по планетам до рассвета

В один из выходных дней Казуха проснулся от слабого зова. Сквозь тонкую стенку доносился еле слышный голос бабушки. Обрывками сквозь пелену сна Казуха уловил свое имя и дрожащее «пожалуйста». По позвоночнику словно удар тока прошелся. Даже волоски, кажется, дыбом встали, и сон как рукой сняло. Он сорвался с постели и вбежал в совмещенную с кухней гостиную. Бабушка лежала на полу рядом с диваном: одна рука безвольно вытянута, другая под грудью, словно прижимала к себе расползающуюся боль. — Бабуль, — Казуха подбежал, опускаясь рядом на колени. — Ты чего? Что случилось? Где болит? — Не смогла… дойти, — прошептала она. Казуха закусил губу, чтобы не расплакаться от пробирающегося под кожу страха. Он подхватил ее и аккуратно усадил на край дивана, поддерживая под спину. Бабушка была холодной и липкой от пота, губы бледные, дыхание неровное и редкое. Стеклянные глаза смотрели куда-то сквозь него. — Все будет хорошо, слышишь? — он держался за ее ледяные пальцы, поглаживая заботливо. Подобная чушь звучала в моменте исключительно, чтобы не потерять самообладание. Потому что оба знали: хорошо уже не будет. — Сейчас, подожди. Я вколю тебе обезболивающее. Казуха быстро добежал до шкафчика с медикаментами, дрожащими руками достал из аптечки стеклянную ампулу — трамадол. Одна из последних. «Только в крайних случаях» — строго говорила ему лечащий врач. У Казухи не было медицинского образования. Он не знал, что подразумевают «крайние» случаи. Каждый рецидив был страшным, а гадать тот ли это случай времени не было. На вызов скорой — тоже. Он вытер пот со лба, нервно глядя на ампулу с трамадолом, тщательно вымыл руки несколько раз, вспоминая наставления врача: «стерильность — самое важное, иначе можно только усугубить ситуацию». Казуха дрожащими руками вскрыл ампулу, чувствуя, как холодная капля пота стекает по виску. Он не мог позволить себе ошибку. Пальцы подрагивали от страха и нервозности. Он сжал ампулу в кулаке, пытаясь сломать по насечке. Щелчок — и тонкий осколок впился в подушечку большого пальца. — Черт, — тихо, почти беззвучно. Кровь сразу выступила и тонкой струйкой потянулась вниз по ладони. Но Казуха не отвлекся. Он быстро вытер кровь о спальные штаны и вставил иглу в шприц. Осторожно набрал раствор и глубоко вздохнул, настраиваясь. Все, как ему показывали в клинике. Он ввел иглу в бедро — бабушка чуть вздрогнула, но не издала ни звука. Медленно выпуская лекарство, Казуха старался не думать о том, как это, должно быть, дискомфортно. Закончив, он прижал к месту укола спиртовую салфетку и уперся лбом в быльцу дивана — вроде справился. На его голову легла рука, слабо массируя. — Сейчас подействует, потерпи немного, — успокаивал он, хотя сам нуждался в этом. — Мне так страшно, — от слабого шепота Казуха резко поднял голову и наткнулся на тонкие дорожки слез, что скатывались и врезались в морщинки на чужом лице. — Все будет хорошо, — он сжал ее руку и попытался улыбнуться. Ему самому плакать хотелось от осознания, что почки и цветение вишен бабушка видит, возможно, в последний раз. Весна за окном расцветала наперекор ее угасающей жизни. Препарат начал действовать почти сразу: дыхание у бабушки чуть выровнялось, лицо разгладилось, глаза сомкнулись. Вскоре она и вовсе уснула. Казуха тяжело вздохнул, запуская руку в волосы и тут же айкая от боли. Он совсем забыл про порез. Он скривился, поднялся и на дрожащих ногах поковылял в кухню, чтобы отнести шприц и пустую ампулу в урну. Вернулся, чтобы накрыть бабушку пледом и только потом позволил себе сесть на кухне в кресло и сжаться в комок. Руку он так и не обработал — просто завернул в чистое полотенце. Палец все еще кровоточил, будто напоминая, что он не врач, а простой парень, который не знает, как спасать. Речь не шла о тысячах — ему бы хоть одному нуждающемуся помочь. От такой