по планетам до рассвета

В преддверии выпускного школа превратилась в дискошар: повсюду ленты, шары, из актового зала бесконечно звучала Summertime Sadness. Казуха не имел ничего против Ланы, но для вальса можно было выбрать что-нибудь другое. «Критикуешь — предлагай» — так ему сказала организатор. Он предложил танцевать под The Other Side Конана Грея, но его мнение, конечно же, не учли. Было ли ему обидно? Самую малость. Хотел бы Казуха, несмотря на это, иметь возможность принять участие в вальсе? Пожалуй. Раньше он не хотел идти, потому что ни капли не понимал в танцах. После мини экскурса от Скарамуччи уверенности в себе стало чуть больше. Да и весело это — вместе проводить время на репетициях. Должно быть, по крайней мере. Откуда ж Казухе знать. В любом случае, сегодня был последний прогон программы, а уже завтра — выпускной. Казухе нечего было терять и в школу он забрел не для того, чтобы ядом плеваться в организатора или смешить Скарамуччу. Он пришел, чтобы вернуть книги в библиотеку и между делом решил заскочить в актовый зал. Посмотреть, как украшена сцена и как Скарамучча, несмотря на недовольное выражение лица, мастерски кружится в танце. Тот послушно ходил на все репетиции, как хороший мальчик (его заставила Эи). Сейчас, по всей видимости, был перерыв. Пока организатор и классрук что-то бурно обсуждали, выпускники разбрелись по актовому залу. Кто-то проверял сцену на прочность, кто-то — бренчал на расстроенном фортепиано. Остальные прямо на полу расчехлили карты. Один только Скарамучча сидел в гордом одиночестве на краю сцены, махая ногами, и скучающе обводил взглядом помещение. Казуха не стал его звать — не хотел привлекать внимание остальных. Рано или поздно тот обнаружит его физиономию. Вместо этого он сам принялся глазеть по сторонам. Зрительские места отодвинули подальше, чтобы оставить пространство для виновников торжества. Миру сразу показался пожеванный временем паркет — местами оторванные дощечки и паутины царапин. Тут и там были расположены конструкции из воздушных шариков и лент, с потолка свисали бумажные звезды, серпантин и несколько диско шаров. Выглядело довольно жалко: как будто налепили все, что осталось с прошлых годов. Он надеялся, что спортивный зал, где будет проходить все самое интересное, был украшен лучше. Там ребят ждала пародия на дискотеку, севен ап вместо сидра и орущий из колонок плейлист, где, дай боже, найдется пара хороших песен. Как показывает практика, кроме Simple Plan (для подрыгаться) и Тэйлор Свифт (для медляка), организатору ничего не было известно. Взгляд продолжал ползать по стенам и в какой-то момент снова вернулся к Скарамучче. Тот выглядел расстроенным, но когда взгляд зацепился за Казуху, лицо комично вытянулось от удивления, а губы растянулись в улыбке. Он сразу же спрыгнул на пол и поспешил к нему. Далеко уйти ему не удалось: — Райден, куда собрался? — организатор, видимо, держала его на прицеле все это время — уж больно резко отреагировала. — Конец репетиции в три, а не тогда, когда тебе вздумается. Скарамучча закатил глаза, но остановился. Его уже не первый раз ловили на попытке сбежать, еще и угрожали, что маменьке жаловаться будут. Эта вреднющая женщина даже не подозревала, насколько сильно раздражала этим Эи. Мать скорее пошлет Марию взашей, чем выслушает до конца монолог о том, какой у нее сын плохой. К тому же ее обязанности, как организатора, не ограничивались праздниками. Мария активно участвовала в составлении списков того, чего не хватает школе. Типа рандомной замены шкафов, которым, дай боже, два года после установки; полная замена посуды в столовой из-за «недостатка», когда можно докупить недостающее, а не полностью менять все. У Эи глаза на лоб лезли от цифр на чеках. Она много раз настоятельно просила поумерить пыл. Но Мария перекручивала все так, что в этой истории именно Эи оказалась злодейкой и жадиной. Разбираться и спорить у матери желания не было — она просто сократила бюджет. Но точить на организатора зуб не перестала. Поэтому Скарамучча не боялся огрызаться. Даже если он сбежит с репетиции, мать легко поверит, что случилось