— 6 —
12 июля 2025 г., 00:04
Примечания:
Without You — Pale Waves
«Покинув мир, ты потерял так мало».
***
Тревога. С ней нельзя бороться вслепую, на ощупь, одному. С ней нельзя играться. Ей нельзя пренебрегать. Она в ответ неожиданно шандарахнет так, что после попросту будет невозможно встать обратно устойчиво на ноги. И если не углубляться в психологию, а говорить, исходя из собственного опыта, то тревога бывает разной. В первый раз её можно спутать с панической атакой, гипервентиляцией лёгких или более выраженными другими симптомами, но хуже всего не это состояние. По-настоящему страшно становится, когда человек перестаёт ощущать пространство вокруг себя, своё тело в нём, текущее время. Ты чувствуешь лишь липкий и обжигающий пот по коже, которую словно бьют изнутри электрическим током. Учащённое дыхание и сердцебиение, усугубляющие их воздействие слёзы. Или, наоборот, отсутствие эмоций вовсе. Та фаза, при которой ты бездумно смотришь куда-то без возможности сконцентрировать внимание своих глаз на чём-то одном. Хуже всего, на самом деле, когда ты ощущаешь, будто земля уходит из-под ног, что ты проваливаешься куда-то, находишься в обморочном состоянии, а по факту — сидишь ровно на стуле, всё остальное за тебя додумывает сознание. Ты даже не шевелишься, но находишься мыслями где-то в ином измерении. Тревога, доходящая до такого уровня, пугает, вызывает миллионы вопросов. «Какого чёрта сейчас было?» Тебя настолько поглощает, что, очнувшись, ты не понимаешь происходящего. Сомневаешься в собственном существовании. Бредишь, потому что не знаешь, как надо правильно реагировать на подобное. Надо ли? Ты частично осознаёшь, что делаешь, но большую часть времени просто поддаёшься, надеясь, что скоро всё пройдёт. Глаза красные и опухшие от слёз. Не помню, когда начал плакать. Вовсе не могу дышать и контролировать ситуацию. Я не чувствую пространство вокруг, вижу расплывчато парня перед собой. Я даже не слышал чужих шагов. У меня болит голова. Я не хочу думать. Не хочу чувствовать. Но я всё вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю… И я не могу остановиться. Я хочу просто поспать пару часов. — Уходи, — прошу. Мой голос сиплый и тихий. Я устал кричать и бороться. — Чонгук, я серьёзно, чёрт возьми. Уходи, — второй раз повторяю в надежде, что он послушается меня. — Я никуда не собираюсь уходить, успокойся, — Чон старается держаться в стороне и в то же время находится слишком близко. — Что? — срываюсь и становлюсь громче. — Успокоиться? Ты себя-то слышишь? — Что случилось? — пробует начать заново, стараясь игнорировать шум в ушах. «Что с тобой?» «У тебя что-то произошло?» Сколько раз мне приходилось слышать эти вопросы от других людей. Я пытался убедить себя, что могу прочувствовать в них хотя бы долю беспокойства и искреннего желания узнать правду, но моё недоверие было сильнее. С другой стороны, что я мог бы ответить им? Никто не был бы готов услышать о тех проблемах, с которыми я научился справляться сам. — Я не хочу, нет, — мотаю головой, остаюсь сидеть на полу. Жмусь в угол, только дальше некуда. — Тебе нужно уйти. Я не могу контролировать себя… Оставь меня. Прошу, Чон, оставь меня одного, — тяну волосы на голове, закрываю уши. Боль расползается по всему телу. Слёзы перемешались с соплями, и я начинаю заикаться. — Ты не в стабильном состоянии. Я тебя не оставлю одного здесь, — аргументирует младший, не двигаясь со своего места. — Я никогда не буду в стабильном состоянии, как ты не поймёшь этого? — кричу и не слышу себя. — Такова реальная жизнь. Ничего не может находиться в балансе. Особенно, когда кругом ежедневно что-то разрушается, — шепчу, покачиваясь. Я хочу, чтобы всё это закончилось. — Выдохни, я с тобой, — Чонгук держится, когда внутри у него шторм. — Иди сюда, — осторожно протягивает руки ко мне, но сохраняет дистанцию, боясь спугнуть. — Нет. Нет, я не поведусь на это ещё раз, — разобрать чужие слова получается с трудом. — Я не хочу, чтобы твоя жизнь испортилась из-за меня. Мне стыдно за то, что я являюсь собой. Я сам себя боюсь, — эмоции охватывают с ног до головы, а я не знаю, как им противостоять. — У меня серьёзные проблемы, и я… Я постоянно порчу всё, к чему приближаюсь, — Почему даже родным друг другу людям так необходимо порой целенаправленно идти против своего близкого человека? «Мне правда жаль, что когда-то я разрушил тебя, ведь ты был единственным, кто позволил мне почувствовать себя так, будто я на самом деле чего-то стою в этом мире». — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Я ненавижу. Так чертовски сильно ненавижу всё это. Свою слабость, себя, свои действия и сказанные слова, жизнь, боль, злость. Чонгук, я хочу покончить с… — недоговариваю, плачу сильнее. — Я устал бороться против себя. Я устал бороться за что-либо. Я просто хочу исчезнуть и не видеть разочарования в глазах близких людей. В твоих глазах. А я вижу. Просто… Я знаю, что могу обратиться к специалисту, но я не хочу больше. Не хочу, — тихо повторяю, перед тем как замолчать. Я ничего не вижу в этой темноте. Она душит, сдавливает и поглощает потихоньку всё во мне. Она