по планетам до рассвета

Несмотря на дефицит финансов, дом у Казухи оказался с неожиданно хорошим ремонтом. Бабуля говорила, что ее дети постарались перед тем, как уехать, раствориться в своих семьях и забыть о родном гнезде. Забыть о ней. Снаружи он выглядел бедненько, но внутри было весьма уютно. Светлые стены, пластиковые подоконники и окна, прозрачная тюль, много зелени, плющ, плетущийся по стенам тут и там. Кухня была не до конца закончена: отсутствовали верхние ящики, и кое-где плешивыми пятнами выглядывала старая краска, но, в целом, выглядело прилично. В гостиной кусок стены был безбожно изрисован цифрами и черточками — бабушка отслеживала рост Казухи с момента, как он впервые на ноги встал. Скарамучча проводит пальцем по последней отметке за двадцать девятое октября — «167 см» и хмыкает. На один сантиметр обогнал его, чертила. Вдоль длинного коридора детские рисунки служили в качестве картин и были расположены в хронологическом порядке. Скарамучча смеется с них и фотографии, где совсем маленький Казуха плачет, сидя на горшке. А затем шепотом признается, что представлял его дом темной рухлядью с упавшим забором и протекающей крышей. Казуха обиделся бы на это, но как он мог, когда Скара превратился в настоящего покладистого мальчишку, как только заговорил с его бабушкой. В целом их знакомство прошло гладко, и Скарамучча пообещал, что будет заходить теперь к ним каждый раз, когда нужно будет спрятаться от Сары. Они не задерживаются надолго — сразу после плотного обеда овощным супом возвращаются на душную улицу. Отойдя подальше от дома и устроившись на качелях заброшенной детской площадки, Скарамучча начинает откровенничать и рассказывает, что раньше у них в доме работала помощницей женщина, и что бабушка Казухи напомнила ему ее. — Когда она развешивала простыни на заднем дворе, я прятался и пугал ее, — Скарамучча болтает в воздухе ногами и улыбается воспоминаниям. — Она всегда делала вид, что не видит моих ног и тени за тканью. А еще молчала о том, что я прятался в корзине для белья в часы занятий. Когда мне было восемь ей пришлось уехать из города. Мама готова была любые деньги ей заплатить, лишь бы та осталась, потому что я не прекращал рыдать. Скарамучча говорил, что никто из других работниц не проявлял к нему даже малую часть того тепла, которое он получал от той женщины. Все они крысили Эи о его проделках и совсем не жалели, когда он выл навзрыд перед учебниками, когда топил слезами невкусную кашу с комочками, когда разбивал колени и локти во дворе. Плакса — так они его называли и грубо тащили за руку к матери каждый раз. Никакого сострадания его горю. Пусть мертвый муравей волновал только его и его хрупкую душевную организацию, но ничего ведь не стоило сделать вид, что им тоже грустно. По этой причине вскоре Скарамучча обозлился и перестал идти на контакт ко всем без разбору. Тем же днем он тащит Казуху к себе домой, потому что считает необходимым получить от Эи извинения. Каэдэхара говорит, что это слишком и что он вовсе не оскорблен ее словами, но Скарамучча и слушать не стал. На улице понемногу темнело, солнце уже не жарило, прячась за многоэтажками и деревьями, но духота уходить не думала. Скарамучча жаловался, что от него потом несет за версту, и мама наверняка снова будет ругать за внешний вид. — Все в городе знают, чей ты сын, должен выглядеть опрятно и бла-бла-бла, — передразнил он ее. Казуху забавлял этот контраст. Скарамуччу совсем не волновало мнение окружающих, как бы сильно Эи не пыталась вдолбить ему это. Он просто делал, что хотел. По большей части из-за глупого бунта, но Казухе не хватило бы смелости даже на это. Поэтому он восхищался, а запачканные грязью щеки Скарамуччи больше очаровывали, чем отталкивали. Красивый. Проносилось в его светлой голове, и Казуха не считал это чем-то странным. Констатация факта — Скарамучча был привлекательным, и совсем