испытывает тяги искать другие. А его партнёр никогда не сможет понять этого, если сам задыхается от общества своего возлюбленного двадцать четыре на семь.       — Ну ведь можно и не быть всегда рядом, — счищая скорлупу с яиц, проговаривает Чимин. — Отдых друг от друга нужен каждому. И первому, и второму. Просто один будет тогда искать спокойствие и тишину в себе, а другой в обществе людей. Не знаю, приятелей или друзей, может.       — Зачем? — искренне с непониманием спрашивает брюнет, закидывая лапшу в кипящую воду.       — Что «зачем»?       — Почему кому-то так важно и жизненно необходимо что-то менять или искать? Я вот живу, придерживаюсь своей стабильности, и мне нормально.       — Я не понимаю тебя, — качает головой, отодвигая тарелку с очищенным в сторону. Остальное выбрасывает в мусорный пакет. — Почему, по-твоему, допустим, у меня нет права разнообразить свою жизнь или заводить новые знакомства, если я нахожусь в отношениях? Это уже немного попахивает чем-то явно нездоровым…       — Нет, я не об этом, — устало выдыхает. Оказывается, формулировать мысли достаточно нелегко, когда сказать хочется многое. — Мне, к примеру, несмотря на наличие друзей, приятелей и свободного времени на себя, хобби, важно быть приоритетом для того, кого я люблю. Мне нужно знать, что меня тоже готовы без долгих раздумий выбрать в ответ. Я готов бросить все дела, найти пару минут, лишь бы уделить внимание человеку, поговорить с ним, выслушать. Мне будет плевать на других, когда я уже не один, понимаешь? У меня нет потребности искать что-то ещё, новое. Просто зачем? Мне достаточно и кого-то одного, да и пару друзей близких — всё. А кому-то, наоборот, не хватает этого. И… — он, кажется, запутался. — Нет, ты нихуя сейчас, поди, не понял.       — Что-то типа того, что кому-то хватает малого круга общения, когда кому-то всё время хочется его расширить? — уточняет, получив уклончивое и сухое: «Типа». — Но ведь у каждого из нас свои потребности и предпочтения касательно общения и отношений. У партнёров могут быть разные уровни социальной активности. Один нуждается в большем количестве взаимодействий с людьми, а другой предпочитает этому глубокую связь только лишь с одним человеком. Вполне вероятно, его девушкой или парнем. Более того, кому-то ценны стабильность и близость, кому-то — разнообразие и динамичность. Только это уже позволяет одному ходить на сторону. Или же можно перенять эти слова и на простое общение: тебе комфортно вести беседы и доверять одному человеку — мне, предположим, без разницы с кем вести диалог. Я могу общаться со многими наравне, и мне от этого не убудет.              — Я и не думаю об измене, когда выражаю свои мысли. Меня охватывает лёгкий страх, но он, скорее, сменяется на детскую ревность, когда тебе хочется завладеть всем возможным вниманием и доступным временем объекта твоей любви.       — А что, если у твоего «объекта любви» был иной опыт в прошлых отношениях, из-за чего ожидания от грядущих у вас совершенно различаются? Для тебя партнёр будет казаться надёжным, а ты для него — всегда боязнью разочароваться вновь, потому он и не будет проводить с тобой каждую секунду, чтобы в случае чего проще было отпустить. Тогда прагматичным решением будет иметь вокруг себя больше людей.       — Но ведь далеко не факт, что эти люди будут готовы прийти к тебе, лишь только позови их, — не соглашается, выражая свою позицию, пока доготавливает мясо.       — Не отрицаю, однако я не склонен думать так, — он и правда с таким образом мышления не сталкивался ещё, так что не понимает, к чему всё усложнять. — Может, такому человеку страшно остаться совсем одному, если отношения не сложатся. Или ему не хватает внимания от своего партнёра, отчего он пытается восполнить недостаток другими. Я, честно, не ебу во всём этом, — Чимин сдаётся. У него голова уже кипит от всего этого утомительного разговора, в котором он пытается уяснить, что ему хочет донести Чон. Он напрягает свою память, надеясь вспомнить, с чего вообще началось всё обсуждение.       — А мне всегда казалось, что это моя вина, раз меня одного недостаточно для кого-то сильно значимого мне самому, — признаётся парень, сбавляя огонь на плите. — Вдруг наши интересы не совпадают, мы состоим в разных кругах общения. Ему нужны единомышленники вне наших отношений, потому что разговоры со мной на одни и те же темы просто приелись.       — Это нормально. Рано или поздно вы всё равно в отношениях доходите до уровня, когда знаете друг о друге досконально всё, что уже буквально представляете собой единое целое, — Пак начинает сервировать стол, выкладывает две тарелки и палочки. Кастрюля с готовой едой, от которой исходит пар, ставится в середину. — С этим можно справиться. Проблема здесь не в тебе. Такое случается.       Парень задумывается над его словами, что даже не замечает, как у него из поля зрения пропадает еда. Ему не хочется признавать, что старший прав, потому что так и есть. Такое и правда случается, но ещё больше оно причиняет боль, когда ничего нельзя сделать, чтобы что-то исправить.       — И ранит.       — Возможно, — Чимину ничего из этого не знакомо. Он не какой-то гуру отношений, однако Чонгук его внимательно слушает, что вынуждает блондина задать свой вопрос: — Если у тебя вообще когда-либо возникали подобные мысли и чувство тревоги на этот счёт, то почему ты просто не мог открыто обсудить это со своей девушкой? Или парнем. Не знаю, с кем ты был… — «до меня». Этот кто-то.       — Не хотел спугнуть, — он видит озадаченный взгляд напротив. — Меня могут неправильно понять и вывернуть не в мою же пользу, а эти опасения для меня слишком личное.       — Мне же ты сказал спокойно сейчас о них, — замолкает. Уходит время, чтобы осознать. — О… Ты как бы?..       — Иди на хуй, — отворачивается, покрываясь заметным румянцем, который не оставляют проигнорированным.       — Чонгук, не-не, — соскакивает со стула, хватая парня за плечо, чтобы развернуть к себе лицом, но тот не поддаётся чужой хватке. — Ты сейчас?..       — Чимин, — делает грубее тон, защищаясь. Не прокатывает.       — Да ладно… — неверующе произносит Пак.              — Послушай, мне тяжело выражать свои эмоции и чувства, — и это правда. Он как бы вроде умеет это делать, но порой это выглядит нелепо. Чон садится за стол в надежде, что Чимин скоро отойдёт от своего шока и присоединится к нему. Еда остывает, а время идёт. Он уже жалеет, что поднял вслух эту тему. Его в покое не оставят. — Мне бывает трудно порадоваться чьим-то успехам или чьему-то счастью. Не потому, что завидно — я просто не знаю, как реагировать. Что сказать? Я даже особо обычно ничего не чувствую на этот счёт, а притворяться ради чужого удовлетворения реакцией у меня нет абсолютно никакого желания.       — Тебе совсем нейтрально на судьбы или достижения своих друзей, к примеру?       — Я не настолько эгоистичный в этом плане или же бесчувственный. Наверное, где-то в душе моей есть часть меня, что рада за человека, но я не показываю этого. Просто не знаю как. И из-за этой проблемы не раз возникали недопонимания и пустые обиды, — у него с такими откровениями пропадает аппетит, потому он подкладывает часть своей еды в чужую тарелку. — У меня своеобразное проявление чувств к объекту симпатии, если ты ещё этого не понял. Из-за этого мне тяжело выстраивать долгосрочные отношения.       — Что не так? — приходится разбирать вопрос, прозвучавший от Пака, которому не терпится узнать ответ несмотря на то, что рот занимается пережевываньем пищи.       — Я часто слышал от своих партнёров, что они не чувствуют меня. Считают каким-то грубым и неспособным на что-то большее, чем секс. Хотя у меня никогда не было особого авторитета в кругах «крутых» парней. Я всё время искал кого-то одного, а за моей спиной в эти минуты крутили интриги те, ради которых я мог переступить через себя, пока они твердили, что по мне не скажешь, будто я умею по-настоящему крепко любить, — первый опыт, особенно, неудачный, оставляет сильный отпечаток. Сколько раз он пытался после построить нечто большее, чем простое удовлетворение потребностей друг друга. И всегда разочаровывался всё сильнее. И в себе. И в людях. Но больше, конечно, в себе. — Были одни отношения. Последние. До тебя. И я долгое время не мог оправиться, потому что продлились они где-то полтора года, — всё ещё, если честно, трудно о них говорить. Для него это было всем тогда.       — Сколько тебе было лет?       — Около двадцати.       Он только приехал в Японию и готовился к грядущему первому курсу.       — Это была?.. — предполагает, ошибаясь сразу.       — Это был мой первый опыт с парнем.              Учёба в одном университете. Случайное знакомство, и как итог — желание до конца четвёртого курса прибить где-нибудь этого мудака, которого приходилось видеть чуть ли не каждый день после слишком счастливым.       — Ага, — кивает себе блондин, подталкивая к продолжению.       — На самом деле, я никогда, пожалуй, не чувствовал себя столь растоптано, когда был с ним. Трудно делить одну квартиру каждый день с человеком, который тебя даже не хочет. Во всех смыслах. Это были постоянные эмоциональные качели, переживания. В понедельник тебе говорят, что любят безумно, и вы вместе готовите ужин, урывая поцелуи друг у друга. Во вторник на тебя смотрят с холодом и призрением, будто ты пустой звук в помещении, после чего посреди ночи просят забрать из какого-то бара незнакомым голосом. И ты едешь, так как не смог уснуть один, потому что ждал и глупо надеялся на что-то. На другой исход, — его глаза прикрыты, он нервно перебирает пальцы. — Приезжаешь и видишь чужие руки на его теле, губы твоего человека поверх чьих-то неправильных. Ты пытаешься вспомнить, когда к тебе последний раз относились с такой же, хотя бы чуть-чуть похожей, любовью и нежностью, но находишь воспоминания лишь давностью того времени, когда шёл лишь первый месяц отношений. И самое болезненное во всём этом, что ты, унижаясь насколько это возможно, отрываешь своего всё ещё любимого человека от незнакомца, вы возвращаетесь домой на такси, и даже водителю становится не по себе. Вы молчите, ложитесь спать в разных комнатах, а на утро не слышно никакого: «Прости, перепил» или других банальных оправданий, что обычно придумывают в такой ситуации. Нет даже этого, отчего ещё более мерзко от самого себя, потому что я был готов простить, забыть, поверить глупой лжи, но не жмурить глаза со всей силой, когда он грубо драл меня сзади в ночь неделю спустя, просто потому что захотелось. У меня тогда не было сил ни на что. Я даже не возбудился. Кое-как поднял себя с кровати, чтобы смыть с себя его следы и провести хотя малую обработку травм, что стали последствиями неожиданного полового акта, — ему стыдно озвучивать такие подробности. — Тогда я, еле держась на ногах от усталости и боли во всём теле, стоял в одной лишь майке на балконе до пяти утра, чем заработал себе простуду. Ещё довольно легко отделался, на самом деле. Вернулся в спальню, где никого уже не было. В ту минуту меня не беспокоило, почему квартира пустует. Я не хотел тогда ничего. На душе было слишком пусто, и я лёг спать от истощения организма. Когда болел, он даже не попытался позаботиться о моём самочувствии. Стал чаще пропадать где-то более явно, а на моё неизменное «Люблю тебя» отвечал: «Я тоже». Но больше не смотрел в глаза, не целовал, с друзьями выпить не приглашал, на попытки завладеть вниманием посылал одним лишь взглядом куда подальше. Словно говорил будничное «Привет». Не более. Неужели я был настолько пустым местом для него? И если да, если больше не любил, то почему не предложил разойтись, как это делают адекватные люди? Мне этого не понять, — обрывает, решая, что было сказано достаточно. Нечего ворошить то, что больше не имеет для него столь сильного значения. Он говорит через «ты», потому что так проще. Не хочется заставлять себя вновь осознавать, что всё это и правда было именно с ним, в его жизни.              