олицетворяет всю мою жизнь. А я не ощущаю себя живым в ней — я чувствую только своё существование. Как бы я не хотел не думать о будущем, я всё равно это делаю. Но в этом будущем лишь пустота. Будто меня уже нет — оно не принадлежит мне. Я просто плыву по течению, которое когда-нибудь позволит мне утонуть, захлебнуться. Ведь вся ирония в том, что я и плавать-то никогда не умел. Меня никто этому и не стремился научить. Загружаю себя работой, лишь бы перестать чувствовать что-либо на время. А чувств и так слишком много для меня одного — я их терпеть не могу. Они мне жить мешают. — Так почему ты всё ещё здесь тогда? — с дрожью в голосе спрашивает. Потому что во мне нет той воли, чтобы сделать что-то с собой. Я слаб для такого. И у меня есть силы признать это. — Я хочу жить, правда. Но, Чонгук, у меня совсем нет желания искать причины, чтобы остаться. Я устал. Я не могу даже полноценно выспаться. Было много хорошего и плохого. Всё это стоит того. Мне нравилась жизнь. Но мне её хватило сполна. Прости, — я оказываюсь в безопасности. Чувствую его тепло. Его руки. Его тело. Стук его сердца. У меня больше нет энергии, чтобы продолжать плакать или кричать. Я слаб. Я хочу спать. — Прости меня, пожалуйста, — прячусь в его шее, сжимаю чужую рубашку. Держусь крепче, потому что боюсь, что он меня отпустит. Боюсь, что мне всё это кажется. — Прости, — повторяю в бреду. — Я не смогу объяснить тебе, что чувствую, — неуверенно, тихим ропотом произношу. — Это просто ощущается как… Пустота? И в то же время объёмное количество противоречивых чувств вместе, — смотрю куда-то в сторону, пытаюсь абстрагировать себя от ощущения, что рядом есть кто-то. Хочу закрыть глаза. — Например, когда у меня не получается заснуть, я слишком отчётливо чувствую некую тяжесть в груди. Она придавливает к одному месту, не даёт увернуться от чего-то грядущего. Поначалу мне казалось, что это из-за здоровья, но я был у врача. Со мной всё в порядке. Это нечто находится внутри меня. Сжимает. Размазывает. Припечатывает. Я смотрю в темноту, пытаюсь разглядеть в ней очертания стен или потолка, но без толку. Мне тошно. Страшно. И… Грустно?.. Не знаю, всё вместе, — отстраняюсь, обхватываю собственные плечи руками в попытке то ли обнять себя, то ли сдавить до хруста костей. Но Чон мне не даёт. Забирает к себе назад. — Грустно? — не хочет сбивать с мысли, однако спрашивает, потому что не понимает, как этим словом можно броско обозначить состояние человека. Моё состояние. Я оглядываюсь на него, глазами выдавая немой вопрос, после чего пробую ответить: — Типа того, — не звучит как утверждение, и что делать с озвученным, — непонятно. — И как ты справляешься? — очевидно, что подразумевается под этим вопросом, но отвечать правдиво желания нет. Они оба видели как. — «Всё в порядке». — М? — Так и справляюсь. В порядке? Нет, в порядке уже ничего и никогда не будет. Баланса не существует, не в этой жизни. Каждый раз кажется, что дальше упасть некуда, а, оказывается, ты преодолел лишь начало пути. До самого дна тебе нужно будет падать ещё долгие годы, чтобы наконец его достать. А это произойдёт только в тот момент, когда твоей остывшей кожи коснётся крышка закрывающегося гроба. Вот и вся суровая правда. Чонгук молчит. Думаю, он всё же понял. Мы сидим в тишине, слушая быстрое биение наших сердец. Я вдруг задумываюсь о времени. Сколько сейчас часов? Почему младший не на работе? А что было со мной до? Я напрягаю свой мозг и память, но ни к чему не прихожу. Когда я решаю подняться, меня продолжает трясти, хотя уже меньше. Тело ломит. Ноги не держат на месте. С помощью Чона я дохожу до ванной, где он помогает мне снять с себя одежду. Я весь мокрый от пота, и это ощущается унизительно. Пока мы проходили через коридор, на часах можно было увидеть 13:21. У Чонгука обед уже прошёл, тогда почему он здесь? До сих пор со мной? Он тоже раздевается, скидывает мятую форму в ведро с грязными вещами и подталкивает меня в душ. Все попытки сделать что-то самостоятельно обрываются. Брюнет проходится гелем по моей коже, массирует голову, втирая в корни волос шампунь. На этот раз мы обходимся без разговоров. Он больше не спрашивал меня о шрамах, но я слишком отчётливо ощущаю его взгляд на них, пока в неудобном молчании решаюсь задать вопрос: — Почему ты не на работе? Чон явно воспринимает это как: «Почему ты возишься со мной?» Он тяжело вздыхает, смывает пену, кладёт руки мне на плечи, прижимается лбом к моему и закрывает глаза. Я знаю, что он устал. А я последнее, что должно его тревожить дома. Но вышло по-другому. И мне жаль. Его лицо выражает ничего. Чонгук чувствует опустошённость. Хмурит брови, морщится, стискивает зубы. Почему человека хочется уберечь и убить одновременно? — Потому что, — ему не хочется разговаривать. Ему тоже сейчас ничего не хочется. Он выглядит уставшим. Массирует себе виски пальцами, пытается проанализировать всё, что успело произойти за последний час. Наливает мне только что заваренный чай, достаёт вчерашнюю еду из холодильника и разогревает её на двоих. Ждёт, пока я переоденусь и сяду за стол. Себе берёт бутылку вина