это потому что Мария — душнила. Отчитываться перед ней он не собирался, поэтому язвит: — Срать. Скарамучча произносит это достаточно громко — даже увлеченные игрой одноклассники слышат, и по актовому залу проходится волна смешков. Мария была возмущена — все знали ее, как строгую и вопящую мегеру, а потому боялись. Скарамучча в категорию «все» не входил, очевидно. Ее авторитетность ставилась под вопрос. Это задевало, и потому она злилась. — Еще хоть раз огрызнешься, и я сообщу твоей матери. — Она не тиран, в туалет меня отпускает, — он пожимает плечами. — Но звоните, конечно. Возможно, Сара соизволит передать ваши возмущения. Маменьке же больше нечем заняться, кроме как выслушивать десятки жалоб на меня. Скарамучча откровенно развлекался — отдувался за всех. Эта женщина изрядно нервы помотала каждому: не так танцуют, не так стоят, не так дышат. Но больше всего отыграться хотелось за Казуху. Мария не сделала ничего, чтобы тот не остался без партнера. Да хотя бы из десятого класса притащить кого-то — уже вариант. Но вместо этого она поставила хореографию так, что еще одна пара не вписалась бы от слова совсем. А перед этим еще и отказала ему в нормальной для вальса песне. Скарамучча не был фанатом современной попсы, но уважал то, что слушал Казуха. Даже если это была Карпентер. — Уже представляю, как она закрывает к чертям фонд, потому что кое-кто не смог справится с капризами подопечного, — он делает вид, будто действительно обеспокоен этим. — Ой, точно, это же не капризы. Я всего лишь хочу в туалет сходить, а вы тиранию устроили. Женщина краснеет от злости, но молчит. Кто-то орет ему «хорош». Скарамучча закатывает глаза и наконец уходит к Казухе. Как только его ноги оказываются за пределами актового зала, он перестает выглядеть, как угрюмый еж. — Что ты тут делаешь? — Скара оглядывается и тянет его подальше. — Пришел книги отдать, — Казуха крутит в руках трилогию «Дом странных детей» Ренсома Риггза. Скарамучча первый запрыгивает на подоконник и помогает забраться Казухе. Дражайшая учительница истории не дождалась их выпуска, написала заявление об увольнении и забрала все вещи из своего кабинета. До последнего пакетика чая. Кроме нее никто из учителей с подоконников не прогонял, поэтому переживать было не о чем. — А я думал, ты решил спасти меня от этого сборища зануд. — Прости, но я сам был удивлен найти тебя здесь, — Казуха лукаво улыбается. — Думал, ты же такой плохиш, наверняка прогуливаешь репетиции. А тут… — Вот зараза, — Скарамучча щипает его за бок и смеется. — Я, может, и прогуливал бы, но мама в качестве угрозы посадила Сару в доме. Сторожить типа. Если вернусь — отвезет обратно или заставит вытанцовывать польку прямо перед ней. — Мог бы ко мне прийти, — Казуха пожимает плечами. — Я от скуки помираю, пока ты тут возишься. — Не хочу, чтобы у тебя проблемы из-за меня были, — Скарамучча берет из его рук книгу с обложкой, где у девочки ноги были оторваны от пола. Выглядело жутко, если не знать, что все изображения в книге — фотошоп. — Подумает еще, что ты плохо влияешь на меня, и снова бубнить начнет. Казуха поджимает губы и опирается спиной на стекло. Странная у Скарамуччи мама была. Противоречивая, строгая, лояльная и заботливая в одно время. Иногда он задавался вопросом, какой была его собственная мать: был ли он на нее похож хотя бы внешне? Это, разумеется, не имело значения, потому что воспитала его от и до бабушка. Просто временами любопытство брало свое. По мере взросления оно становилось все больше. Особенно после того, как он насмотрелся на отношения между Эи и Скарамуччей. Может, у них и не все было гладко, но и совсем уж плохо — тоже. Как у всех нормальных людей. Казухе хотелось знать, какими отношения были бы у него с матерью и отцом. Но для этого с ними предстояло познакомиться. Как бы грустно не звучало. — Может, своих родителей попробовать найти? — Ужасный план на лето, — Скарамучча морщится. — Не боишься разочароваться? — Так я уже. Не думаю, что расстроюсь, даже если найду их, предположим, в притоне. — Казуха пожимает плечами. — Если вообще найду. — Они тебя не заслуживают. Даже