по планетам до рассвета

Последнюю учебную неделю на уроки ходили только самые преданные, ответственные и те, кого мама заставила. Так уж сложилось, что ни Казуха, ни Скарамучча желания протирать штаны в школе не имели, ставить в известность родственников о прогулах — тоже. Ничего занимательного там не происходило: программа пройдена, контрольные сданы, все оценки внесены в табель. Ошиваться ради последних школьных деньков с одноклассниками тоже не имело смысла. С Казухой никто не общался, а Скарамучча даже пару имен назвать не смог бы. Именно поэтому они договорились пойти на поиск костюма в один из будних дней еще до полудня. На весь город был только один приличный магазин. Там собрали костюмы на все случаи жизни: и на выпускной, и на свадьбу, и на похороны. Клиентоориентированность, — думает Казуха, разглядывая выцветшую вывеску. Он пришел немного раньше Скарамуччи и сейчас рот рвал от зевков — так скучно ему было. В наушниках тихо играли песни Сабрины Карпентер. Слащавая попса, которую обычно включали в магазинах одежды и по радио в топе самых прослушиваемых треков. Скарамучча его вкусов в музыке не разделял, но и не подначивал. Даже разрешал включать во время прогулок и честно старался не имитировать рвотные позывы. Казуха хоть убей не мог понять, чем современная попса отличалась от попсы восьмидесятых, которую слушал друг. Скарамучча отвечал, что сущностью. После этого Казуха больше не пытался вытянуть из него нормальный ответ. От мыслей его отвлекает звук мотора. — Сара, езжай обратно! — Скарамучча вываливается из подъехавшей машины и орет куда-то в салон, — мне твоя помощь и задаром не всралась! — Твоя мать попросила меня проконтролировать, чтобы ты не купил что-то — я процитирую — клоунское, — высокая женщина выходит из авто вопреки его словам, и кидает короткий взгляд на Казуху. — Здравствуй. — Не говори с ним! — Не прекращает тот. — Зачем ты из машины вышла, боже, — Скарамучча ноет и плетется к Казухе за поддержкой. — Скажи ей. Она меня не слушает. Казуха смотрит на его жалобно поджатые губы, потом — на Сару, замершую в паре метров со скептическим видом. Женщина выглядела обычно, хотя он почему-то представлял ее в нарядах служанок из эпохи рококо — с кружевами, лентами и глупым чепчиком. Он осознает это с удивлением, когда разглядывает ее классические брюки и шерстяной свитер без рукавов. А еще Сара была вовсе не такой дьяволицей, какой ее описывал Скарамучча. Ее лицо было скорее утомленным, чем строгим. Детское поведение Скары трудно было терпеть, и что самое главное — Сара не могла просто поругаться с ним и уехать по своим делам. У нее была работа, а за неподчинение могли и уволить. Эи, конечно, знала своего сына и как трудно с ним договариваться, поэтому давала поблажки. Но сейчас был весьма ответственный случай: она не могла допустить, чтобы Скарамучча пришел в кигуруми покемона на выпускной, поэтому отправила с ним Сару и велела стоять на своем до последнего. Казуха поспорил бы насчет пункта «трудно договариваться». Скарамучча был довольно ручным и почти всегда шел на уступки, если правильно попросить. Как друг он должен был полностью встать на его сторону и настоять на том, чтобы Сара ушла. А как нейтральный персонаж в этой семейной неразберихе — решить ситуацию так, чтобы никто не остался обделен. Это было легче, чем ругаться с женщиной, которая учила Скарамуччу тхэквондо. Получить по шапке совсем не хотелось — Казуха все еще помнил, каково это, когда бьют. Скарамучча стоял за его спиной, держась за плечи, и усердно хмурил на Сару брови. Это было до смешного абсурдно. Казуха не сдержался и улыбнулся широко. — Тебе что, пять? — Ты на что намекаешь? — в возмущении Скарамучча поднимает бровь. — Ведешь себя, как вредный детсадовец, — он прикрывает рот рукой. — Чем она тебе не угодила? — Мать даже не спросила, хочу ли я, — он складывает руки на груди и кривит лицо на Сару. — Такое чувство, будто мне реально пять и без ее надзора я не смогу выбрать тупой костюм-тройку и завязать галстук. — А ты умеешь завязывать галстук? — В том то и дело, что не умеет, — встревает Сара, устало потирая переносицу. — Скарамучча, я поехала с тобой, потому что все знают тебя и какой ты противный, когда дело касается важных мероприятий. — Мне уже давно не пятнадцать, я не собираюсь позорить мать накладной грудью и коктейльным платьем, — он закатывает глаза. — Вспомни прошлый год и толпу протестующих на ее конференции в мэрии. — А что не так? Чипсы с огурцами ужасны! Те ребята молодцы, что вышли на митинг. А