из ящика, в котором хранится алкоголь, что ему дарят на праздники коллеги. Мне не предлагает, видя всё моё недовольство его затеей. Я не пью, и ему это известно. Я никогда не был против, но сейчас мне это совсем не нравится. Посреди дня, серьёзно? — Как дела? — самое тупое, что я могу произнести. Мы не смотрим друг на друга. По крайней мере, я точно нет. — Ты меня сильно напугал, — признаётся, доставая бокал с полки. — Я почувствовал себя таким беспомощным и потерянным. Мне не понравились эти эмоции, — я не хотел, чтобы ты проходил через это вместе со мной, Чонгук. Ты оказался рядом в не то время. К лучшему или к худшему, однако я стал виной твоих переживаний. — Я не знал, как себя правильнее будет повести и что сказать, — присаживается, опуская взгляд на багровое вино. — Не хочешь? — Чону тоже плохо. Он словно прочувствовал всё на себе. Задаёт вопрос, на который уже получил ответ, лишь бы унять тревожные мысли и заполнить удушающее молчание чем-нибудь. — Нет, спасибо, — я реагирую спокойно, не зацикливая своё внимание на его поведении. Я могу понять Чонгука, но я не знаю, как облегчить его волнения, потому что сам настолько свыкся с ними, что больше не чувствую их веса на себе. — Прости меня, правда. Осторожно кушаю, чтобы не обжечься. Не обжечься взглядом, которым меня одаривает парень, сидящий напротив. — Ты не пьёшь особо, хотя куришь, — констатация факта, от которой я тяжело сглатываю, теряю аппетит, а его и без того не было. — Я это уже давно заметил, но всё не решался спросить, — и не решался бы дальше. Я знаю, к чему он ведёт. И напрягаюсь. Впервые попытка сменить тему оказывается такой неудачной. Впервые Чонгук, не задумываясь и не желая того, бьёт по больному. — Ты типа правильный слишком, тебе не нравится или на то есть иные причины? — непринуждённо спрашивает, не видя в своём любопытстве ничего плохого. А я сбежать хочу. — Всё вместе, — Я не люблю об этом говорить кому-либо. Никогда и не рассказывал. Хотя много лет прошло, но я всё ещё не хочу показывать кому-то эту часть себя. Она мне кажется грязной. — В моей семье есть человек, который болеет алкогольной зависимостью. Мне стало это известно где-то в возрасте шести лет. — Тебе было всего шесть? — удивляется, не ожидая услышать такого откровения. — Да. Может, даже раньше, — киваю, подбирая ноги и усаживаясь поудобнее. — Я особо не помню деталей. И поначалу, знаешь, всем близким хочется думать, что это просто выпивки по праздникам, попытки заглушить неудачи на работе и в личной жизни, но когда с каждым разом увеличивается доза и постоянство, то приходит осознание, к чему всё идёт. Только останавливать этот процесс уже поздно. Многие заблуждаются, считая, что любящие люди могут спасти своего человека от зависимости. Не могут. И, возможно, я сейчас покажусь глупым, но мне не верится, что самому врачу это под силу. Если человек сам не хочет спасаться, менять что-то в своей жизни, говорить о тех вещах, которые сломили его и довели до такого состояния, то нет смысла к нему лезть. Ты себе представить не можешь, сколько раз я, будучи маленьким и наивным, пытался вразумить её, сколько просил перестать ради меня. Ради хотя бы кого-то, на кого ей ещё не всё равно, — меня пугает тишина. Я хочу, чтобы Чонгук сказал хоть что-нибудь. Я продолжаю рассказывать с трудом. В надежде, что он меня слушает. — Только проблема в том, что зависимому человеку становится наплевать на всё и всех. Я был её сыном — и на меня ей было всё равно. Никакая связь между вами, любовь не спасают. Она каждый раз давала мне ложные обещания перестать. Говорила, что всё скоро наладится. Ничего не менялось. Ей никто не был нужен. Ни я, ни её мама, ни работа, ни этот город, ни эта жизнь. Ничего. И все наши родственники со временем разорвали связи с нашей семьей. Я тогда понять не мог, почему они не были рады, когда я приезжал к ним. Наверное, это было из-за неё. Это чертовски обидно и несправедливо. Да, люди отворачиваются. Но ещё ведь хуже, когда эти люди были твоей единственной опорой. О каком выздоровлении может идти речь, если вместо понимания ты слышишь осуждение? И это тяжело, Чонгук. Очень. Правда, — я уже взрослый, но по-прежнему произношу все слова с комом в горле. — Больно всем, кто рядом. Больно за родного человека, которому ты не знаешь, как помочь, потому что разговоры и слова для него пустой звук. Я до сих пор не знаю, почему моя мама начала пить тогда. Что случилось в её жизни такого, что она нашла спасение от боли для себя в алкоголе. Насколько сильной была эта боль? И кто её причинил ей? Поэтому я не хочу стать похожим на неё. — Как она сейчас? — парень уже давно отодвинул свой бокал, что не прошло мимо моих глаз. — Получше, но иногда её срывает, — меня, как можно заметить, тоже. Только причины у нас с ней разные. — Что её останавливает на время? — Я не знаю, — Это нельзя узнать от человека, который слишком уверен в том, что с ним всё в порядке. Что он не нуждается в помощи, — у меня есть лишь предположения, почему она стала пытаться контролировать себя. — Вы с ней общаетесь? — Редко. Теперь очень редко. — В каких вы отношениях? — Когда