не важно, при параде он был или нет. Хотя трудно вспомнить, был ли тот вообще когда-нибудь одет прилично. Даже школьная форма всегда выглядела пожеванной. Возможно, стоило задуматься насчет своего чувства прекрасного, но, с другой стороны, — зачем? Казуха в какой-то степени тоже был простым и прямым. Он считал: если ему что-то нравится — это часть его личности, и подвергать скептицизму собственные предпочтения не имеет смысла. Разумеется, пока эти предпочтения не начинали выходить за нормы морали. Шариться ночами по чужим грядкам не в счет. Это другое! — успокаивал он себя. Скарамучча все это время что-то ему рассказывал, но Казуха настолько ушел в себя, что ничего не слышал и не заметил, как они зашли в «богатый» район их города. У забора они встречают Эи, нервно грызущую ногти, и Скара с грустью поджимает губы. — Мне тоже надо перед ней извиниться, — говорит он. — Я сказал, что уйду из дома, если она не перестанет вести себя, как эгоистка. Казуху по-прежнему удивляло умение Скарамуччи признавать собственные косяки, даже когда он был очевидно зол на ситуацию. — Наверняка она просто беспокоилась. — Знаю, — Скарамучча раздраженно выдохнул и сделал шаг в ее сторону. — Но это все еще не дает ей права решать, с кем мне общаться. Еще позавчера грозная и строгая женщина, сейчас, казалось, растеряла всю свою спесь. Ее прическа была растрепана, макияж поплыл, поза казалась скованной. Невооруженным глазом было видно, как Эи переживала. Казуха убедился в этом окончательно, когда они подошли ближе, и она обняла Скарамуччу так крепко, словно уже успела поверить в его безвозвратную пропажу. Она была сильной женщиной, ведущей бизнес с десятками подчиненных; могла сколько угодно строить из себя жесткую и непоколебимую, но все еще была матерью. Как бы там ни было, ее волновало благополучие и сохранность единственного сына. — Прости, малыш, — ее голос был слезливым. — Ты тоже, — Скарамучча макушкой едва дотягивался ей до подбородка. Чтобы обнять мать за плечи, ему пришлось встать на носочки. Со стороны выглядело забавно. Казуха нервно теребил подол футболки, чувствуя себя лишним в этой сцене семейного примирения. Он отвел взгляд, стараясь абстрагироваться и не мешать моменту. Но долго оставаться в стороне не получилось — Скарамучча вдруг резко отстранился от матери и потянул его за руку вперед. — Он тоже заслуживает извинений, — Скарамучча нахмурился, укладывая ладони на его плечи, чтобы тот не вздумал удрать, и выглянул из-за плеча. — Казуха сэкономил твои деньги на поисковую службу — нашел Лаки и меня. Эи глянула на него, и Казуха моментально опустил голову. Что сейчас будет? Она снова начнет старую песню? Скажет ему спасибо сквозь зубы и попросит уйти? В ожидании хоть какой-то реакции от женщины он перенервничал так, что кровь носом пошла. Эи окончательно потеряла способность сохранять спокойствие. — Боже, ребенок, у тебя кровь! Казуха рефлекторно провел пальцем под носом и в ужасе уставился на него. Теперь уже со страхом за свою жизнь он поднял глаза на Эи. Его нижняя губа в панике задрожала, когда во рту появился металлический привкус. Не то чтобы Казуха боялся крови, но обильные кровотечения без проблем могли подкосить его. Одна из капель упала на светлую футболку, затем еще одна и еще. Вот тут началась самая настоящая паника. Ну почему организм подводит его в самые ответственные моменты? Не менее растерянная женщина, кажется, с концами отпустила свою враждебность. Теперь вместо потенциальной угрозы перед собой она видела самого обычного подростка. Ребенка. Скарамуччу Эи все еще считала наивным и зеленым. Стоящий перед ней напуганный Казуха был точно таким же. Она засомневалась на пару секунд, а потом схватила его за руку и потащила в дом. Казуха осознать этого не мог — голова была забита тем, что из него вытекает жизнь. Скарамучча глупо моргнул и вопросительно посмотрел на Лаки. Собака