привел я их к мэру города, чтобы тот решил эту проблему быстрее. У Казухи глаза на лоб лезут — таких историй он еще не слышал. Конечно, он был наслышан о сомнительных выходках Скарамуччи, но не думал, что они выходили за рамки «украсть с чужой дачи ведро черешни». Он обязательно спросит об этом, но сперва им нужно было решить проблему с костюмом. — Предлагаю всем закрыть рты, — Казуха кладет руку на чужую макушку, когда Скарамучча собирается возразить, и тот сразу же снижает громкость. — Сара, вы можете посидеть в машине или на пуфике внутри выпить кофе. А я прослежу, чтобы Мучча не выбрал что-нибудь позорное. К тому же я умею завязывать галстуки, ваша помощь не понадобится. — Эй! Ты на чьей стороне вообще! Казуха поворачивает к нему голову. Скарамучча выглядит, как напыженный воробушек: злой, обиженный и лохматый. — Я ради тебя стараюсь, — говорит он вполголоса, а потом снова обращается к Саре. — Ну так что, отпустите его под мою ответственность? — Откуда мне знать, что ты не станешь под его дудку плясать? Она все еще была настроена скептически, поэтому Казуха решает использовать козырь. Не то чтобы это было до конца правдой, да и пользоваться этим было некрасиво по отношению к Скарамучче. Но как еще ему добиться уединения от этой женщины? — Поверьте, из нас двоих под чужую дудку пляшет только Скара, — он давит на палец Скарамуччи так, что тому приходится закусить язык. Он косится на него с укором, но не возражает. Улавливает, что это их единственный шанс отправить Сару подальше. Та усмехается недоверчиво и смотрит на Скарамуччу. Да что бы он слушал хоть кого-нибудь, кроме себя? Верится с трудом. — Ты согласен пойти со мной, если я буду сидеть и не трогать вас? — спрашивает она с сомнением. Скарамучча носом вертит вредно, но понимает, что лучшего варианта у него нет. Между Сарой над душой с ее упреками и наставлениями, и Сарой, которая молча листает каталог на диване, заткнутая кофе, — выбор очевиден. — Ага, — он подхватывает Казуху под руку и тянет внутрь бутика. — Если ты выберешь мне что-то с бабочкой или блестками — я тебя Лаки скормлю. — Тогда начну с пайеток, — хмыкает тот и распахивает перед ним стеклянную дверь. Внутри магазин выглядит вполне прилично. Лучше, чем снаружи. Интерьер в теплых оттенках, много освещения и, что удивительно, примерочные с дверцами вместо полупрозрачных шторок. Казуха такое только в торговых центрах встречал. Пока он завороженно глядел по сторонам, Скарамучча с самым своим недовольным лицом направился к стойке с черными смокингами. Его, правда, быстро остановила консультант. — Это наряды для усопших, — девушка на десятисантиметровых шпильках подбежала к нему и натянула приветливую улыбку. — Для какого мероприятия вам нужен костюм? Я сориентирую. — Да мне похер будет, даже если вы их с мертвых дедов сняли, — на рот Скарамуччи опускается рука Казухи. Тот давит лыбу от уха до уха, пытаясь вернуть расположение девушки, чьи глаза распахнулись так широко, что еще немного — и по полу кататься будут. — Нам нужен костюм на выпускной, — он старается не обращать внимания, когда Скарамучча начинает слюнявить его ладонь в попытках избавиться от импровизированного намордника. Казуха все же отпускает его, когда терпеть эту мерзость становится невозможно и вытирает руку о футболку Скары. — Вредитель. — Сорок шестой размер нужен, — кидает Скарамучча и выразительно смотрит на Сару, когда консультант кивает и уходит. А вот ворониха покидать их не спешила. — Клянусь, если ты не отстанешь от нас, я принципиально пройду на выпускной в этом. Он указывает на то, во что был одет сейчас: серая футболка, что когда-то была белой, найковские шорты до колен и резиновые шлепки. Последним атрибутом Скарамучча особенно гордился. Он когда-то даже рассказывал историю их появления Казухе. Ничего интересного там не происходило: Скарамучча всего лишь предложил бартер их садовнику: обменял свои дорогущие лакированные туфли на эти тапки. Просто, потому что они показались ему достаточно крутыми и удобными. — Я слежу, — говорит Сара, а потом все же разворачивается и уходит сидеть в дальний угол магазина. Скарамучча провожает ее взглядом, а потом вдруг хватает Казуху за руку, заговорщически улыбается и шепчет: — Я хочу выбрать что-нибудь из похоронного. Казуха кидает короткий взгляд на Сару, что неотрывно наблюдала за ними, а потом обратно на Скару. Ему потребовалась буквально секунда, чтобы выбрать между желанием пошалить вместе с другом и сдержать данное Саре слово. — Не собираюсь тебя останавливать.