вы звоните друг другу по привычке. Когда вы больше не нуждаетесь в друг друге. Раньше мы могли с ней говорить часами, даже если виделись недавно. Несмотря на её состояние, порой всё выходило неплохо, но я всё равно не знаю, какой она человек. Что она из себя представляет, чем живёт и дышит. Это странно, не находишь? — скорее всего, нет. Мы разные. У него было то, чего не было у меня. Вряд ли мы сможем когда-то понять друг друга. — Ты не ощущаешь, что она твоя мама? — Я её больше воспринимаю как давнюю приятельницу. Суть в том, что сама проблема, озвученная мной, не является какой-то неординарной, впечатляющей. Это суровая реальность, в которой рождаются и растут миллионы детей по всему миру. И только единицы могут о ней говорить. Кто-то равнодушно, словно пересказывая сюжет фильма, кто-то — как я, с нерешительностью и страхом перед возможным осуждением. И сейчас я хорошо понимаю, что моей вины нет. Это случайность. Обстоятельства, сложившиеся не в мою пользу. И даже если я осознал это, мне всё равно не оттереть от себя то пятно, что на мне, точно клеймо, отпечаталось. Мне стыдно. Мне некомфортно. Мне больно. Делиться такими проблемами нелегко. Почти невыполнимая задача. Люди, выросшие в других условиях, этого никогда не поймут. Не поймут боязни, что рано или поздно кто-то узнает о том, что происходит у тебя в семье. Это самое чувствительное, интимное и уязвимое. Об этом не хочется говорить даже самым близким людям и лучшему другу. Такую часть себя хочется спрятать и уберечь от чужого взгляда, любопытства. Меньше тревоги — меньше проблем. Мне мало известно было о причинах её зависимости. Люди не начинают губить себя, имея хорошую жизнь. Ещё с раннего детства меня воспитывала бабушка. Я был передан ей руками собственной матери, которая была слишком зациклена на своих проблемах и не сложившейся судьбе. У всех моих бывших друзей и одноклассников были полноценные семьи. Они рассказывали мне о походах со своей мамой в магазин, на выставку или о приятном вечере за разговорами. Для меня же это казалось чем-то непостижимым и странным. Отдалённым. Я вырос без отца, только не сказать, что нуждался в нём. Но я нуждался в маме. Всё это не то, о чём должен задумываться и переживать ребёнок, делая лишь первые шаги в этой жизни. Однако я больше не ребёнок, я уже давно не нуждаюсь в ней и в её внимании. Я давно перестал ждать от неё хоть чего-то и просто смирился. У меня не было другого варианта. Когда чего-то долго ждёшь и не получаешь этого, ты просто теряешь интерес. Наивные полагают, что их существование или любовь смогут избавить человека от зависимости. Но они не знают, что от такого невозможно отчиститься, даже если самому сильно захотеть. У моей мамы была ремиссия. Где-то больше месяца она продержалась, что дало мне почву для надежды, будто всё будет хорошо и дальше. Однако прошло время, и в один день, разговаривая с ней по телефону, я просто вновь услышал ту интонацию, с которой она разговаривает, если выпьет. И всё. Никаких обещаний. Никаких ожиданий. Что-то разрушилось в очередной раз во мне, хотя казалось, будто больше нечему. Всего лишь нужно уяснить, что из такого состояния навсегда не выйти, даже если быть очень волевым и сильным человеком. И, признаться честно, тот месяц был самым лучшим в моей жизни. Я и подумать не мог, что она может быть, оказывается, ещё и такой. Моей мамой. И мне так хотелось, чтобы всё это не закачивалось. Просить зависимого перестать равносильно требованию выполнить невозможное. — Семья — что это такое, Чонгук? — Ты хочешь услышать общепринятое определение или моё личное? — Чон всё ещё не отошёл от всего, что услышал. Медленно пережёвывает пищу, обращая свой взгляд на мобильный. Сообщение по работе. Ему не хочется уходить, но он и без того уже многое позволил себе. — Хочу услышать, что ты представляешь первым, говоря о семье. — Тебя, — непринуждённо произносит парень. — Боже… — выдыхаю обречённо. Он в курсе, что так никто не поступает? Семья. Меня выворачивает, когда я слышу это слово. Ещё со школы, глядя на страницы учебников, где изображена счастливая ячейка общества, а снизу давалось определение этому понятию, я был озадачен тем, что у меня всё иначе. Никаких радостных лиц не видно. Их, запечатлённых на общем снимке, — тем более. Не всегда бывает так, что самое важное в жизни человека, — это его семья. Мои родители. Но кто эти люди? Семью не выбираешь, и ничего с этим не поделаешь. — Где твоя семья? — перехватывает инициативу брюнет, которому хочется больше узнать. — У меня её нет. — Но ты и не сирота?.. — Нет, — подтверждаю, получая полный непонимания взгляд. Сироты зачастую не знаю тех, кто их бросил. А я знал, и, наблюдая её равнодушие ко мне, страдал не меньше других. — Не понимаю тогда. — И не надо, Чонгук, — я бы ему такого не хотел. Родители — не особенные люди. Они как все. Обычные. Когда я вырос, то понял это. И я стараюсь не держать обид, но это нелегко. Я клялся, что не буду, как своя мама, и каждый день боюсь заметить сходства с ней. А они есть. Мне бы хотелось родиться в другой семье, где всё было бы хорошо. Это отгородило бы меня от боли. — И всё же… — протягивает с волнением в голосе парень, — те слова о том, что ты хочешь, чтобы всё закончилось. Чимин, ты правда?.. Я знаю, к чему ты ведёшь, и тороплюсь остановить: — Это была ложь, — ты мне не веришь. Я себе тоже. — Не думай много об этом, хорошо? Я порой несу всякое, и оно не всегда имеет смысл. Имеет. Оно всегда имело смысл, Чимин.***