видеть. — У тебя талант отговаривать, знал? Скарамучча усмехается, но улыбка быстро спадает, когда его взгляд цепляется за фигуру, вышедшую из актового зала — его напарница. — Ну вот, уже крадут, — он вздыхает. Так не хотелось уходить. Даже не потому, что там скучно, а потому, что Казухи там не будет. Если бы друг сидел в зале, пока он пляски пляшет, — Скарамучча добровольно ходил бы на эти репетиции. Валять дурака с Казухой было высшей степенью мотивации. — Удачи. Казуха улыбается и старается не смотреть на девушку, что приближалась к ним с завидной скоростью. Просто, чтобы не начать сравнивать себя с ней. У него никогда не было проблем с принятием себя. Но теперь каждый раз, когда Скарамучча обращал внимание на кого-то, кроме него, неприятные мысли ненавязчиво проникали в голову. Не важно кто — Казухе всегда становилось тревожно от мысли, что вот именно этот человек может стать его заменой. Он начал замечать в себе то, на что раньше никогда не обращал внимания. Не слишком ли он тощим был? Возможно, стоило сделать стрижку — парни ведь редко носят волосы длиной до плеч. Вдруг Скарамучча в какой-то момент начнет стесняться гулять с ним на людях из-за этого? Лицо с редкими воспалениями и брекеты — как последний гвоздь в крышку гроба. Очки надень, и вылитый клишированный ботан-изгой. К чему были эти соревнования, если Скарамучча оставался равнодушным ко всем, — непонятно. Того вообще не чесал вальс, девушка, с которой он танцевал, и все происходящее. Он был здесь только потому, что Эи настояла. Но разве не после подобного совместного времяпровождения люди обычно сближаются? Даже если изначально все это происходит не по собственной воле. За своей тревогой и самобичеванием Казуха забывал, что в этой школе Скарамучче не было все равно только на него и автомат с газировкой. Пока он тупил, девушка успела подойти к ним, и голова невольно повернулась. Казуха не был ценителем и не то, чтобы разбирался, но человек перед ним был весьма привлекательным. Скарамучча, судя по кислому выражению лица, не был с ним солидарен. — Все только тебя ждут, идем, — она выглядела недовольно. — Да как будто меня это чешет, — он, тем не менее, опустился на ноги. Казухе снова стало стыдно за свои рассуждения. Он ловко слез с подоконника и отвернулся, собираясь добраться до библиотеки как можно скорее. — Казуха! — Скарамучча окликает его, когда уже стоит около актового зала. Он оборачивается. — Я заеду вечером! Заберу тебя кое-куда! Казуха растерянно кивает, и только тогда Скарамучча позволяет затянуть себя в актовый зал. *** Библиотекаря на месте не оказалось — придется ждать. Казуха тяжело вздыхает и опускается на пол около стеллажа, отведенному творчеству Чосера. Откладывает книги в сторону и откидывается на стену. Ему срочно нужен был ответ: как охарактеризовать то, что он чувствовал. Тревога, страх остаться ненужным, ревность, зависть, сомнения. И все это было связано исключительно с его единственным другом. Но сомневался Казуха не в нем, а в себе. Возможно, к нему с опозданием пришел пубертат, а вместе с ним и загоны. Не только по поводу внешности, но и о будущем. — У меня крыша течет, — подытоживает он. Его тихий голос в пустой библиотеке звучит слишком громко. Казуха морщится. А потом взвизгивает и шустро отползает от полок, потому что в просвете между книгами мелькают чьи-то глаза. Такие же красные, как у него. — Крыша не течет, а едет, — девушка хихикает и обходит стеллаж, являя миру свой задорный прищур. — Приветик, я Ху Тао, — она протягивает ему руку. — Ты веришь в загробную жизнь? Она была невысокой — даже Казуха и его метр с кепкой могли себе позволить сказать так. Длинные хвосты прятали свое начало под темной шляпкой и заканчивались практически у самых икр. Из-под свободной коричневой рубашки с коротким рукавом выглядывал красный топ, а ноги до колен скрывали джинсовые шорты. Ее кожа была настолько бледной, что жуть брала. Будто оживший труп. Казуха хлопает глазами и цепляется за ее ладонь. Между делом удивляется количеству колец и вычурным узорам от хны. Те опоясывали руку вплоть до локтя. Он думал, что незнакомка пожмет ему