эмоциональной встряски с утра пораньше, когда мозг толком проснуться не успел, а его уже окунули в чан стресса, слезы сами собой выступили. Казухе не было грустно — только страшно до тремора в руках. Он проживал такие моменты много раз: утром, ночью, посреди дня, но каждый раз был, как первый. Он тихо всхлипнул, пряча лицо в коленях. Казуха смотрел на кровоточащую руки и чувствовал себя ребенком в мире взрослых решений — слишком юным для этого ужаса. Он ни в коем случае не винил бабушку. Казуха помнил, как в детстве она терпеливо учила его завязывать шнурки. Ее руки тогда были уверенными и теплыми. Сейчас же она сама нуждалась в костыле, потому что умирать — это всегда страшно. Особенно, когда знаешь, что кому-то от твоей смерти будет больно. Он старался не думать об этом, окольными путями обходя мысли о неизбежном. Факт оставался фактом, но ему хотелось наивно и по-детски представлять, что в конечном итоге весь этот кошмар пройдет и он проснется с облегчением. Он тихо хныкал, втягивая соленые сопли, когда в окно забарабанили пальцами. Казуха вскинул голову и его брови подпрыгнули в удивлении. Скарамучча жестами показал, что собирается зайти через дверь. Казуха быстро вытер лицо футболкой и поспешил открыть ему. Точно, они ведь договаривались встретится, чтобы Скарамучча поднатаскал его в математике. — Почему ты… — Казуха закрыл ему рот рукой в полотенце, а другую поднял к лицу, прикладывая к губам палец. — Тшш. Он вытолкал Скарамуччу на улицу и только там отпустил. — Что случилось? — спросил тот наконец, подхватывая его руку, и попытался освободить ее от тряпки. Показавшееся кровавое месиво повергло его в шок. — Господи, ты что, на банку упал? — Бабушке плохо стало, — Казуха всхлипнул жалобно, а потом разрыдался по новой и кинулся обнимать Скарамуччу. — Я порезался о стекляшку, когда неаккуратно открыл ампулу с препаратом. Она была такой бледной, Скара, мне так страшно, что она умрет. Скарамучча смотрел на Казуху и чувствовал странную смесь жалости и бессилия. А затем прижал его к себе. Он совсем не знал, что говорить в таких случаях — слова казались бесполезными, поэтому просто гладил по спине и позволял топить свое плечо слезами и соплями. Казуха плакал так отчаянно, словно маленький ребенок. Он им и был — ему было всего восемнадцать. Скарамучча не знал, почему взрослые полагают так много надежд и ожиданий на подростков вроде них. Возраст в паспорте — всего лишь цифра. Даже в сорок можно не иметь понятия, чего хочешь от жизни. Когда на тебя давят обстоятельства, как в случае Казухи, последнее, о чем думаешь, — что будет дальше. Потому что этого «дальше» не хочется вовсе. Дальше только море печали и утрат. — Все будет хорошо, — Скарамучча щекой потерся о его плечо. — Ты не останешься один. О. Казуха замер, ощутив, как что-то слабо трепыхнулось внутри. Впрочем, пессимистический настрой быстро вернул его с небес на Землю. — А вдруг я тебе надоем? — Казуха продолжал хныкать. — Откуда тебе знать, как жизнь сложится после выпускного. — Я может и не знаю, но вполне себе могу выбрать, как ее сложить, — важно заявляет тот. — Глупости говоришь. — Не глупости, — вредничает. Скарамучча вдруг отстраняется и без доли брезгливости сжимает испачканное лицо в руках. — Не знаю, что ты там обо мне думаешь, но у меня в планах на ближайшие лет двадцать нет пункта переставать с тобой общаться, — говорит он серьезно и опускает его. — Поэтому, пожалуйста, не переживай о том, что останешься один. Знаю, я не подарок, но уж какой есть. Что самое главное — на чужие сомнения обиды нет. Скарамучча понимал, насколько сейчас Казуха уязвим и что в светлое будущее ему совсем не верилось. Но он был его другом, а друзья на то и существуют, чтобы разгонять гнетущие мысли. Казуха кивает ему и тянется руками к лицу, чтобы стереть слезы. Сделать это ему не дают: Скарамучча фыркает