с языком набок счастливо собирала хвостом пыль и смотрела на него умными бусинами. Мать же не убьет Казуху? Все пошло совсем не так, как он ожидал. В итоге Скарамучча хмыкнул, поставил ноги по обе стороны от Лаки и двумя руками поднял ее на ноги за грудку, а затем потащил на территорию дома, приговаривая «левой, правой, левой, правой». И не забыл закрыть дверь забора, чтобы не удумала снова деру дать. Когда они с собакой заходят внутрь дома, то находят беглецов на кухне. Эи вставляла ватные тампоны в ноздри Казухи. Он выглядел растерянно и сидел так неподвижно, что напоминал замороженную курицу — даже дышать забывал. — Мама, теперь с тебя два извинения, — Скарамучча запрыгнул на кухонный стол и начал болтать ногами, словно ребенок. — Довела бедного до перегрева мозгов. — Не ерничай, — она влажной ваткой вытерла кровь над губой Казухи и виновато на него посмотрела. — Прости, я перегнула в тот раз. Плохой жизненный опыт. Я думаю Мучча уже успел рассказать все семейные тайны. Казуха кивнул медленно и нервно закусил нижнюю губу. Он все еще чувствовал себя не в своей тарелке, но присутствие Скарамуччи немного успокаивало. Он выпил воды и больше не чувствовал тошноты. — Все в порядке, спасибо, — Казуха большим пальцем прикрыл кровавое пятно на руке. Эи заметила этот жест и подняла взгляд на сына. Она хотела что-то сказать, но ее внимание привлекло его чумазое лицо. Скарамучча выглядел довольным, когда потянулся рукой растрепать волосы Казухи, но Эи остановила его легким шлепком. — Избивают! — Скарамучча обиженно зыркнул из-под челки и показательно подул на пострадавшее место. — Ты видел свои руки? Волосы своему другу испачкаешь, — она уперла руки в бока. — Марш переодеваться и в ванну. И выдай Казуме чистую футболку. — Казуха он, — Скарамучча закатил глаза, но со стола слез. — Пошли, — он схватил его за запястье, — выглядишь, как мужская версия Кэрри. После всех водных процедур, внепланового ужина в чужом доме и наблюдения за парочкой каток Скарамуччи в какой-то игре, где все орут и оскорбляют друг друга таким матом, какого он сроду не слышал, Казуха почти с ужасом замечает на кухонных часах половину одиннадцатого ночи. Но пугает его не время и даже не возможные переживания бабушки (это априори невозможно, он предупредил, чтобы та ждала его поздно). После того, как они поели, Эи не донимала их и не спрашивала у Скарамуччи, когда Казуха уйдет. Ему эта мысль кажется достаточно тревожной, чтобы спросить: — Почему твоя мама так быстро поменяла мнение обо мне? — он понижает голос, когда произносит это. — А? Что? Ну, я же говорил, что мы поругались и она переобулась, — Скарамучча пожимает плечами и закрывает игру, обрывая бесконечный ор тиммейтов. Беспокойство Казухи важнее рандомных людей. — Когда дело касается меня, мама из грозной главы корпорации превращается в желе. Не удивлюсь, если однажды она так просрет филиал или все разом. — Все равно не понимаю, — Казуха нахмурился. Ему было трудно поверить в такую резкую перемену после всего, что он услышал о ней. — Не понимаю ее мотивов. — Ну, их нет, — Скарамучча заерзал, удобнее устраиваясь в кресле. — Она так-то да, строгая, но, если надавить на жалость, добиться чего-то проще простого. Разумеется, так только со мной работает. Ну и сегодня, как исключение, с тобой. Ее материнское сердце не выдержало, и она растаяла. Скарамучча вдруг встал, одним коленом уперся ему в ноги, а руками взял его лицо в лодочку и сдавил щеки. Снова вытворяет странные вещи. — Просто увидела, как дрожишь перед ней, и поняла, что ты не враг. Типа, что с тебя взять, безобидное дитя, — он усмехнулся. — Считай, финальный босс обезврежен. Скарамучча отстранился так же резко, как прилип, и ушел прочь из комнаты, крикнув только «я отлить». Наверное, это неплохо? *** В одну из пятниц они покупают пиво. Шесть безобидных малиновых бирмиксов бьются друг о друга в рюкзаке