руку и отпустит, но нет. Тао дергает его, вынуждая встать на ноги, и только потом отходит. Она действительно крошечная, — проносится в голове. — Почти поверил, — Казуха сконфуженно улыбается. — Ты меня напугала. На чужом лице ни капли сочувствия или вины — только довольная ухмылка. — Я планировала, — Ху Тао кивает и запрыгивает на один из столов. — Ты не назвал свое имя. — Казуха. Девушка прикладывает палец к тонким губам и щурится. Видимо, пытается вспомнить, знаком ли он ей. Казуха думает, что вряд ли. О нем даже учителя забывали, а эту девушку он сам впервые видел в стенах школы. — А, ты же тот малыш с диастемой! Пару лет назад зачитал в оригинале сто сорок пятый сонет Шекспира так, что наша англичанка сидела и слезами умывалась, — Тао кивает сама себе. — Круто было. Ты подрос. — Не помню, чтобы встречал тебя раньше. — Не удивительно, — она хмыкает. — Я раньше выглядела совсем иначе. А всех, кто помнит мою эру гяру, я закопала. Казуха сконфуженно улыбается и надеется, что девушка просто шутит. — Ты еще учишься здесь? Тао отрицательно качает головой. — Выпустилась в прошлом году. Пришла вот выпрашивать подработку на лето, и меня отправили в архив, — она указывает наманикюренным пальцем куда-то назад. — Лизы на месте не оказалось, поэтому пришлось ждать. А потом ты явился. Казуха кивает и вдруг вспоминает о книгах, которые оставил на полу. Если библиотекарь увидит — подвесит его вверх ногами к потолку. В назидание другим. Когда он вернулся, разговор не продолжился. Хотелось бы сказать, что Лизу они ждали в тишине и без происшествий, но Казуха чувствовал капельку пота, что медленно ползла по спине. Ху Тао улыбалась и смотрела на него так пристально, что жуть брала. При этом не издала ни звука. Он стоял натянутый, как струна, и молил всех подряд, чтобы Лиза вернулась поскорее. И Вселенная его услышала — через пару минут русая женщина появилась за их спинами, до икоты напугав Ху Тао. — Тао, детка, — Лиза по-птичьи склоняет голову в бок, — уже забыла, что за столами читают, а не сидят на них? Девушка за секунду оказывается на полу. — Так я протирала их! — она шлепает себя по бедру. — Джинса справляется с пылью не хуже микрофибры, вы знали? Казуха кидает взгляд на Лизу, а та только глаза закатывает. И улыбается краешком губ. — Буду знать, — подыгрывает она. — Ты ни капельки не подросла. — Не давите на больное, — Ху Тао кривит лицо. — Я устала одеваться в детском мире… А потом они начинают болтать, словно Казухи не существует в одном с ними помещении. Он привык к такому, поэтому послушно ждет, когда Лиза перестанет засыпать девушку вопросами. В основном они были о том, что происходило в ее жизни после выпуска. В этот раз Казуха не чувствовал себя пустым местом — не было дела до мыслей об этом. Он держал ухо востро и слушал Ху Тао. Вопрос о том, что же будет там, после заветного выпуска, прочно засел в его голове. А ответа никто дать не мог. Только абстрактные фразы вроде «что посеешь, то и пожнешь». Многое он уже слышал от Аякса, но на его опыте свет клином не сошелся ведь. Правда, Тао говорила в основном о самом процессе учебы, а не о том, как изменилась ее жизнь. Но встрять в разговор и спросить у Казухи не хватило бы смелости. Он просто впитывал то, что давали, и складывал информацию в воображаемый ящик. Только через минут двадцать о нем вспомнили. — Ой, прости, милый. Заболтались мы что-то, — Лиза проводит рукой по его голове и пальцем показывает идти за ней. — Клади сюда. Что у тебя там? — Риггз. — Казуха, так ты любишь жуткие книжки читать! — Тао хватает одну из книг и крутит ее в руках так и сяк. — Я тоже люблю. Мы точно подружимся. — А мы собирались разве? — Казуха сконфуженно топчется на месте. — А ты на каждый день планы строишь? — девушка щурится. — Жизнь слишком непредсказуема для таких глупостей. Если продолжишь так сильно трястись над будущим, точно крыша поедет. И потечет следом. Казуха не знает, что на это ответить. Просто кивает. Из библиотеки он уходит с клочком бумаги. Это была визитка похоронного бюро с сомнительным слоганом. «Похоронное бюро “Солнышко” — даже мертвый улыбнется!» Но важно