***

Костюмы для усопших от любых других отличались только лаконичностью: никаких бабочек, жилеток, и узоров. Все максимально сдержанно и скучно. Скарамуччу волновал только сам факт, что костюм был предназначен для мертвых. Не потому, что он смеялся над смертью, а потому что повыпендриваться хотел. Они проводят больше часа в этом магазине, и консультант, кажется, сама вот-вот начнет нуждаться в чем-то погребальном, потому что Скара был капризным до невозможности. Казуха как мог подавлял в нем принцессу осуждения. При всем уважении к другу — мучить несчастную девушку было совсем не смешно. Зато было смешно, когда Скарамучча высовывал нос из кабинки после очередной примерки. — Этот вроде неплохой. — Ты так говорил про последние шестнадцать костюмов, — Скарамучча ворчит и пыхтит так, что еще немного и пар из ушей пойдет. — Я не врал. Просто ты слишком придирчивый. — В этом я выгляжу, как банковский клерк. — Покажись нормально. Скарамучча полностью выходит из примерочной в сером костюме-тройке с ужасной голубой рубашкой в крупную клетку. Пиджак был чутка великоват в плечах, а штанины волочились по вымытому до медицинской чистоты кафелю. Учитывая, что от туфель Скара наглухо отказался, с тапочками на голые ноги он выглядел еще более комично. Не хватало только веника из полу увядших цветов — был бы вылитым первоклашкой в школьной форме, доставшейся по наследству от старшего брата. Костюм действительно был не к лицу его хмурому бейби-фейсу — Казуха это признает, а потом встает с пуфика и сам идет искать что-нибудь. Скарамучча возвращается в примерочную. Консультант куда-то запропастилась — наверное, плакать. — Ты предпочитаешь классику? — спрашивает Казуха, перебирая плечики. — Я предпочитаю быть дома. В трениках, — доносится глухо из-за дверцы. — Треники с галстуком, — Казуха хмыкает. — Мне кажется, Аякс плохо на тебя влияет. С рыжим они общались всего однажды, но тот успел наговорить столько, что смело можно было приступать к составлению айсберга. Среди десятков историй Аякса была только одна безобидная — о его лучших прикидах, в которых он просыпался после пьянок. Спортивки, майка-алкоголичка, начищенные до блеска туфли-лодочки от Celine и бабочка в горошек на шее стали последним писком моды. Скарамучче, видно, тоже в душу запало такое сочетание. Что-то между тяжелым люксом и тяжелым случаем. В любом случае Казуха достает из вороха одежды что-то скучное, но, по его мнению, подходящее: черный пиджак, черные брюки, белую рубашку и галстук глубокого вишневого оттенка с едва заметной вышивкой того же цвета. Он давит свой самый милый, умоляющий взгляд, и Скарамучча все же берет из его рук еще и пару туфель — самых непримечательных, на крошечной танкетке, просто чтобы поддержать классический стиль. А потом случается что-то настолько неловкое, что их