и натягивает рукава лонгслива повыше, чтобы сделать все самостоятельно. — Ты сейчас только кровь по лицу разотрешь, — тихо бурчит. Его собственные щеки отливали красным, как спелые яблоки. Это кажется Скарамучче странным, но что конкретно странно — кто его знает. Наверное, от прикосновений к товарищу смущения не испытывают, но откуда ж ему знать? До Казухи у него друзей не было — сравнить не с чем. — Спасибо. Казуха и правда почувствовал себя лучше после чужих слов. Они вселяли надежду, в которой он так нуждался. *** Когда они возвращаются в дом — крадутся в кухню, как мышата, и оседают там. Причем надолго. Сперва Скарамучча настаивает на обработке раны, а затем вызывается готовить обед, потому что: «Казуха, ты ранен, какой тебе лук?» Он, конечно, попытался что-то нарезать: уселся на табурет, потянул к себе разделочную доску — и быстро понял, что в таком состоянии повар из него, как из мыла подкова. — У тебя проблемы с мелкой моторикой? — подначивает Скарамучча. — Сильно болит, — честно признался Казуха. — Давай тогда ты будешь указывать, что делать, а я готовить, — легко предлагает тот и скидывает наушники с головы на стол. Музыка с них все еще доносилась — бодрый джаз с каким-то слащавым текстом на английском языке. — Ты же не умеешь готовить, — заметил Казуха с подозрением. — Ага. Но тебе нельзя нагружать руку, а я человек великодушный. Иногда, — быстро уточняет он и берется за нож. — Так, чего мне делать, шеф? В итоге уже через каких-то полчаса на кухне пахло рисом и обжаренными овощами. Скарамучча стоял у плиты, небрежно закатав рукава. Он по очередни бросал нарезанные ингредиенты на огонь и старательно мешал, прищурившись. То ли вжился в роль повара, то ли пытался выяснить у овощей, правильно ли они себя ведут на сковородке. Казуха сидел за столом, наблюдая за ним. Повязка на руке была хоть и не особо аккуратно, зато бережно завязана в узел. Пальцы едва сгибались от отека — рана оказалась весьма глубокой. — Прости, ты соглашался помочь с математикой, а не с готовкой, — сказал он наконец, чтобы разрядить повисшую тишину. — Не парься. Я ни разу не готовил в своей жизни. Без понятия, съедобно ли это вообще, — Скарамучча с подозрением глянул на подливу. Казуха усмехнулся. С крошечным хвостиком на затылке тот выглядел еще более комично. — Это же просто овощи и рис, — он широко зевнул в кулак. — Чтобы такое испортить, нужно хорошо постараться. — Ты в меня чересчур сильно веришь. Скарамучча сделал жест «я слежу за тобой» сковороде, накрыл ее крышкой и приземлился рядом с Казухой. Беспокойство с его лица пропало, возвращая место привычной безмятежности. Уголки глаз, правда, продолжали грустно смотреть вниз, как у щенка. Веки и нос опухли от слез, но это совсем не портило его миловидное лицо. В голове Скарамуччи снова пронеслось: красивый. — Спасибо, что помог, — тихо сказал Казуха. — Не знаю, что бы делал без тебя. Не только с тем, что касается готовки. Скарамучча махнул на него рукой и фыркнул. — Брось, ты бы справился. Казуха грустно улыбнулся. Что ж, если он со стороны кажется крепким орешком, значит, лицо держит хорошо. По факту живчиком он держался, только потому что ситуация вынуждала. А так — опустить лапки хотелось перманентно. — И все же, — он замолчал, а потом, вспомнив что-то, добавил: — Точно, скоро же выпускной. Всего неделя до него осталась. Все говорят о танцах, парах, костюмах. Скарамучча отобрал его стакан воды с лимоном и приподнял бровь. — И? — И я, наверное, просто не пойду, — пожал плечами Казуха. — Для меня пары не нашлось, но класрук сказал, что придумает что-нибудь. Надеюсь у него не выйдет. Я вообще не умею танцевать. Буду выглядеть глупо. Скарамучча обмозговал поток его речи и затем подался вперед: — Ты не умеешь танцевать? Казуха увел взгляд. — Нет. Что, странно? — Не знаю. В моей семье это умение воспринимается, как