Чонгук заканчивает свой рассказ и обращает всё внимание к остывшей еде в тарелке. Пак забирает её, чтобы подогреть. Грязную посуду ставит возле раковины и, садясь обратно за стол, говорит:              — Он придурок, и твоей вины в ваших отношениях нет. Ты в принципе не виноват в своих чувствах, — задумывается, смотря себе на руки. Пробует содрать заусенец и найти правильные слова. — «Неумение выразить свои чувства ещё не означает их отсутствие». Верно? — младший медленно кивает, пытаясь понять, что ему хотят сказать дальше. — Мы все люди. У нас есть всё для того, чтобы полюбить что-то или кого-то. Но любовь переоценена, — микроволновка издаёт неприятный звук, оповещая. Блондин поднимается, чтобы вытащить разогретую пищу. Чон тихо благодарит его. — Если парень не дарит своей девушке букет цветов каждый день, это не означает ведь, что у него нет чувств к ней.              — У него нет денег, — усмехается брюнет, поглядывая на стоящие в вазе пионы. Гордится своим подарком.              — Ага, — старший всё понимает и сдерживает улыбку, — каждый способен испытывать любовь так, как умеет только он один. Если то, что мы чувствуем, не вписывается в общепринятые нормы, это не всегда может являться чем-то неправильным, — ему хочется верить, что Чонгуку эти слова пригодятся. — Я не был в этих отношениях и судить могу только по твоему рассказу. Вряд ли у него была любовь к тебе. Может, в начале только. Но люди, которые любят, не стали бы вести себя, как он.              Любовь — не то чувство, которое можно описать через тире. Как бы, а что это в самом деле? Какая она должна быть? Её не осязать, не идентифицировать. Не понять, что ей характерно и как она способна проявляться. И главное, чтобы «правильно». Человек просто ощущает неопределённый спектр эмоций, именуемый любовью, но так ли это? Где границы в чувствах? Много времени потребуется для верного опознания своих ощущений, только ждать тебя никто не будет. Много ли надо глобальных знаков откуда-то, где якобы знают ответ, чтобы понять, что ты готов держаться за какого-то определённого человека? Ты его просто любишь. И в этой простоте крылась истина всё это время. Сложным остаётся всё ещё вопрос: «Что такое любовь?»       Обязательно ли ей быть непостижимой и великой? Недоступной, возвышенной. Не переоценило ли общество это чувство, в самом деле? Разве после того, как любовь умирает, кому-то было хорошо? Не больно?       К чему страдания, когда их можно обойти стороной? Но ведь наши эмоции всегда впереди нас.       Любовь кроется в мелочах, наверное. Что-то незаметное, но такое приятное и не доставляющее трудностей. Она не должна быть обременяющей — это более чем ясно, как аксиома. Иначе опять же к чему причинять себе неудобства и боль?              Уделять внимание, говорить тёплые слова, слышать и касаться друг друга, запоминать детали, интересоваться, поддерживать, желать «доброго утра», заваривать успокаивающий чай на ночь, помогать с бытом в доме и включать ненавистные тебе, но любимые твоей парой песни — разве этого недостаточно, чтобы сказать «любовь»? И это персонально. У каждого своё определение. Люди ищут в других разное. Нужно всем что-то, и они сами должны определиться что.              Каждый человек любит иначе, демонстрирует свои чувства иначе. Главное — правильно его понять.              В тех отношениях Чонгуку понимать было нечего. Любовь была только его.       