горящие щеки было видно даже Саре с другого конца магазина. Дверь приоткрывается, и Скарамучча выходит из примерочной. Лицо кислое, как муравьиная жопа, что ожидаемо. А вот, что нет, так это костюм. Он сидит идеально: подчеркивает плечи, талию, удлиняет ноги. Туфли делают его выше на ощутимых сантиметров семь, наплечники визуально выпрямляют осанку. Скарамучча выглядит взрослым. Слишком взрослым, наверное. Даже детская припухлость в щеках не бросается в глаза — костюм будто всасывает их, превращая плавные изгибы в острые углы и едва проглядывающие скулы. Казуха молчит. Просто смотрит. — Что? — Скара щурится. — Опять фигня, да? — Нет, — хрипло выдыхает он и прокашливается. — Ты красивый. Скара поднимает брови и тут же отводит взгляд, закатывая глаза. — Ты как моя мама сейчас. — Я на замене. Он улыбается и подходит ближе, тянется, чтобы поправить воротник. Его пальцы чуть касаются кожи у ключиц, от чего та моментально покрывается мурашками. Казуха не обращает на это внимания — мельком думает, что дело в его ледяных руках. А потом вдруг накидывает на шею Скарамуччи галстук, тянет его на себя нахально и с важным видом плетет понятные только ему узлы. Тот стоит неподвижно, даже не моргает — просто смотрит на сосредоточенное лицо. Какие-то невиданные силы не дают ему увести взгляд. У Казухи было слишком милое для парня лицо: мягкие черты лица, светлая кожа, припухшие от бесконечных укусов губы, нос кнопкой. Когда он улыбался – вместе с ним улыбался весь мир, кажется. А если нет, Скарамучча посчитал бы их странными, потому что устоять перед ямочками Казухи не смог бы даже самый равнодушный, он уверен. Он не понимал, что конкретно значил тот букет чувств, что накатывали временами. Там были и нежность, и восхищение, и желание касаться, желание быть ближе. Всегда списывал это на то, что таким образом проявляется его привязанность, как друга. — Вот, теперь точно идеально, — Казуха отступает на шаг и заводит руки за спину. Пальцы легонько покалывало от прикосновений, а глаза зачарованно рассматривали проделанную работу. Скара сглатывает под этим пристальным взглядом. У двоих щеки краснее, чем его галстук. Что за чертовщина происходила вообще? Кондиционер сломался, может. — Почему ты так смотришь? — А ты? — Казуха застенчиво улыбается и прячет рот рукой. Скарамучче хочется убрать ее, а лучше обе. И связать, чтобы тот больше не прятал от мира произведение искусства. Ему хочется сказать: «прямо сейчас почему-то захотелось попробовать, каково это, — целоваться с брекетами». Он тут же пугается собственных мыслей. Скарамучча вздыхает нервно и по памяти задом идет обратно в примерочную. Нужно шустро сворачивать этот цирк, пока он лишнего не ляпнул. — У тебя очуменное чувство стиля, — он натянуто улыбается и показывает большие пальцы. — Берем этот и по домам.