чистка зубов. Типа, чтобы не опозориться на мероприятиях богатых дядек с их дочками, нужно уметь танцевать, — протянул Скарамучча. — Так вот, я мог бы посвятить тебя. Гувернантка учила меня вальсу — под фонограф, в библиотеке маменьки. Научу и тебя. Хочешь? — Я не уверен… — начал он мямлить, но Скарамучча вдруг потянул его за руку, поднимая на ноги. — Слушай, я же нарезал овощи, хотя в жизни таким не занимался, — он забавно наклонил голову, положил больную руку Казухи себе на плечо, его здоровую руку переплел со своей, а вторую ладонь аккуратно опустил ему на талию. — Значит, и ты станцуешь. Казуха завороженно открыл рот, чувствуя, как лицо затапливает краснотой. А затем Скарамучча начал в полтона объяснять, как двигаться, и вел его квадратами по всей кухне. Танцевать вальс оказалось совсем не сложно — главное уловить суть. А она заключалась в плавных, скользящих движениях по кругу, где они двигались в такт музыке. Правда, фонографа у них не было, даже с телефона мелодию не включить — бабушка все еще спала. Но Скарамучча шепотом раз за разом повторял: «раз, два, три; раз два три» и совсем не ругался, когда Казуха путался в ногах или наступал на его носки. Он чувствовал себя диснеевской принцессой, что жутко смущало. По такой логике Скарамучча, выходит, был принцем. Они кружились так минут пятнадцать, хихикали, когда сталкивались лбами, и Скарамучча постоянно поднимал его подбородок вверх, приговаривая: «в вальсе очень важно смотреть в глаза партнера». А Казуха не мог смотреть дольше двух секунд — он был смущен до состояния вареного рака. От внепланового урока хореографии их отвлекло шипение. Томатная паста вскипела и уже предпринимала попытки сбежать из сковороды. — Черт, — Скарамучча бросается к плите, выключая ее и тихо прыскает со смеху. — Я думаю, оно готово. Закипело же. Или нет? Казуха подошел, подхватил краешком лопатки подливу, подул на нее и попробовал с явно разбирающимся лицом. — Еще минуток пять. Перец жестковат, — он вручил лопатку обратно в руки Скарамуччи. — А так весьма сносная отрава. Тот вытянул лицо в немом возмущении, и Казуха не смог сдержать смех. — Я шучу-шучу, — он накрыл рукой рот, по привычке скрывая железки на зубах. — Очень вкусно вышло. Скарамучча закатил глаза. — За такие шутки в зубах бывают промежутки, — и вернулся к регулировке нагрева на панели. Он был рад, что Казуха впервые за сегодня наконец рассмеялся. *** — Хочешь пойти со мной на коррекцию после уроков? — Спрашивает Казуха в один из будних дней. Они тогда сидели под деревом на большом перерыве и хомячили яблочные слойки, которые приготовила его бабушка. Ей уже было намного лучше, а значит отлеживаться дольше не имело смысла. Казуха пытался уговорить ее отдохнуть подольше, но та упрямо повторяла, что в гробу отдыхать будет. И вот как с ней спорить? Сегодня обе параллели писали последние контрольные — по алгебре и иностранному языку. Скарамучча был уверен в том, что написал математику на высокий балл, а вот у Казухи присутствовали сомнения насчет последних двух уравнений. Точные науки всегда давались ему труднее гуманитарных. У Скары было все наоборот. После каждого урока английского он повторял: “я рот ебал этот ваш бритиш инглиш”. Казуха был с ним солидарен. Штатский нравился ему намного больше. — А что там делать будут? — бубнит Скарамучча с набитым ртом. — Брекеты подкрутят, а потом наденут новые резиночки, — Казуха хитро улыбнулся, когда чужое лицо посветлело, а брови радостно подпрыгнули. — Пойду!! — он схватил его за руку и приблизился к лицу, хлопая ресничками. — А можно мне выбрать цвет резинок? — Без проблем, — Казуху его воодушевление смешило. В хорошем смысле, конечно же. Скарамуччу редко впечатляло что-то настолько сильно. — Освободишь меня от этого тяжелого выбора. — Так вот какой ты друг, — Скарамучча закатил глаза, но, вернувшись на