***

      — Ты меня постоянно спрашиваешь, для чего я готовлю тебе, если не обязан. Чимин, когда человека любишь, ты эти простые вещи не воспринимаешь как обязанности. Тебе просто хочется. Ты сам принимаешь решение, никакого принуждения. Одна мысль: «Пусть ему понравится, и я буду счастлив». Тебе, как глоток свежего воздуха, необходимо сделать что-то приятное своему любимому человеку. Просто. Это не трудно ведь. И когда ты находишь того, кому готовить с утра пораньше завтрак не становится для тебя обременительным делом, тогда понимаешь, что это всего-навсего глупая любовь.       — Я тронут, — касается рукой сердца, — но почему глупая?              — Она невесомая, больше даже детская. В ней ещё столько наивности.              — Это ли не значит, что когда-то тебе просто надоест?              — Значит, — соглашаюсь. — Поэтому лучше не привыкай особо сильно.              — Я теперь сомневаюсь, что ты меня и правда любишь.              — Я на это и рассчитывал.       Позже, вечером того дня, мне удалось кое-что осознать. Неожиданно и в, казалось бы, неподходящий для того момент, хотя сейчас я уже так не думаю. Лучи уходящего солнца падали тебе на лицо, отчего глаза твои сияли ярче. Было воскресенье. Ничего особенного. Проблемы отложились на понедельник, а я просто сидел на диване, молча глядя на тебя. Такого измученного, но в своём роде приземлённого, тихого и умиротворённого. Когда мы встретились взглядами, я произнёс одну фразу. Ты её помнишь?              «Я люблю тебя».       Тогда твои глаза немного распахнулись, сил на большие эмоции просто не было уже.              «Сочувствую».       Это было в твоём стиле. И меня это не задело. Я улыбнулся и закрыл глаза, продолжая массировать тебе голову.              Было лишь обидно, что я всё искал случай, чтобы найти ответ, а оказалось, что правда всё это время ходила у меня под боком. Я её просто замечать не хотел. Думал, показалось. Или этого недостаточно, чтобы хоть что-то себе признать, понимаешь?              Мне, на самом деле, больше не жутко от того, что я оставляю все эти записи здесь. Я никогда не получу на них ответ. И, может, отчего-то мне спокойнее, зная этот факт, потому что я научился у тебя бояться откровенничать, а в этом старом, давно нетронутом тобой блокноте, теперь переплетаются самые дальние уголки наших душ. Мысли, которыми мы могли бы поделиться только друг с другом. Это не для чужих глаз и ушей. И, возможно, даже не для тебя, хоть я и пишу, обращаясь не к кому иному, как к тебе, Чимин. Мне не хочется портить то, что осталось от тебя. Это твоя личная вещь. Я не имел право трогать её, пользоваться ей. Тем более, что-то добавлять, оставлять свой след, однако у меня больше нет возможности хоть как-то почувствовать тебя. Даже если невесомо, притворно. На словах. На бумаге. Здесь мы снова вместе. У меня создаётся глупое ощущение, будто мы так ведём диалог с тобой. Ты как обычно больше молчишь, конечно, но я постараюсь впредь не обижаться на это. Меня можно обозвать ненормальным, но мне так проще справиться. А работает этот способ эффективно или же нет — для меня не имеет значения. Я пока не знаю.              Мне не верится. Твой номер всё ещё хранится в моей телефонной книге. Я могу нажать на него, представляешь? Позвонить по наизусть выученным цифрам и услышать тишину в ответ, ведь твой мобильный разрядился и лежит на прикроватной тумбочке у твоей стороны. В скором времени с обратной стороны мне скажут, что его и вовсе больше не существует, потому что заблокировали. И я не притронусь к нему вновь никогда.       