не это. На обратной стороне Ху Тао начиркала свой номер и вручила ему. На вопрос «почему», та ответила резонным: «Друзей не заводят по определенным причинам, глупый. Но если тебе от этого легче станет — ты на щенка похож. А собак я люблю». Казуха не уверен, позвонит ли вообще когда-нибудь по этому номеру. *** Казуха дергает за колечко и жестянка открывается с характерным пшиком. Он делает глоток пива и отставляет его в сторону, чутка зарывая в песок. Солнце уже приближалось к горизонту — через каких-то полчаса морская пучина поглотит его. Казухе нравилось думать об этом в таком ключе. Он не был сторонником теории о том, что Земля плоская — просто представлял, как огромный газовый гигант гаснет в воде. Конечно, даже гипотетически такое невозможно. Всей воды в мире не хватило бы, чтобы остудить звезду. Но кого волнуют факты, когда есть возможность побыть немного романтичным? Подобные мысли навевали тоску и одиночество: как будто один только Казуха созерцал конец света — наблюдал за ним из своего уголка, куда катастрофа ни за что не добралась бы. Ему всегда казалось, что даже стихийным бедствиям не было известно о их городке, настолько забытым он был. Если город маленький, то Казуха и подавно песчинка. Если брать еще дальше и сравнивать себя с масштабами вселенной — становилось тревожно. Сразу возникали вопросы о том, что за существа эти люди, откуда появились и каким образом работает условный блютуз. Казуха всегда имел плохие оценки по астрономии и физике, но осознание того, что он живет, пугало. С другой стороны подобные мысли избавляли от загонов и страхов. Какая разница, прогуляет он сегодня или нет, поест нормальной еды или снеков, умрет от старости или прямо сейчас? Он был маленькой точкой в этом мире, и поэтому любое его действие и достижение не имели значения. Даже если он сегодня умрет, ничего не изменится. Казуха мотает головой — не туда думать начал. Уж больно печально все складывалось. Наверное, просто разучился оставаться наедине с собой. Сегодня он был один на диком пляже. Впервые за почти два месяца. Скарамучча пропадал на выпускном. Они наконец обменялись номерами, чтобы тот мог жаловаться, как уныло проходило мероприятие. Казуха ожидал спама, но Скарамучча писал ему всего дважды за этот вечер: пожаловался на духоту, а вторым сообщением было фото его кислого лица с подписью «мог бы пить с тобой пиво на пляже, но я чем-то не угодил Вселенной». Он снова потянулся к банке — теплая, нагрелась от песка. Пить расхотелось. Где-то за спиной перекликались чайки, ветер трепал волосы и выцветшую футболку цвета хаки. Казуха кидает взгляд на телефон. Нет новых сообщений. Скарамучча так и не написал больше. Казуха то и дело ловил себя на том, что хочет взять и спросить — как оно там, весело ли, много ли людей, танцевал ли он в итоге. Но не писал. Не хотел отвлекать от веселья. Хотя, зная Скарамуччу, весело ему там будет, только если Эи отпустит домой. Так любопытно было, но написать глупое «как дела» рука не поднималась. Казуха решил оставить все как есть и закончить этот день наедине с собой. Может, этот вечер был слишком тихим. А может, Казуха просто отвык от тишины за время, проведенное с другом. Раньше он умел справляться с одиночеством без проблем, но сейчас все как будто по другому было. Он чувствовал себя максимально не в своей тарелке. Странные мысли в голову лезли и никакого утешения от нахождения один на один с собой он не находил. Все было не так. Волосы к губам липли, тело прело под плотной тканью и в то же время покрывалось мурашками от ветерка. Казуха по привычке поворачивается в бок, чтобы пожаловаться на странный дискомфорт из неоткуда. Совсем забывает что сидел тут один. Он падает головой на песок и тяжело вздыхает. Пытается вспомнить, чем занимался раньше, но не может. Все дни до встречи со Скарамуччей превратились в один сплошной ком, где не было ничего, кроме воспоминаний о школе и доме. — Ну и мрак, — тянет он. Небо было почти чистым — идеальный день, чтобы смотреть на звезды и болтать ни о чем и обо всем сразу. Возможно, ему стоило воспользоваться визиткой и позвонить той странной