Казухи, пока они сквозь кусты и сухую траву пробираются в заброшенный лагерь. Это место было настолько старым, что разваливалось от одного только взгляда. В вечернее время все выглядело даже печальнее, но какой-то шарм в этом все же был. Территория не была охраняемой. По крайней мере Казуха не видел никаких опознавательных знаков. В лучшем случае их прогонят, угрожая дубинкой; в худшем — заберут в участок. — Даже если в обезьянник посадят, у нас есть мама, — Скарамучча коварно потер ладони друг о друга. У Казухи невольно в голове всплыла муха. — Не думаю, что до этого дойдет, — он схватился за чужую руку, когда пришлось прыгать с выступа, и даже не заметил, что Скарамучча не отпустил его, когда он успешно справился с прыжком. — Что тут охранять вообще? Этот лагерь не работает лет тридцать, почти все сгнило, а что сохранилось — разворовали. — Тут же памятники какие-то стоят. От вандалов берегут, наверное, — тот хмыкнул и повел его к первой попавшейся заброшке. — И от таких придурков, как мы. Нет чтобы на пляже выпить, тебя снова тянет к паукам и клещам. — А как же разнообразие? — Казуха опускает груз на бетонную раму, где раньше было окно, и оглядывается. Всюду были разбросаны маленькие здания, что раньше считались спальными корпусами, чуть дальше расположилось здание побольше — столовая или спортивный комплекс, а в центре возвышался заросший барвинком и другим ползучим бурьяном монумент в честь основателя лагеря. Место было пустым, а от того жутким, но шуршащий жестяными банками Скарамучча не дал проникнуться атмосферой до конца. — Ну, для разнообразия можно разочек сходить на нормальный пляж, вместо нашего привычного рассадника водорослей, — он дернул за железное колечко, открывая пиво сперва себе, а потом Казухе. Они чокнулись, и Скарамучча тут же пригубил, опустошая залпом сразу половину. — Эй-эй, если за нами будет бежать охранник, я не смогу унести твою пьяную тушу! — Казуха попытался отобрать у него банку, но в ответ получил только недовольное цоканье. — Я думаю этот бедолага настолько заебался охранять целое ничего, что с удовольствием присоединится к нам, — для убедительности Скарамучча важно кивнул. В этот день было пасмурно. Тучи полностью затянули собой небо, но душно было все равно. Хоть бы какой ветерок подул. — Дождь пойдет, — озвучивает он мысли вслух. — Думаешь? — Скарамучча совсем не элегантно рыгнул и залез на раму с ногами. — Чувствуешь, как пахнет? Тот принюхался, но, судя по скептически изогнутой брови, ничего не учуял. — Сыростью пахнет. Что бы там не нанюхал Казуха, Скарамучча почувствовать так и не смог. Вместо этого он вылакал остатки пива и кинул жестянку внутрь голого здания. Банка зацепила неустойчивую гору кафеля, и падение этой башни спровоцировало такой грохот, что в ушах зазвенело. Скарамучча моментально превратился в нашкодившего щенка. Они пару секунд смотрят друг на друга глазами по пять копеек, а после начинают громко хохотать. Казуха плюет на все правила приличия и повторяет за ним — залпом допивает свое пойло до дна. Нечестно это, он совсем не опьянел, а Скарамучча уже тянулся за второй банкой. — Мы что, просто напьемся и уйдем? — Что за бред, — Скарамучча повторил свои типа барменские выкрутасы, отдал одно пиво Казухе и спрыгнул на землю. — Мы будем… Не знаю, но что-нибудь придумаем. Он вдруг подошел ближе и сплел их руки, безмолвно приглашая выпить на брудершафт. Казуха видел нечто подобное на свадьбе соседей, и, если память не изменяет, после выпитого из украшенных лентами бокалов следовал… Скарамучча второй рукой давит на его затылок и звонко чмокает в лоб. Шалость удалась, и он шустро отпрыгивает подальше на случай, если Казуха вздумает отомстить. Тот стоит, глупо моргая, и пытается обработать произошедшее. Его щеки краснеют, ни то от пива, ни то от внезапного жеста. В любом случае это было странно. Хмельной мозг, правда, отказывается