свое место, выглядел довольным. — Самый лучший? Тот сделал вид, будто очень сильно сомневался, соглашаться или нет. — Если пойдешь выбирать со мной костюм на выпускной — так и быть, лучший. Казуха хмыкнул, прикинув, что у него там из планов было. Скорее для вида, потому что в жизни у него ничего занимательного не происходило, и он точно знал, что на завтра, послезавтра и через месяц планов точно никаких не будет. — Самый модный выберем, — обещает он наконец, и Скарамучча улыбается ему самой довольной улыбкой. А потом он, как самый подлый предатель, выбирает розовые резиночки. Казуха даже злиться на него не может, потому что выглядит то нормально. Они еще и зубы визуально белее делали. Его ортодонт улыбался так хитренько! Казухе стоило еще тогда понять, что намечается злодеяние. Ножа в спину от лечащего врача, которого уже год стабильно посещал раз в месяц, он ожидал в последнюю очередь. Впрочем, Скарамучча был настоящим чертенком: очаровывать он не умел, но подбивать на сомнительные вещи — еще как. В качестве извинения он тянет Казуху к магазинчику с иностранными сладостями, и так они попадают на концерт. Кто пел — черт его знает. Мировых звезд люди их маленького города никогда не увидят, но какие-нибудь начинающие артисты и малоизвестные группы были частым событием. Особенно в преддверии майских и летних фестивалей. Скарамучча только раз смотрит на него, молча интересуясь, хотят ли они туда — к толпе у переносной сцены. Казуха кивает. Какие еще могут быть вопросы? Он сам тянет их в гущу ажиотажа и улыбается, несмотря на ноющую боль в зубах. Им удается пробраться к передним рядам благодаря наглости Скарамуччи. Их животы впиваются в ограждение, и Казуха беспокойно крутит головой. Людей много, потеряться — проще простого. Когда он поворачивает голову влево, почти врезается в Скарамуччу. Он ойкает и счастливо улыбается — нашел. Цветные софиты бегло меняли направление, изредка попадая прямо в глаза, а музыка играла так громко, что даже кости, кажется, гудели. Она была посредственной: барабанщик и вокалист боролись за звание солиста, перекрикивая друг друга к месту и нет, а басист, кажется, и вовсе заснул. Все выступление держалось на фонограмме, что кричала из колонок, и даже так было весело. Люди вокруг прыгали, выкрикивали слова. Скарамучча говорит ему, мол, удивлен, что кто-то вообще эту группу знает, и Казуха с ним соглашается. — В том году было лучше! — кричит он, притянув Скарамуччу ближе к себе. Они держались за руки, чтобы не потеряться в толпе. — Я не был на прошлом! Казуха ничего на это не отвечает. Вместо этого он вскидывает их руки вверх и смешно двигается в такт музыке. К середине выступления басисту все же дают по шапке, и он начинает играть не как дохлая муха, но Скарамучча уже тянет их подальше — к пляжу. Сцена находилась буквально в паре метров от воды, и музыка продолжала звучать так, что им приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга, пока они шли к месту поспокойнее. — Я проебал кеды, — вдруг понимает Скара. Казуха смотрит на его босые ноги, а затем начинает смеяться до слез. Он складывается пополам, вскоре и вовсе падая на песок. — Ты как умудрился? — Я их на пятки не натягиваю, нахер надо, — Скарамучча тоже прыскает. — Когда выходили оттуда, думал только о том, как бы тебя не потерять. Он садится рядом и вытягивает ноги вперед, перебирая пальцами. Ну надо же, как бывает. Казуха перекатывается и укладывает голову на его бедра. Скарамучча смотрит с напускным возмущением, мол, что за наглеж? А тот улыбается ему широко. — Хочешь еще один урок вальса? — Я не пойду на выпускной, Мучч, — Казуха прикрывает глаза, вздыхая. — Девчонки для меня не нашлось, а в остальном делать там нечего. Не хочу слушать, как они в уши ссут всем, как любили и как будут скучать. — Даже на меня не придешь посмотреть? Казуха задумывается и