девушке. Казуха не рассказал о том случае Скарамучче, потому что вчера они снова покоряли местные заброшки и не до этого было. В итоге он все же берет телефон в руки. Не для того, чтобы позвонить Ху Тао, а для того, чтобы написать Скарамучче. Потому что тоже подыхал от скуки. Ответ приходит почти моментально, и это немного радует. Скарамучча обещает заскочить к нему. Но только после того как смоет с себя остатки сегодняшнего дня. Казуха усмехается под нос и печатает в догонку, что будет ждать. А затем поднимается на ноги и ковыляет в сторону дома. Банка пива благополучно остается забыта. *** Вечер выпускного начался с духоты и суеты. В зале пахло моющими и чем-то сладким — кажется, пирожными из школьной столовой. Все бегали, поправляли ленты, кто-то уже успел разлить лимонад на паркет, а кого-то стошнило от нервов прямо в корзину с мячами. Скарамучча стоял у окна и смотрел, как медленно собираются люди: одноклассники в костюмах и платьях, учителя с натянутыми улыбками. Родители с камерами проверяли пределы карт памяти, судя по записи длиною в час. Он отпивает из пластикового стакана отвертку и морщит нос. Нашелся гений, который пронес в спортзал алкоголь. На этом его достижения заканчивались. Потому что из всего возможного ассортимента выбрать именно водку — верх дебилизма. Мало того, что на вкус отрава, так еще и в голову дает за пару глотков. Их спалят раньше, чем кто-то успеет сказать «вред здоровью». Отпив еще раз, он вздыхает и ставит стакан на подоконник — ну его нахер. Скарамучча не чувствовал ни радости, ни грусти — только раздражение от горящих ног в туфлях и давящего на шею галстука. В голове крутилось только одно — как бы все это закончилось поскорее. Когда заиграла музыка, кто-то из девчонок подошел с предложением составить ему компанию. Скарамучча отмахнулся от очередной попытки втянуть его в танец и поспешил уйти подальше от столпотворения. К маме под юбку. — Почему не танцуешь? — Эи выглядела так, будто вот вот заснет. — Не задавай дурацких вопросов, — он фыркает. — Можно я пойду домой? Весь пафос уже закончился. — Потерпи еще немного, — она поправляет воротник его рубашки и улыбается. — Я сама не хочу здесь быть, — шепотом. Сегодня ее сын не выглядел как жертва трансформаторной будки: волосы были аккуратно уложены, лицо вымыто, а одежда отутюжена. Не мальчик, а картинка. Самому Скарамучче это очень и очень не нравилось. Ему хотелось вернуться к шортам и футболке, а еще больше — к Казухе. День казался бесконечно долгим из-за ожидания. Он пообещал, что зайдет к нему после конца всей этой цирковой программы, но ждать так долго — пытка. Поэтому он решает немного схитрить. — Что-то мне нехорошо, — он кладет руку на живот. — Не стоило пить столько отвертки. — Что, прости? — Эи выгибает бровь. — А ты думала мы фруто-няню по горлу пускаем? — Скарамучча прижимает руку ко рту и резко делает несколько шагов к выходу из спортзала. Перед тем, как окончательно дать деру, он кричит: — меня сейчас вырвет! Вот и все, главный босс позади. Даже если его запрут в четырех стенах позже — сейчас это не имеет значения. Добравшись бегом до столовой, он выдохнул. Пожарный выход был прямо перед ним — стоит только надавить на ручку, и он уже на свободе. Но взгляд цепляется за кое-что другое. Торт. Красно-белый двухъярусный гигант стоял на сервировочной тележке без намека на охрану. Видимо, его только собрались доставить в спортивный зал. На подносе снизу было около трех дюжин тарелок и упаковки с одноразовыми вилками. В голову Скарамучче тут же прилетает мысль: если Казуха не смог прийти на выпускной, значит, он принесет ему кусочек праздника прямо в комнату. На стопке тарелок удобно лежал нож — Скарамучча берет его и отрезает треугольник побольше, а потом оборачивает в пару салфеток. И бежит, потому что видит чей-то силуэт на кухне. Возможно, у него просто воображение играет на почве страха быть пойманным, но на всякий случай Скарамучча действует резко. Он осторожно передвигается по школьному двору, а когда выходит за его пределы — выдыхает, и уже спокойным шагом добирается до нужной улицы. Ему было волнительно и совсем