работать и думать, поэтому он решает принять правила игры Скарамуччи и бежит за ним через весь лагерь. Тот хохочет, ловко уворачивается и громко верещит, когда Казуха все-таки ловит его. Он седлает чужие бедра и что есть силы начинает его щекотать. — Хватит! Хватит! — вопил Скарамучча, но Казуха был беспощаден. — Ты злюка, я ведь в шутку! — Так я тоже в шутку тебе пальцы под ребра сую, — он все же останавливается и падает рядом. После такой погони легкие болели, а в боку что-то больно кололо. — Блин, мы все разлили. — У нас еще две банки есть, надо только домик тот найти, — Скарамучча встает и помогает подняться Казухе. — Кстати, пока мы бежали, я, кажется, видел охранную будку. — Я уверен, что это какой-то сарай для инвентаря, — Казуха только говорит убедительно, а вот стоит уже не очень крепко. Скарамучча оглядывается, хватает его за руку и куда-то тянет, видимо, обнаружив место, где они оставили рюкзак Казухи. — А что, если это склад с оружием какого-нибудь маньяка? — Единственный маньяк тут ты, Казуха. У меня после твоих пальцев синяки останутся. — Не преувеличивай. По мозгам еще не дало, но было весело, и в целом на этом можно остановиться, но Скарамучча открывает им по третьей банке пива. Он предлагает по очереди говорить какие-то факты о себе, и только потом, в качестве вознаграждения, делать глоток. Просто чтобы сбавить темп, иначе пиво не успеет выветриться к моменту, когда нужно будет возвращаться домой, а получать нагоняй ой как не хотелось. Они находят полянку почище и устраивают геноцид муравейника, падая задницами на несчастных насекомых. Скарамучча вдруг достает телефон, прислоняет его к рюкзаку и включает камеру. — А зачем это? — Казуха рефлекторно проводит по голове рукой, поправляя волосы. — На память. И по началу они действительно делятся глупыми фактами о себе: — У меня не было друзей до тебя, — выдает Казуха. — Я в курсе, гений. И взаимно, — Скарамучча отпивает из банки вопреки правилам. — Надо что-нибудь неочевидное. Казуха хмурится и стучит пальцем по губам, пытаясь вспомнить что-нибудь интересное из детства. — Ну, когда мне было десять, я насквозь пробил ногу гвоздем. Потом месяц ходил в стационар на обработку раны и колоть препарат от столбняка, — он неловко почесал затылок. — Так пойдет? Скарамучча несколько секунд смотрел на него, как на привидение, а затем выдал: — У тебя там дырка теперь что-ли? — Что? Нет, все затянулось, только шрам остался. — А, скукота, — машет он на него рукой, а Казуха только вздыхает смиренно. Наверняка Скарамучча понятия не имел, что такое столбняк и каковы последствия. — Меня вот соседская собака за жопу укусила когда-то. Даже швы накладывать пришлось. Ее должны были усыпить, типа она опасна для общества, но я рыдал и умолял маму, чтобы та попросила оставить собаку в покое, потому что сам раздразнил ее. Скарамучча ожидал, что Казуху заинтересует судьба собаки, но спрашивает он другое: — А покажешь шрам? — и делает глоток пива — для смелости. — Мог бы просто сказать, что хочешь поглазеть на мой бампер, — Скарамучча криво улыбается, вручает ему в руку свою банку и привстает немного, чтобы задрать трикотажные шорты, оголяя часть правой ягодицы. — Шесть швов, — гордо вещает он под восхищенное «вау». По мере того, как алкоголь поражает юный организм, язык становится запутаннее, а мысли развязнее. На камере время записи переваливает за полчаса, а на улице по-немногу начинает темнеть. Они смеются, глупо шутят, и Казуха угрожает Скарамучче щекоткой, когда тот отказывается отвечать на каверзный вопрос. — Ну, — он держит руки наготове, — говори, кто тебе нравится? — Отвянь! — Скарамучча смеется и бодается ногами, когда Казуха начинает угрожающе надвигаться. — Вообще людей на нюх не переношу, какое нравится? — А я? — Что — ты? — он выгнул бровь. — Меня тоже не выносишь? Терпишь и зубами скрипишь? — Казуха сощурился и начал