«Очередной год хуже предыдущего». Забавно. Эта мысль была записана два года назад, однако актуальность не утратила. Потрёпанный жизнью блокнот, облечённый в кожаный материал тёмно-коричневого цвета, не брался в руки своего обладателя всё это время. Несмотря на то, что он остался в родительском доме, видно: его никто после меня и не трогал. Если и решили бы почитать, то ничего обличающего мою сущность не нашли бы. Слегка пожелтевшие страницы, которые сейчас с трепетом перелистываются, исписаны стихотворениями русских поэтов серебряного века, а также брошенными вскользь цитатами известных писателей и философов, что когда-то запали в мою подростковую натуру. Последняя страница моя любимая. В самом его конце сохранились звёзды. Россыпью отображены на полях в полоску. Самые обычные, выполненные простым карандашом. Те, которые дети ещё учатся рисовать. Выточенные до идеала движения из точки в другую, соединённые отрезки. Каждый раз, когда мне было тоскливо, я вырисовывал линии, превращающиеся в звёзды, чтобы успокоиться и отвлечься от режущих беспощадно на части душу и сердце мыслей. Жаль, что сейчас этот способ не действует на меня. Столько прошло времени, а мой новый блокнот выглядит идентично. Надо бы забрать его с собой и показать Чонгуку. Не решившись перечитывать его полностью, я убираю предмет обратно на рабочий стол, где он и находился вместе со светильником и свечами. Ничего лишнего — всё самое необходимое. Я, тяжело вздыхая, присаживаюсь на край заправленной кровати, что слегка поскрипывает от моего веса. Окидывая взглядом комнату, которая когда-то была мне уютом и убежищем, я с усталостью прикрываю глаза, ощущая, словно вживую, все моменты прошлого, что всплывают в моей голове. Лёгкий тремор проходится по рукам, напоминая мне об одном и самом важном: я не хочу здесь быть, мне тут не место. Родительский дом — и не дом, и не мой вовсе. Когда я вернулся в свой родной город Кёнджу, меня встретила мать. Молча и сухо, но она хотя бы открыла мне дверь. Пусть и со словами: «В это место ты мог вернуться, только если особо сильно проебался». И она оказалась права. Даже под дулом пистолета я бы никогда не навестил её вновь. В доме стоит полнейшая тишина, хотя мы и находимся здесь вдвоём. На календаре среда. Хуже и не придумать. Добираясь на поезде, я думал о своём городе. Какой он теперь? Слякоть и холод. Дует неистово ветер, улицы грязные, лица прохожих мрачные. Я запомнил его отнюдь иным. И, несмотря на рабочий день, моя мать находится дома, что вызывает у меня вопрос: работает ли она вообще где-то? На что жила всё это время? Как много было упущено за годы порознь? Хотя последнее волнует всё же меньше. Кажется, будто ничего не изменилось внутри помещения. Стены те же, только немного ободранные в силу своих лет. Половицы продолжают скрипеть при каждом шаге. На кухне по-прежнему не завешаны окна. Лучше не стало, и ждать того больше не имеет смысла. Я ставлю чайник кипятится и отыскиваю на верхних полках баночку с заваркой какого-то травянистого чая. Зелёный не нашёлся. — Налей мне, — неожиданно звучит голос появившейся женщины, что пододвигает вторую чашку. Я разливаю кипяток в каждую из них, набирая вместе с тем стакан холодной воды, чтобы разбавить жидкость. Иначе пить не могу. О чём говорить? Я понятия не имею. Усаживаюсь на табуретку, что изжила свой срок, и стараюсь глядеть куда угодно, но не в глаза матери, что испытывает меня своим взглядом. — Я позавчера была на могиле твоего брата. Жаль, что ты приехал только сегодня. Могли бы вместе прогуляться, — спокойно проговаривает. Она будто оповещает меня сейчас о ближайшей погоде на неделю. Хорошее начало. Только у меня нет никакого брата. И мне не жаль. Я и не знал, что этот мудак наконец-то помер. — Я не хочу ничего о нём знать. — Даже не спросишь, когда и почему? — Молчу в ответ, не желая и вспоминать о былом существовании этого человека, только моей матери всегда было плевать на мои чувства. — Это произошло год назад. Остановка сердца. Слабовато. Такому, как он, следовало бы предусмотреть смерть помучительней, но, к сожалению, в нашем мире страдают от боли лишь хорошие люди. — А где Бада? — интересуюсь отчимом, с которым мать меня познакомила в пятнадцать. Именно о его сыне и шла речь до, но братом он мне никогда не был. Теперь пришла пора женщины умалчивать. Я задел её чувства. Я не глупый, понимаю всё без слов. Она всю жизнь боялась остаться одна, оттого и цеплялась за любого доступного мужчину, наплевательски относившись к тому, что у неё так-то есть сын. — Мы не подходили друг другу, — самое тупое, что я когда-либо слышал о причине расставания двух взрослых людей. Бада был прекрасным мужчиной для неё. Я не могу сказать такого ни об одном