немного тревожно. Даже не потому, что он сбежал. Подобное для Скарамуччи не было чем-то новым: адреналин не зашкаливал и сердце не грохотало. Ему было волнительно, потому что он шел к Казухе. По-хорошему волнительно. Чувство совсем как в детстве в ночь перед рождеством — хочется поскорее заснуть, а затем проснутся и сломя голову бежать к елке за подарками. Он и Казуха были кардинально разными, но при этом легко находили общий язык. У них не было многолетнего опыта в дружбе. В жизни они тоже особо не разбирались, но это не мешало идиллии. Они дополняли друг друга там, где были плеши и дыры. Как могли: неуклюже, сквозь подозрения и попытки сформировать доверие. Не было четких правил и установок, как должна выглядеть дружба и куда это в итоге приведет. У каждого ведь все по-разному. Скарамучча вот не знал, входит ли в рамки этой дружбы желание обниматься и кусаться. Недавно ему вообще в голову моча ударила: мысль о поцелуе с Казухой ощущалась странно. Такая жажда к физическому контакту его пугала. Скарамучча был уверен, что не испытывает романтических чувств. Хотя тут как посмотреть. В его видении все зависело от реакции организма. Если совсем прямо — он считал, что, раз член не встает, значит и романтики нет. С Казухой у него таких казусов не происходило, а значит забивать себе голову глупостями не стоило, верно? Это всего лишь научный интерес — ощутить под губами железки. А почему его интересовали губы и брекеты исключительно Казухи — слишком сложный вопрос. Скарамучча вздыхает. Вот об этом говорить вслух точно не стоило. Вдруг тот испугается или не так его поймет. Учитывая, что тактильным человеком Казуха никогда не был. Он, конечно, похож на того, кто из кожи вон лезть будет, чтобы получить хотя бы объятия, но это было большим заблуждением. Чего не скажешь о Скарамучче — ему только повод дай. Пока Казуха позволял крутиться около себя, обнимать и брать за руку — о тактильном голоде можно было не думать. Пока думал о наболевшем, не заметил, как подошел к нужному дому. Свет горел только в комнате Казухи, но стучать Скарамучча не стал. Вместо этого он отправляет в чат «выйди на минутку» и ждет. Он мнется на месте, пытаясь встать в позу поприличнее. Горбатиться и стоять при этом с руками в карманах нормально для треников и зипки, но никак не классического костюма. Казуха не заставляет себя ждать. Уже через минуту тот выходит на улицу: босой, в одной только футболке и боксерах, а на голове гнездо — Скарамучча редко видел его с распущенными волосами. Выглядело весьма мило. Он не успевает встать по-крутому, поэтому замирает в абсолютно упоротой позе. Похож на солдатика — только вместо автомата в руках у него торт. — Я думал ты позже придешь, — Казуха ежится от вечерней прохлады и подходит ближе. — Что это? — Он кивает на его руку. — Торт. Для тебя спиздил, — Скарамучча улыбается и протягивает ему салфетку. — Чутка помялся, правда. Но я старался свести ущерб к минимуму, — он чешет кончик носа в попытке скрыть неловкость. — Я сбежал, поэтому действовать пришлось быстро. — Сбежал? — Казуха удивляется, а потом, видимо, вспоминает, с кем имеет дело. Он машет на него рукой. — Ладно, это было ожидаемо. А как же Эи? — Завтра увидим, — он улыбается и глазами ищет, куда можно положить торт. — Как все прошло? — Было ужасно, ты ничего не упустил. Во дворе у Казухи не было беседки или чего-то похожего, но под огромной яблоней стоял стол, а по обе стороны от него — скамейки. Туда он и относит украденное. — Спасибо, теперь я смогу спокойно спать, — Казуха улыбается. Приятно, что Скарамучча думал о нем, когда бежал подальше от праздника. Этот было глупо, но ужасно мило. — Сделать чай? Скарамучча отрицательно качает головой и вытирает ладонь о штанину — избавляется от остатков крема. Он подходит к нему и достает из заднего кармана телефон с безбожно раздолбанным экраном. Включает песню, которую Казуха предлагал Мари, делает громкость побольше и сует мобилку обратно в карман. — Сперва вальс, а потом уже сладкий стол, — и протягивает ему ладонь. На улице уже давно потемнело.