подкрадываться к нему, пока была возможность. — Ты исключение, — Скарамучча закатывает глаза. И среди всех возможных вариаций Казуха интерпретирует это как: — Значит, я тебе нравлюсь? Ответить что-либо на пьяный бред Скарамучча не успевает. Даже осознать смысл фразы не выходит, потому что вдалеке он замечает человеческую фигуру и моментально подрывается на ноги. — Съебываем отсюда. Резко. — он хватает телефон, рюкзак Казухи и его самого за руку, дергая в противоположную сторону от приближающегося мужчины. — Там охранник похоже по нашу душу идет. — Что? — Бежим! И бегут. Скарамучча постоянно оглядывался и тянул его сильнее, когда замечал что-то или кого-то. Казуха до сих пор немного не понимал, что произошло и почему они убегают, но на всякий случай подхватил чужую панику. В итоге до ограды они добрались довольно быстро. Скарамучча перекидывает рюкзак через забор и лезет следом. Казуха смотрит на его потуги и хмурится. Он хорошо осознавал происходящее, хоть мысли путались. Он вздыхает, глядя на пыхтящего друга, затем на несчастный забор, что обрывался в метре от них. Потом снова туда, снова обратно и в конце своей активной мозговой деятельности в качестве умозаключения начинает неистово ржать. Скарамучча оглядывается на Казуху, что просто обходит несчастный железный заборчик, состоящий из двух секций, и встречается с его лицом уже по ту сторону. В лагере даже забор не уцелел. Ситуация страшная: в этом месте они очевидно не были одни — у Скарамуччи со зрением все в порядке, и человек там действительно был. Охранник или убийца — одинаково стремно. Но Казуха продолжает смеяться с него, складываясь вдвое, и Мучча невольно подхватывает его настроение. Он, наконец-то, спрыгивает с ограды и ложится на спину, до слез уссываясь с собственной глупости и одновременно с этим пытается отдышаться после забега. — Нам нужно уходить, — подсказывает последняя здравомыслящая клетка мозга. — Тоесть человека в этой темноте хрен знает где ты заметил, — Казуху накрывает новой волной смеха, — а то, что от забора тут одно только название — нет? У тебя что, эта… Как ее там? Гиперметропия? — Кто бы говорил, — Скарамучча поднимается с земли. — Ты минут десять назад не мог выговорить слово «жабры», а сейчас произнес этот ужас без запинок. Казуха улыбался сегодня так широко и смеялся так долго, что щеки болели до ужаса. Скарамучча перед ним стоял не менее счастливый, и это, пожалуй, было самым явным подтверждением того, что Казуха ему небезразличен. Как друг, разумеется. Оглядываясь назад, ту попытку заговорить нельзя назвать закрытием гештальта, но она определенно не была бесполезной. Благодаря ей, сейчас их, возможно, могут привлечь к уголовной ответственности за проникновение на частную собственность. Зато в местной газете их назовут «друзьями», а это важнее. Казуха вдруг замер на месте, отвлекаясь от мысли. Вдалеке мелькнул силуэт — высокий человек с фонарем в руке. Свет пробивался сквозь густые кусты и прыгал по стенам старых зданий. Скарамучча прислонил палец к его губам и прошептал: «Тихо». Но было уже поздно — грубый мужской голос раздался громко и резко: — Эй! Кто там? Они переглянулись и почти сразу дали деру. Куда-нибудь. Город маленький, куда не пойдешь — везде лица знакомые, здания знакомые, дыры в дорогах знакомые, кусты спиреи повсюду до тошноты знакомые. Все это было заученно намертво, все эти места не имели смысла, они были серыми, скучными и однотипными. Но рядом со Скарамуччей лужи становились радужной лавой, ямы кратерами, а горячий асфальт — планетами. Казуха не был настолько пьян, чтобы бредить, но чувство свободы и счастья окрыляли его только так. — В следующий раз место выбираю я, — ставит ультиматум тот, когда они убегают достаточно далеко. Казуха кивает, не думая. Он согласен хоть на край света отчалить, если Скарамучча в конце каждого их приключения будет говорить «в следующий раз».