из её прошлых ухажёров, так что моё мнение что-то, да значит. Если они и разошлись, то моя мать явно ощущает себя столь подавлено именно из-за этого. — Я ненадолго вернулся, не переживай, — решив не комментировать горе женщины, меняю тему разговора. — Отчего же ты вообще приехал? Явно ведь не скучал по мне, — угадала. — Так сложились обстоятельства. Надо было. «Ты всего лишь отпустил мою руку, когда мы подходили к твоим друзьям и встретили ещё несколько знакомых из твоего училища во время прибывания в Токио. В этом ведь нет ничего плохого или серьёзного, так? Но тогда почему у меня после ощущения пустой ладони что-то горько и метко кольнуло в груди? Тебе было за меня стыдно? Наверное, другой бы не стал за это цепляться, только я тебя почему-то держал крепко, и то не помогло. Я понимаю, что ты не готов открыто заявлять о наших отношениях, однако это всё равно неприятно. И, оказывается, больно. Ты прости меня. Когда я услышал сказанное тобою шёпотом: «Мам, я устал» в трубку телефона, мне стало невыносимо мучительно. Я не должен был подслушивать. Вернулся раньше. Меня испугало, с каким отчаянием ты это произнёс. И, знаешь, я отчего-то сразу понял, кто причина твоей усталости, потому я уехал на следующий день, особо ничего тебе не сказав. Так надо было». — Когда планируешь возвращаться? — между делом уточняет. — А ты меня уже спешишь выгнать? — Просто интересуюсь, — она пожимает плечами, стискивая в ладонях остывшую кружку чая. Казалось бы, прошло несколько лет, и, будучи «семьёй», людям нечего обсудить. Бывают такие моменты, когда хочется поговорить о чём-то, но в голове лишь пустота. Кто-то скажет, что и в тишине комфортно находится рядом — да, однако только с верным человеком. С матерью же мне говорить не хочется от слова совсем, а в тишине, что переоценена обществом за «комфорт», я желаю раствориться, чтобы не испытывать её тяжесть на себе прямо сейчас. В доме ощущается серость и мрачность. Сама атмосфера, стоящая в каждом свободном уголке, навевает не самые приятные воспоминания. Я бы и не подумал, что окажусь здесь, да и в этом городе вновь. Мне всегда хотелось сбежать куда-нибудь. Так, чтобы в неизведанном мне месте не было знакомых или преследующих событий прошлого. Ведь люди считают, что если тебя не устраивает точка, в которой ты находишься сейчас на жизненном пути, не зная, как исправить ситуацию, то существует один весьма рабочий способ — попробовать начать жить заново. Абсурд, не так ли? Кому-то, может, и проще двигаться дальше, стараясь изменить себя или обстановку вокруг. Кто-то начинает с мелочей: обновляет музыкальный плейлист; пробует новые блюда в любимом ресторане, когда до этого боялся наткнуться на неудачу, разочаровываться и заказывал «как обычно»; покупает одежду, создавая непривычный, но уникальный для себя образ в необычном стиле; украшает дом, расставляя по полкам ароматизированные свечи, запах которых раньше терпеть не мог; даёт шанс современному искусству, даже если всё это время оставался приверженцем классики. В общем, примеров много. Бывают ещё, конечно, радикальные изменения. Например, переезд в другой город или страну; перевод на иной учебный факультет либо смена образовательного учреждения; знакомство с неизвестными ранее лицами, чьи взгляды могут приглянуться человеку. Может, захочется вообще бросить к чёрту дело всей своей жизни, осознав, что оно доводит лишь до сожаления и выгорания. Интересно, безусловно, так привлекательно мыслить и внушать обществу, что, чтобы отбросить ту изжившую часть себя, следует небольшими подобными шажочками менять вещи, которые тебя не устраивают. Однако я склонен считать и придерживаться иного мнения. Куда бы человек не пытался сбежать и исправить что-либо в себе или в окружающих его элементах, результат будет один — он потерпит поражение. Люди могут пытаться измениться сколько хотят, но мы устроены так, что нас поменять невозможно. Ты можешь иметь при себе новые мысли, суждения, однако твои личные принципы всё равно останутся до конца при тебе. Ты можешь научить себя любить одни вещи, а в глубине души знать, что тебя тошнит от них и влечёт тебя совсем другое. Это сложно объяснить, но суть в том, что всё, укрепившееся у тебя чуть ли не с детства на подкорке разума и внутри твоей души, никогда не изменится, как бы ты не старался. Да, ты, конечно, в праве заставить себя думать иначе, слегка поменять направление, только мозг не обманешь. Ты останешься собой. Можно хоть до нервного тика внушать себе или кому-то, что ты изменился и уже не тот, каким был прежде. Можно начать с «чистого листа», переехать, сменить образ, обзавестись новоиспечёнными знакомыми, создав идеальное впечатление о себе, однако, в конце концов, в глубине души, даже мы сами осознаём и видим чистое отражение действительности спустя время: ничего не поменялось. Хоть потрать ты все свои силы и нервы — всё равно останешься самим собой и никем иным. Невозможна вся эта красочная чушь. Удобно использовать как некое оправдание, конечно, но ради чего? Кого мы так старательно пытаемся обвести вокруг пальца, если только не самого себя? Я давно