Всё в нашем доме напоминает о тебе. Я порой вспоминаю те дни, когда ты был рядом, и пытаюсь переоценить твоё поведение и настроение. Как вёл себя ты? Предвещало ли что-то уже тогда беды? Мог ли я помочь, спасти тебя? Последние месяцы с тобой теперь ощущаются совершенно иначе. Я не хочу проживать их заново, потому что они причиняют мне сильную боль. Всё ведь было столь непринуждённо, рутинно, у меня и мысли в голове не было, что это мои последние моменты, связанные с тобой. Мне хочется убеждать себя, что ты вернёшься. Твои вещи здесь. Я специально всё прибрал, чтобы ты по возращении порадовался. Будто ты где-то сейчас, может, в больнице, в которой тебе оказывают необходимую помощь, а мне нужно просто подождать немного.              Только я жду уже месяц. А тебя всё нет. Я могу продать наш дом, покинуть к чёртовой матери этот город, страну, но самые ранящие и сильные напоминания о тебе хранятся в моей голове, а от себя мне никуда не убежать, так что всё это не имеет смысла.       Фотографии, снятые на запылившуюся и лежащую в коробке под кроватью камеру, до сих пор хранятся у меня в альбоме. Они являются моей главной ценностью, потому что на них отображено всё самое настоящее и искреннее, что когда-то было между нами. Эти фотографии были переполнены самыми разными событиями и эмоциями: неприкрытой радостью; свободой и некой безрассудностью, словно у детей; горькими, за которые не будет стыдно, слезами; моментами проявления чистой и нежной любви или же обжигающей, но до того томительной страсти; буднями, когда хотелось лишь посидеть у берега в тишине, не испытав при этом неловкости или огорчения, если вдруг нечего сказать.              Наверное, следовало говорить об этом в глаза любимому человеку, а не ждать момента, что постепенно выскальзывает из твоих рук, как бы крепко и отчаянно ты не пытался его удержать ещё на чуть-чуть.              Есть ещё отдельный вкладыш с фотографиями, где ты улыбаешься — они мои самые любимые, я бережно отношусь к ним. В основном вся наша коллекция состоит из моей физиономии — твой утончённый и поистине обворожительный профиль редко удавалось запечатлеть. Да и та старая мыльница, сохранившая отпечатки твоих пальцев, никогда почти не передавалась в мои руки.              Я боюсь забыть тебя. Я уже с трудом воссоздаю твой голос у себя в голове и не понимаю, почему он забылся? Ты занимаешь большую часть моего разума, памяти, души, сердца. Тебя даже так недостаточно для меня. Ты смог просочиться повсюду. Но мне всё кажется, что это произошло не с нами. Я будто наблюдаю за происходящим со стороны. Как фильм. Очень такой хреновый. А потом встану, зайду к тебе и начну жаловаться на то, что посмотрел, а в конце обязательно уделю тебе внимание и время, чтобы сжать крепко в объятиях и никогда не отпускать, потому что чему-то, но эти фильмы нас учат. Особенно, когда они оказываются столь реалистичными.              Это, наверное, не лечится. Каждый раз, проходя мимо нашей спальни, мне хочется позвать тебя, спросить о чём-то, но я постоянно останавливаю себя от этой затеи в последний момент, когда приходит осознание, что дома кроме меня больше нет никого. Никого родного и столь любимого. Отчего-то мне кажется, что ты где-то здесь всегда. Рядом. Только вот я тебя не вижу. Не могу поговорить с тобой. Всё это так глупо, разве нет? Как мы с тобой попрощались? Знаешь, у меня было предчувствие, будто бы тот роковой день был последней нашей встречей, и я растерялся сильно от этой мысли. Когда мне доводилось напоминать тебе о том, как сильно я тебя люблю? Давно. Очень давно, потому что обычно я молчу о своих истинных и искренних чувствах.       Тем ранним утром, когда я возвращался с суточной смены, то получил сообщение от старушки Брайди, что жила с нами по соседству. Эта образованная и мудрая, но порой вспыльчивая женщина, у которой ты работал, стала нам близкой за годы жизни возле северного побережья. Услышав произнесённые тревожно слова, я всё понял.              