невольно представляет, как Скарамучча танцует с кем-то из одноклассниц, и внутри снова сжимает все, как тогда — в общежитии. В воображении всплывают смазанные силуэты: нежное платье в пол на хрупком девичьем теле, руки Скарамуччи на ее точеной талии, плавные движения под Лану Дэль Рэй. Казуха легко мог представить это тепло на коже, потому что Скарамучча держал его точно так же. Мысли были липкими и скользкими. Он не знал, почему это так сильно его волновало. Казухе было неспокойно от мысли, что свою нежность Скарамучча будет делить еще с кем-то, помимо него. Думать об этом уже было грустно, а если увидеть воочию — что тогда? Казуха даже поделиться своими чувствами не мог, потому что не понимал, что значит это глупое собственничество. Он поджал губы. — Да нет, не приду, — мямлит. — Увижу тебя при параде завтра, и хватит. — Кидала, — Скарамучча беззлобно фыркает. — Я бы тоже не пошел, но там мама будет. Она же одна из спонсоров школы. И моя явка, как ее сына, обязательна. Казуха слушает, но не слышит. Он поднимает руку, чтобы смахнуть с его лица соринку, но убрать ее не успевает — Скарамучча вдруг прижимает его ладонь к щеке плотнее. Зачем-то. Что один, что второй моментально рдеют. Казуха вообще, кажется, забывает о способности дышать. Сколько они сидят так, с широко распахнутыми глазами и красными лицами, — непонятно. Но довольно продолжительное время, судя по немеющей руке. Казуха легонько тянет ее на себя, и Скарамучча тут же очухивается. Он отпрыгивает, вжимая голову в шею и дрожащим голосом бубнит: — Мне показалось, ты замерз, — Казуха впервые видел его таким растерянным. — И решил погреть руку. Твою руку. Господи, а чью ж еще? — проносится у Скарамуччи в голове. — Да, — тупо отвечает Казуха, потому что собранности у него ни на кроху больше. Неловкость витала в воздухе, переплетаясь с морским бризом и оседала на их горящих лицах охлаждающим бальзамом. Все было нормально: в конце концов, Скарамучча даже в лоб его целовал, но тогда Казуха не чувствовал себя настолько застанным врасплох. В основном, потому что Скарамучча делал это издевки ради. Сейчас же это незамысловатое прикосновение было неосознанным, а от того и настолько чувственным, что всякие ревнивые мыслишки сгорали без следа. Музыка продолжала звучать издалека, шум воды — в шаге от них, но гробовое молчание продолжало давить. Самой матушке природе надоел этот цирк, кажется, и она решила помочь им открыть рты. Скарамучча сидел спиной к морю. К счастью, потому что внезапный порыв ветра вынудил море выбросить неспокойную волну на берег — прямо в спину ничего не подозревающего парня. Тот резко вскочил на ноги с громким “блядина!” — Вот же, — Казуха засуетился и начал снимать с себя зипку, а потом протянул ее Скарамучче. — Надень вместо футболки. — Да не надо… — Надо! Ты замерзнешь и умрешь, а до дома идти далеко, — он сам потянулся к краю промокшей насквозь ткани и хотел было дернуть вверх, но Скарамучча отошел назад и замахал руками. — Ладно-ладно. Я сам, — он развернулся и снял футболку через голову. Казуха неотрывно смотрел на его покрывшуюся мурашками спину, и ойкнул от неожиданности, когда Скарамучча забрал из его рук кофту. — Выгляжу так, будто обоссался. Казуха опустил взгляд на чужие брюки и махнул рукой. — Нормально. Неловкость ушла, но осадок оставила — по домам они расходились молча. Тишина не была неуютной, но говорить почему-то совсем не хотелось — каждый думал о своем. Только когда они были около калитки дома Казухи, Скарамучча буркнул тихое: — Завтра же все в силе? — Конечно, — Казуха неловко улыбнулся. — Самый красивый прикид тебе выберем. — Спасибо, — он махнул рукой и уже собрался уходить, как тот внезапно опомнился. — Ой, подожди! Я принесу тебе тапочки! — Казуха забавно привстал на носочки и убежал в дом. Скарамучча улыбнулся. Тревожное чувство в груди отпустило.