эту истину осознал и делаю выводы, основываясь на личном опыте. Да, теперь я живу в другой стране, но я-то остался прежним. Всё ещё чужим. — Чем планируешь заниматься эти дни? — осторожно интересуется женщина, изъявив желание продолжить разговор. — Думаю сходить на ярмарку или дойти до старушки Хану. Как её здоровье? — Её похоронили. Ясно. Ничего приятного в том, что любой ответ матери на мои вопросы заканчивается упоминанием чьей-то смерти, абсолютно точно нет. — Что сегодня по погоде? — решив не возвращаться к сказанным словам, я посматриваю на состояние природы за окном. Деревья покачиваются, а ветер завывает через щели оконных рам. Предвещается дождь, наверное. — Не глядела. Сегодня прохладно, лучше взять с собой зонт. Понятно. Мне стоит уезжать отсюда быстрее. Дом — то место, в котором должен ощущаться комфорт, защита, поддержка, понимание, уважение, любовь. Хорошо звучит, не так ли? Что если я этого не ощущаю? Мне здесь не нравится. Никто мне здесь не рад. Где мой дом?***
— Это немного непривычно, и даже спустя столько лет ощущения странные. Сегодня мой день рождения. Без тебя, — Я давно здесь не был, повода не находил. Говорить с человеком, которого больше нет, тяжело. Я знаю, что не получу ответ. Но мне хочется верить, что меня слышат. Мне следовало бы попросить прощения за то, что со времён похорон, я сюда не заглядывал. Тот раз был первым и последним. Когда я переступил порог кладбища, то окончательно вбил себе в голову, что всё это, — реальность. Её правда больше нет. Она под землёй, а я здесь. Не верю, но знаю. И это кажется таким неправильным. Мне лёгкие сдавливает. — Чонгук меня где-то месяц допрашивал, что же я хочу получить от него. А мне больше ничего не надо. Если такое можно было бы попросить, то я был бы счастлив. Хотя бы на минуту увидеть тебя и сказать пару слов. Мне многого не надо. Но это ведь невозможно, понимаешь? Я… — я шмыгаю, не давая себе заплакать. Я хочу быть сильным. Слишком много слёз было пролито, сегодня можно обойтись без них. — Я сильно скучаю. Правда. Мне тяжело, и не хватает твоего присутствия рядом. Я стараюсь, — киваю себе, подтверждаю и смотрю на памятник, где фотография родного лица, которое мне не снится. — У меня вроде как получилось справиться. Я держусь, даже если бывает трудно. Со стороны, по крайней мере, это кажется именно так. Чонгук всегда со мной, и я могу довериться ему. Было бы славно познакомить вас. Хотя пришлось бы объясняться, но теперь ты и сама всё видишь и знаешь, наверное. Мы не друзья. Было бы неплохо ими стать, однако я где-то проебался. Прости, что выражаюсь, — слабо улыбаюсь, проглатываю ком в горле и оглядываюсь по сторонам. Никого. Здесь тихо. — Я вижу его чувства, отношение ко мне и не знаю, как будет правильнее поступить. Он… Он такой, знаешь… Я не могу сказать, что люблю его. Пока, пожалуй, нет, но я до этого никогда не испытывал столько чувств к другому человеку. Я не хочу давать этому название, но мне с ним хорошо и спокойно. Я будто на своём месте. И всё как надо. Только я не могу избавиться от мысли, что ему было бы лучше с кем-то попроще. С кем-то более здоровым и не таким проблемным. Я бы не хотел любить кого-то, похожего на меня, — признаюсь честно впервые самому себе. — Ладно, он всё же немного странный. И я понимаю, что не имею права решать за него, — не вижу смысла рассказывать ещё что-то, потому слушаю тишину и перебираю в руках цветы, которые принёс с собой. У меня в последнее время постоянно возникает чувство, которое трудно объяснить. Когда Чонгук вроде и находится рядом со мной, касается меня, что-то рассказывает мне, а я чувствую, будто между нами тысячи километров, когда на деле расстояние меньше метра. И я не знаю почему так. Это какой-то оксюморон. Я боюсь разрушить всё, что мы с трудом построили. Но я ему не скажу об этом. Он раньше часто спрашивал меня, почему я не сплю, когда время переваливает за полночь. Но я не знаю, как объяснить ему. Мы разные. Поэтому мне проще оставить этот вопрос без ответа. Пусть Чон останется лучше при своём мнении. Я бы хотел вернуться в детство. Многие люди отказываются от возможности изменить своё прошлое, потому что оно сформировало их личность. Но я бы согласился. Я бы хотел исправить большую его часть. Ценить больше то, что у меня тогда было. То, чего нет сейчас. Я бы не стал ранить. Я бы не сказал тех слов, которые не забудутся. Меня всегда предупреждали, что я буду жалеть. Я отмахивался. Не верил. А теперь жалею. Но мне не стыдно. Я этого заслуживаю. Мне бы хотелось вернуть себя прежнего. Переживать из-за друзей и школы. Беспокоиться о пустяках. Сказать себе, что у меня всё хорошо. «Бывает хуже, ребёнок. И тебе лучше этого не знать». Тогда я был счастлив. Радость переполняла моё сердце. Но всему должен прийти конец, ведь так? Мама сказала тогда, что мы будем в порядке. Она солгала. Я всё ещё не отошёл. И я не могу понять, как люди вокруг меня могли находить что-то хорошее каждый день, тратить себя на общение и интересы, когда для меня всё уже было предрешено. Я не хотел. Просто не хотел. Не было у меня никакого желания пытаться что-то