Помню за неделю до я лежал у тебя на коленях, а ты гладил меня по волосам, пропуская в них свои пальцы. Мы так давно не сидели в подобном спокойствии и комфорте. Теперь от воспоминаний об этих касаниях меня не покидают мысли, что ты уже тогда прекрасно осознавал, что пробудешь со мной ещё чуть-чуть и после оставишь совсем одного. Ты смирился и был умиротворён. Почему не предупредил? Я не особо справляюсь без тебя, видишь?              Нет, я живу дальше. По большей части, машинально, но, переступая порог нашего дома, из которого потихоньку начинает выветриваться твой запах, слёзы обрушиваются на мои щёки, отчего хочется сбросить с себя всё и заорать от боли так, чтобы мозг к чертям треснул и развалился, унеся за собой оставшиеся куски от меня самого, потому что потерять кого-то родного в таком смысле, в каком тебя забрали у меня, болезненнее всего. Ничего нет страшнее и хуже этого чувства. Того, что это в принципе случается. Но мы ведь все и живём для того, чтобы однажды пережить чью-то смерть и принять окончательно тот факт, что она может прийти и отнять жизнь у каждого. Она есть, и все мы в этом мире не вечны. У каждого свои биологические часы, и никто не знает, когда придёт время для их остановки. У меня впереди ещё многое, но ты не увидишь ничего из этого. Ты больше не узнаешь о моих достижениях, эмоциях, мыслях, проблемах. Мне больше не с кем делиться тем, что я мог доверить лишь тебе одному.              Наши планы на будущее. Их было так много. Помню, как мы их обсуждали с тобой, просиживая свои задницы на кухне с чаем в два часа ночи. Сна не было ни в одном глазу, мы буквально одновременно поднялись с кровати, оглянулись, и, улыбнувшись друг другу, сели за стол, чтобы скоротать время разговором. Теперь всё оно легло на меня одного, только я не вижу осуществления чего-либо записанного у тебя в блокноте, если ты больше не рядом со мной. Для чего мне делать то, что должно было подарить радость нам двоим?              Я любил тебя искренне, безнадёжно, вернее сказать. Похоронил большую часть себя, в надежде получить хоть что-то в ответ, а не отголосок тишины. Безмолвно. Я был, наверное, нужен тебе — сам привязался настолько, что и вдоха без твоего ведома не сделаю. И стоило ли оно того? Оглушающе немой кажется каждая секунда пребывания в тех местах, которые когда-то были нашими. Слышится тиканье часовой стрелки, оповещающей об уходящем незаметно времени, проведённом в одиночестве. Опять. Хочется, чтобы слышался твой всепоглощающий голос, повествующий занимательно о различной ерунде, или почти бесшумное сопение на ухо по утрам, пока ты в моих объятиях. Но этого больше нет. Тебя нет.              Была ли моя любовь к тебе ошибкой? Нет, Чимин. Ошибочно было думать так. Ты ушёл навсегда. Без возможности вернуть. Со жгучей болью где-то глубоко внутри. Я, открыв глаза и проведя рукой по простыни, ощущаю лишь одну леденящую пустоту. У меня на душе она примерно такого же габарита, сдавливает и перекрывает путь к воздуху. Любить тебя мучительно больно — жить без тебя, зная, что не смог уберечь, ощущается смертельно. И у меня язык не поворачивается сказать, что я о чём-то жалею, если то касается нас, тебя.              Я только могу желать, что, может, в другой вселенной или, если загробный мир правда существует, мы увидимся с тобой вновь, и я смогу искупить вину своими нежными поцелуями, прошептать: «Я жить без тебя не могу. Слышишь, как сильно тебя я люблю?»              Тот год, даже больше, многое успел мне подарить. Тебя. Новые знакомства, работу, исполнение желаний, светлые воспоминания, счастье и попытки начать сначала то, что до этого не получалось.              Но тот год также многое у меня отнял. И я не знаю, счастлив ли я теперь? Наверное, нет. Я не могу быть таким больше.              Болезненно принять твоё отсутствие. Я надеюсь, что тебя больше не беспокоят те вещи, о которых ты мне не рассказал. Осознание того, что твоя боль наконец-то закончилась, — было мне необходимым.       