Фонари и звезды освещали улицу, а в кустах не стихало перебойное стрекотание сверчков. Казуха моргает. Он стоял в одной только футболке, пока Скарамучча перед ним выглядел по меньшей мере, как принц. — Давай, — говорит тот, — хватайся. Танцевать будем. — Зачем? — Тебя не было на выпускном. А это, вроде как, один из самых важных моментов в жизни, — он пожимает плечами. — Ну, по крайней мере так говорят все взрослые. — И давно ты начал к ним прислушиваться? — Казуха пытается сделать серьезное выражение лица, но уголок его губ предательски дергается вверх. — Только сегодня, — он даже не скрывает, насколько ему смешно с ситуации. — Ага, и поэтому ты сбежал? — Просто мое великодушие исчерпалось чуть раньше полночи, — Скарамучча совсем не подбирает слов. Он все еще стоял с протянутой рукой, и она уже понемногу начинала затекать. Казуха качает головой, но все же хватается за его ладонь. Вторую руку он неуверенно кладет ему на плечо. Скарамучча делает шаг назад, увлекая его за собой под яблоню. Тут не хватало пространства, чтобы нормально танцевать, но для неуклюжих квадратов и маленьких покачиваний хватало с головой. Он кладет руку ему на талию, чуть ближе к спине, и двигается первым — медленно, в такт мелодии, которую почти не слышно из кармана. Казуха двигается неуверенно, спотыкается на месте, и каждый раз Скарамучча тихо матерится, но не отпускает. — Не смотри на ноги, — говорит он, когда тот в очередной раз наступает на его туфлю. — Просто двигайся, как получится. Это не актовый зал, а я — не Мария. Казуха послушно отрывает взгляд от пола. У него розовые уши и глуповатая улыбка. Из убитого динамика доносился голос Конана Грея — нежный, немного хриплый. Словно записанная в другой вселенной кассета, где трава зеленее и люди добрее. Казуха слегка покачивается, ловит ритм. Скарамучча подстраивается. Они двигаются неуклюже, сбиваются, спотыкаются, смеются с себя, но рук не отпускают. — Чувствую себя глупо, — признается Казуха. — Почему это? — Мучч, я буквально в трусах, — он фыркает. Скарамучча опускает взгляд на его ноги. Самое интересное скрывала огромная голубая футболка. Она доходила до бедра, а дальше — ничего. На Казухе даже шлепок не было. В то время как Скарамучча был полностью при параде: идеально отутюженный костюм, который он умудрился не помять за весь день, галстук, вылизанные туфли. Даже укладка имелась — его всегда непослушные волосы сейчас были уложены, а маленькие пряди не топорщились в разные стороны. Нечто внутри Казухи скручивается. Тот выглядел еще красивее, чем обычно. — Ну не без них же, — в конце концов отвечает Скарамучча. Он устает держать руки на весу, поэтому обнимает, кладет голову на плечо и начинает шататься из стороны в сторону. — Мне вообще насрать. Ты в любом виде выглядишь замечательно. От смущения Казуха сжимает руки в кулаки, но сразу же расслабляет: опускает их свободно болтаться в замке на чужой пояснице. Хорошо, что Скарамучча не видел его лицо сейчас. Потому что от вареного рака Казуху отличало только отсутствие клешней. — Спасибо, — вполголоса благодарит он. Они не отпускают рук. Просто стоят так, пока песни идут одна за другой. Делают вид, что не замечают, насколько сильно изменилась атмосфера. Как от стеба и шуточного танца они пришли к комплиментам и вдыханию запаха на одежде. И даже не подозревали, что из белого фольксвагена за ними последние минут десять наблюдала Эи. Если быть точнее — практически с самого начала. Она не собиралась выходить из машины и устраивать скандал, не кипела от злости и негодования, не злилась на сына за то, что обвел ее вокруг пальца. Наоборот — Эи была удивлена. А чем больше — это уже другой вопрос. Тем, что Скарамучча сбежал с выпускного не просто так, а к своему другу; или тем, что он и Казуха выглядели чуть меньше, как друзья, и чуть больше — как неловкие влюбленные семиклашки. О последнем она обязательно спросит, но не сейчас. Сейчас она была занята другим. Столь трогательная картина поразила ее настолько, что даже отчитывать Скарамуччу за побег расхотелось. В конце концов, если ее сын счастлив быть здесь — она не имела права это отбирать. Но фотку на память делает. Для будущих поколений.