сделать для себя. Для будущего. У меня и без того шаткий интерес к жизни угас. В тот день я оставил часть себя. Ту, где было много заботы, любви, надежды и жизни. И я как бы продолжал жить, чтобы быть как «все»: учиться, ходить на прогулки, улыбаться, шутить, танцевать под любимые песни, но в этом больше не было чувств. Оно просто сохранилось в программе. Удалять было жалко. Мне это всё больше не нужно. Не для кого. Тяжело пытаться полюбить себя и свою жизнь, когда у тебя забрали то, без чего ты не видишь её смысла. — И я… Знаешь, я всё ещё не верю, что я остался один. Совсем один. Раньше я хотя бы знал, что если другим плевать, то я был нужен тебе. А ты мне. А потом я почувствовал себя брошенным. Меня подбирали чужие руки, потому что было «необходимо». Я просто подчинился. Но я преданный. Я помню, кому принадлежу по-настоящему. И ты наверняка недовольна будешь, что я столь часто распускаю сопли и лью слёзы по тебе, но я не контролирую это. Я могу заплакать в вагоне метро, когда буду смотреть на счастливых детей. Я могу заплакать, когда речь пойдёт о вещах, что связывали нас. Когда увижу похожую сцену в фильме или услышу строчку в песне. Я сжимаю ладони крепко, впиваясь ногтями в мягкую кожу, когда Чонгук начинает заговаривать о своей семье. И мне не стыдно честно признаться, что я ему сильно завидую. У него, конечно, тоже далеко от идеала сложилось всё, но у меня даже близко похожего в биографии не найти. Я слишком рано лишился всего. Всего того, благодаря чему дети начинают делать первые шаги. Мне показали, каково это падать. Но подниматься я учился сам. И хоть я и был готов к самостоятельной жизни, я всё равно вертел её на одном месте. Уметь — я сумел. Пережил. Если вынудят обстоятельства ещё раз, чему не удивляюсь, то я не потеряюсь. Справлюсь. Всегда справлялся. Только нет в этом ничего хорошего. Я чувствую вину теперь, если честно, за то, что погубил своё возможное будущее. Годы идут, в жизни что-то постоянно меняется, а я столько возможностей упустил. Я ничего не смог добиться к двадцати пяти. И это, может быть, не должно казаться таким пессимистическим, ведь моя молодость только начинает себя показывать, у меня ещё есть время, чтобы успеть взяться за что-то. Как бы я не пытался перебороть себя, понять, в чём я всё же нуждаюсь, единственное, к чему мне удалось прийти, — ничто и никто из нас, на самом деле, не имеет особого значения. По крайней мере, это то, как я вижу эту жизнь. Я в ней нечто расплывчатое. Просто застрял в этом огромном лесу среди могущественных деревьев, которые чего-то стоят, в отличие от меня. В детстве, да и весь мой подростковый период, всё ещё верилось, что я значу хотя бы что-нибудь, однако оказалось, что я не настолько важен, как мне думалось. Я не нужен был даже своей семье. Нет особой причины, наверное, продолжать грузить себя этими мыслями, но мне всё время хотелось чьего-то сочувствия. Просто, чтобы меня правильно услышали. Обняли и сказали, что всё наладится. Нихуя, правда, не налаживается, но я бы поверил тогда в любую глупость. Я крупно проебался во многом. Дело даже не в том, что я подвёл родных, у которых могли бы быть какие-то ожидания касательно меня. Я подвёл, прежде всего, самого себя. Может, мне и не хотелось уходить, уезжать. Сбегать. Я часто об этом задумываюсь, когда воспоминаю о родном городе, а ведь я здесь теперь. И её нет рядом со мной. — Буквально два часа назад поступил звонок. Тебя просили к трубке, — оповещает мать, как только я прохожу на кухню. — Как обращались? — спрашиваю, прекрасно зная, что позвонить мог лишь единственный человек, оставшийся сейчас в по-настоящему родном мне доме. — Дейзи?.. Я, если честно, поняла немногое. Просил передать приятный мужской голос, чтобы ты перезвонил, — заканчивает женщина, возвращаясь к приготовлению ужина, на что я разочарованно хмыкаю, осознавая, что Чонгуку удалось каким-то образом зайти глубже и разузнать мой домашний адрес, телефон. Гудки неприятно тянутся, пока я нервно наматываю провод и хожу из угла в угол, учитывая, что пространства для этого не так уж и много. Я начинаю сомневаться в том, что предпочитаю телефонные разговоры сообщениям, когда на обратной стороне слышится знакомое и хриплое: — Чимин? — И тишина, кажущаяся мне концом света, потому что на миг я перестаю дышать вовсе и останавливаюсь взглядом на ободранных обоях. Я чуть было не упускаю следующие слова. — С днём рождения, — как же я скучал по нему. — Возвращайся домой, я тебя заберу. Мы застряли вдвоём. И мне его жаль. Жаль, что он увязался за таким человеком, как я. Я не считаю себя достойным его общества. Чонгук заслуживает большего. В этом смысле ему не очень повезло со мной. Я бы мечтал, чтобы меня пронесло от подобного спутника. В детстве, когда я не мог уснуть, мама просила меня представить себе море. Что я где-то далеко, у морских волн, в тишине и покое. Она говорила, что это расслабляет. Твердила, что поможет. Тогда я не разделял её позиции, однако теперь как некогда соглашусь. Мне хорошо в Японии. Но я всё ещё не могу уснуть. А родители иногда красиво лгут нам. И мы наивно верим им.***