***

На этом странности не заканчиваются. Правда, теперь они касаются не их реакции друг на друга. Это, конечно, тоже стоило отрефлексировать, но после пяти насыщенных часов шопинга хотелось разве что расплыться желейной субстанцией на кровати и лениво черпать из ведерка мороженое. Собственно, этим Казуха и занимался, пока Скарамучча вечером этого же дня не начал кидать в окно его комнаты камушки. Он уже почти спал — нудный подкаст об Антарктиде убаюкивал только так. Зато теперь Казуха знал, что помет пингвинов может влиять на микроклимат. Полумрак и общая усталость только сильнее пробивали на сон, поэтому шум он улавливает, только когда Скарамучча предпринимает попытки взломать механизм окна. — Блять! Господи, твою мать, — Казуха взвизгивает, вынимая из ушей наушники и почти падает с кровати. Слабо освещенное лицо Скарамуччи, искаженное тенями и стеклом, делают его похожим на призрака. Он еще раз смачно ругается и спешит открыть ему окно. — Больше не делай так, я уже успел похоронить себя. Скарамучча по ту сторону смеется, складываясь пополам и едва успевает дышать. — Обязательно повторю как-нибудь. Ты очень смешно пугаешься. Успокоившись, он скидывает шлепки и ловко залезает через окно в чужую комнату. Казуха закатывает глаза и снова лезет под одеяло почти с головой. — Время уже не детское, что у тебя случилось? — он был немного обижен, потому что своим появлением Скарамучча сократил отведенный ему срок лет на десять. — Давно пора номерами обменятся, а не устраивать взломы. — Зачем? — тот без спросу залезает сверху на его кровать и смотрит туда, где предположительно должна была быть голова Казухи. Из освещения в комнате был только слабенький ночник в виде мухомора. — В этом есть что-то особенное: как будто живем в мире без интернета и связи. А, поскольку голубиной почты у нас нет, новости приходится приносить на своих двух. — И не в лом тебе было переть три квартала пешком? — А вот и не пешком, — Скарамучча улыбается, когда голова Казухи заинтересованно выныривает из-под одеяла. — Я не мог ждать до утра, поэтому пришел сейчас. Мне мамин кореш подогнал машину. Бесплатно. — Ничего себе, — Казуха принимает сидячее положение. — Поздравляю? — он улыбается и ойкает, когда рука Скарамучча зарывается в его волосы, чтобы хорошенько растрепать. — Спасибо, бро. Там, правда, только несколько дверей блокируется, багажник вообще в одиночку не открыть — надо, чтобы кто-нибудь за провода изнутри дернул. Еще краска местами отлетает и аккумулятор поменять бы, но, в целом, ездить можно. — А потом он вдруг поднимается на ноги и важно упирает руки в бока. — На самом деле я пришел тебя воровать. Надо устроить этой малышке тест-драйв и хорошенько ее помыть. — Фу, — Казуха кривится и капризно поджимает губы. — Если ты продолжишь называть машину малышкой, деткой и прочим ужасом, я в жизни туда не сяду. — Ревнуешь? — Скарамучча едва успевает увернуться от полетевшей прямиком в голову подушки. Он смеется, закатывает глаза и приближается к подоконнику. — Больше не буду. Так ты поедешь со мной на мойку или нет? Казуха плотнее кутается в одеяло. У него был один-единственный шанс отправить Скарамуччу взашей и продолжить дремать. Но вместо этого он подбородком кивает на шкаф. — Достань мне что-нибудь домашнее. В итоге уже через двадцать минут они суют монетки в автомат на какой-то круглосуточной мойке посреди трассы и по очереди из шланга поливают старенький красный опель моющим и водой. Казуха смеется, когда Скарамучча рисует на лобовом стекле огромный анатомический член, а на капоте — сиськи. Смеется, когда тот изображает эскортницу и пытается укусить его, пока он смывает водой его позор из пены. Смеется, когда они тратят последний доллар на то, чтобы обрызгивать друг друга водой из шлангов. По этой причине до чистки сидений и ковриков они не доходят. Казуха не был уверен, который сейчас час — возможно, уже наступил новый день. В эту секунду волновал только жуткий холод, потому что они промокли до нитки, а заканчивать веселье и расходиться по кроватям не хотелось совсем. Поэтому после мойки они решают заехать на ближайший пустырь. Скарамучча выкручивает обогрев на максимум, подключает к машине телефон и ставит, к большому удивлению Казухи, что-то из girl in red. Они забираются на задние места и сидят там в обнимку, грея друг о друга косточки. В машине пахло отвратно — старым маслом, пылью и кокосовым ароматизатором. От такого комбо тошнило до жути, но Казуха старался думать только о том, как ему было весело. Потому что это небольшое ночное приключение с корнем убило неловкость