***

      Прошло три года, но я всё ещё не отпустил тебя. И не знаю, смогу ли когда-нибудь. Принято считать, что время якобы лечит, только ни хрена подобного. Время лишь помогает верно адаптироваться и постараться принять правду: суровую, страшную, сковывающую и обездвиживающую все конечности, сжимающую до хруста костей и боли в теле. Если можно было бы стереть себе память, поступив эгоистично, и забыть тебя, то было бы не так больно и тяжело. Это правда помогло бы, но не время.       Оно прошло. Оно идёт дальше. Если бы я мог как-то исправить ситуацию, вернувшись в прошлое, — я постарался бы изо всех сил, потому что осознаю сейчас, что в том настоящем я не сделал ничего, чтобы спасти тебе жизнь. Всё ещё размышляю, если честно, как это можно было бы сделать, поэтому мне жаль. Нет, не так. Я не прощу себя за это никогда, ведь большая часть вины лежит и на мне. Я был тем, кто должен был заметить твоё поведение и состояние раньше. И даже, чёрт возьми, когда всё понял, то не сделал ни капельки, посчитав, что показалось. А людям никогда ничего просто так не кажется, Чимин. Предчувствие, плохое или хорошее, есть у всех, но оно иногда подводит.       И самое отвратное во всём этом мире, что тебя подвёл именно я. Никто больше не смог бы облажаться так же сильно, как это удалось сделать мне. Я пытаюсь бороться с этим чувством вины со специалистом. Все мне говорят, что эти отношения разрушили меня. Но я так не думаю. Они подарили мне тебя. Воспоминания. Самые лучшие. Я никогда не буду жалеть, что связал свою жизнь когда-то с тобой. Это был мой выбор.              Наверное, подлость жизни в этом и заключается: я встретил тебя в довольно странное, но оттого и правильное время, когда никого не искал вовсе — и потерял тебя, когда нуждался в тебе больше всего.       Ты был для меня лучшим другом и любимым человеком, чем я был для тебя. Теперь я долгими ночами не могу уснуть. А ты каждый раз, ложась спать, говорил мне «всё в порядке», обнимал со спины, прижимаясь и прерывисто дыша в шею. Ты делал вид, что спишь, но, на самом деле, ты всё это время лишь ждал, пока то сделаю я, чтобы наконец размокнуть глаза и попытаться привести себя в тот самый выдуманный «порядок». С тобой мне было проще засыпать, а сейчас я глаз сомкнуть не могу, потому что остался один.              Твоя жизнь имела значение — ты был бесценен. Мне бы искренне хотелось, чтобы ты мог любить себя так, как это делаю я — но, к сожалению, моя любовь к тебе не смогла приравняться к твоей собственной по отношению к самому себе. Я хожу к психологу уже два года, и она дала мне понять одну простую вещь.              Я могу винить себя сколько захочу и совершить с собой то же самое, лишь бы оказаться вновь рядом. Могу спасать тебя день изо дня, не дав почувствовать себя ненужным. Я могу думать о всех возможных исходах, что кажутся мне правильными теперь. Только ты в любом случае совершил бы это. Прошло бы, возможно, больше времени, но ты бы это сделал. И я мог бы любить тебя хоть всю жизнь и демонстрировать то тебе, однако этого никогда не будет достаточно в полной мере для человека, покончившего с собой. Для того, кому эти чувства были чужды с самого начала.       Мне скоро двадцать восемь, и каждый раз, когда мне удаётся помочь кому-то или сделать хоть что-то верно, я делаю это в твою честь. «К людям нужно относиться с добротой», — ты говорил это мне иронично. Я стараюсь поступать именно так, потому что никогда не известно, последний ли раз ты видишь того или иного человека. Иногда мы можем подолгу смотреть на своего лучшего друга, родственника, знакомого и не подозревать, какой ураган мыслей крутится в их голове. Слова могут убить. Мысли, как оказалось, тоже.

***

Мне повезло любить тебя и быть любимым тобою в ответ, даже если времени на то у нас больше нет.

Так долго, сколько ты у меня был, казалось, было выше всех сил.

Однако каждый раз, закрывая свои глаза, во снах я вижу лишь тебя.

Из меня это не выбить и не погасить, ведь такую любовь столь просто уже никогда не отпустить.