после того случая на фестивале. За окнами царила непроглядная тьма. Никаких тебе фонарей или света из окон. Только звезды, растущий месяц да сверчки в траве. Пустырь находился в ста метрах от воды и, если приглушить музыку и открыть окна, можно было даже шум волн услышать. Правда, ни того, ни другого делать они не собирались, потому что любой ветерок сейчас пробирал до костей. У них и без того зуб на зуб не попадал. И даже так их все устраивало. Казухе, кажется, вообще было бы все равно, что происходит вокруг. Смертельная эпидемия, конец света — ему было плевать, пока они оставались вместе. Пока удавалось выкрасть хоть немного времени, пока можно было говорить, смеяться, молчать рядом — остальное не имело значения. Мир мог рушиться, исчезать под ногами, но это все казалось второстепенным, если Скарамучча был рядом. А тот у него под боком, мычал что-то под нос, легонько подрагивая от холода, и, что самое главное, — ни одной мысли в голове. Обычно мысли устраивали дебош, не замолкая ни на секунду, а сейчас будто заснули мертвецким сном. Скарамучча боялся спугнуть их, поэтому думал только о том, как бы ему согреться. Глядя на безрезультатные попытки, Казухе ничего умнее в голову не пришло, кроме как подхватить его озябшие руки и подуть на них горячим воздухом. — Смотри не перестарайся, — Скарамучча хмыкает. — Голова закружиться может. — Она и так. На вопросительный взгляд он пожимает плечами и кивает в сторону мешочка на зеркале заднего вида. — Мы можем выкинуть эту херню, если тебе от нее плохо, — Скарамучча отстраняется и неуклюже лезет на передние сидения. Он снимает автомобильный ароматизатор, приоткрывает окно и просто швыряет его на съедение темноте, а потом возвращается на место — под крылышко Казухи. — Тебе же потом новый придется покупать. — Не придется, тебя почти от всего тошнит, — он пожимает плечами. — Ты же не всегда будешь возить меня в этой машине, — Казуха морщится от того, что произнес это с грустью. — Само собой. Нет проблемы не вешать пахучку в другую машину, — отвечает Скарамучча, не задумываясь даже. Казуха вздыхает — тот не так понял его слова. Он имел в виду, что когда-нибудь тот в принципе перестанет иметь что-то общее с ним. Очевидно, такого варианта развития событий в его синей голове и в помине не было. Казуха тоже не хотелось бы прощаться, но его неуверенность никак не замолкала, постоянно подсыпая соль на рану в виде вопроса «а если вдруг?» По этому вздоху Скарамучча понимает, что что-то не так. Он поворачивает голову к нему и смотрит — словно спрашивает своими невозможными глазами, что не так. Казуха поджимает губы и уводит взгляд. Скарамучча бодает его головой и выдает такое, отчего у Казухи органы в животе начинают хороводы выплясывать. — Я рядом, — он кривится — не нравится, как звучит. Он решает попробовать по-другому: — Ты можешь поговорить со мной или просто молчать, я в любом случае останусь. Судя по тому, как Казуха фыркнул, менее клишированными его слова не стали. Но они хотя бы рассмешили его, а это уже можно считать маленькой победой. — Мне страшно взрослеть, — тихо признается он после длительной паузы. — А кому нет? — Скарамучча хмыкает. — Мне тоже страшно, но уже не так, как раньше. — А что поменялось? — Представляешь, какой-то босоногий фрик решил со мной заговорить в апреле, — он улыбается мечтательно, вспоминая свое первое впечатление о Казухе. — А потом мы стали лучшими подружками. Теперь я могу шагать в будущее чуть смелее, потому что буду делать это не одиноким эмо с повадками детсадовца. Казуха тянет уголок губ и начинает ковырять корочку на колене. Он не знает, что на это ответить, потому что жутко смущен. Не столько словами Скарамуччи, сколько тем фактом, что он имеет такое влияние на его жизнь. Казуха никогда бы не подумал, что кто-то насколько бесполезный, как он, станет центром чьего-то мира. — Фу, так слащаво звучит, — Скарамучча, тем не менее, улыбается. — Надеюсь, ты уловил, что с тобой мне в кайф. Во всех смыслах, ситуациях и местах. — Взаимно, — мямлит. — И прости. Я, кажется, никогда не буду уверен. Музыка из колонок будто подхватила поток его мыслей. Мари как раз с чувством пела бридж I'll Call You Mine. У Казухи каждый раз мурашки шли от этих строчек — они настолько импонировали ему, что жуть брала. Скара, видимо, тоже замечает это. И, что ж, если Казуха нуждался в постоянном подтверждении своей значимости в его жизни, Скарамучче ничего не стоит побыть для него попугаем. — Ты странный, Казуха. — Прости. — Это был комплимент, — уточняет он. И чуть позже добавляет: — Спасибо, что подошел тогда.