по планетам до рассвета

Казуха сделал глоток кофе и вздохнул. На столе лежала визитка Ху Тао — маленький кусочек картона, который не давал ему покоя уже несколько дней. Выбрасывать ее он не спешил: все не мог решить, стоит ли звонить. Он хотел выбросить визитку, закинуть ее в дальний угол и забыть, но оставил на столе — просто так, без особого смысла. Он уже решил, что не хочет новых знакомств. Хотелось бы списать это на то, что он и Ху Тао — слишком полярные, но тогда Казуха выглядел бы глупо. Скарамучча был куда более странным, и это не помешало им найти общий язык. Дело было не в характере Ху Тао и даже не в ее чудачестве. Просто Казуха боялся девушек, как огня. Особых причин не было. Никто не заставлял контактировать с ними вне школы, а социальным человеком он никогда не был. Для него подойти и заговорить — это все равно, что под поезд лечь. Неизведанные территории всегда пугали. Его не отпускало разочарование в себе. Уже в сентябре в бумажнике появится студенческое удостоверение, к середине осени ему стукнет девятнадцать, а там и первая сессия. Все это — меньше, чем через полгода. Взрослая жизнь наступала на пятки, а он все еще не был к ней готов. О чем вообще речь, если первый друг у него появился только в восемнадцать. Казуха мог найти тысячу оправданий своей нерешительности, но сути это не меняло. Ему нужно было выбираться из зоны комфорта. Пусть медленно, пусть по-улиточьи — главное, ради себя. Ему все еще было страшно, но желание что-то менять оказалось сильнее. Поэтому, когда в голову пришла одна занимательная мысль, отделаться от нее уже не вышло. Что-то подсказывало: на подработку в школьную библиотеку Ху Тао пришла не по объявлению. Учитывая ее бодрый диалог с Лизой, у той наверняка были связи. Это предположение и послужило толчком к действию. Если Казуха хорошо попросит, Тао сможет замолвить словечко и за него… Оставалось набраться смелости. Пару дней назад он нашел замечательный способ унять тревогу. Все, что от него требовалось — сосредоточиться и представить, насколько он маленький в сравнении с масштабами космоса. Осознание собственной незначительности сводило к нулю любые тревоги. Если он опозорится — в худшем случае об этом узнает дюжина людей, а это даже не одна тысячная от всего населения планеты. Как песчинка в пустыне или капля в море. Из глубины квартиры слышатся шаги — бабушка проснулась. Он спешит перевернуть визитку белой рубашкой наверх. Так, чтобы не было видно кричащей надписи «Похоронное бюро». — Доброе утро, — она ставит на стол коробочку с лекарствами и целует его в макушку. Казуха жмурится. — Завтракал? — Нет еще, кофе допиваю, — он стучит ногтем по стенке чашки, — Как самочувствие? — Отлично, — она улыбается и подмигивает ему. — Хочу съездить к подруге, пока я еще жива. — Не говори так, — он закатывает глаза. — Это пугает. — Прости, милый, постоянно забываю, какой ты у меня нежный, — она треплет его волосы в примирительном жесте. Иногда у него из головы вылетало, что бабушка была той еще хлопушкой серпантина. Она любила ходить на дискотеки для пенсионеров в местном санатории, делать выпечку, ненавидела готовить на плите, а еще с радостью готова была обсуждать мобильные игры. Даже если ее предпочтения ограничивались ритмушками, симуляторами ферм и «три в ряд». Это говорило о ее нежелании отставать от жизни. Она была женщиной средних лет, когда Казуха родился — ей было всего сорок два. Сейчас, когда ей шестьдесят, она все еще держалась живчиком. На приколе, как сказал Скарамучча. Все было хорошо, если закрывать глаза на редкие рецидивы. По факту диагноз кардинально ничего не менял, но не бояться за ее жизнь получалось с трудом. Казуха имел привычку чересчур сильно накручивать себя. — Хочешь со мной? С новыми людьми пообщаешься. — Мне Скарамуччи хватает. Он один заменяет целую футбольную команду, — Казуха фыркает и прячет улыбку за чашкой. — Его тоже бери, — говорит она между тем, как по одной проглатывает таблетки. Он жмет плечами. Идея то неплохая, но визитка под чашкой мешала ему согласится. Если не поспешит, его место может занять кто-то другой. — У меня уже есть планы на ближайшие пару дней, — он улыбается и кивает на телефон. — Я хотел спросить на счет подработки в школьной библиотеке. — А как же экзамены? — Она выгибает бровь. — Не думаю, что там найдется много работы. Буду готовиться между протиранием пыли и подклеиванием учебников. Не факт, что его возьмут, но попытаться стоило. В первую очередь Казуха шел туда, чтобы социализироваться. Заработать копеечку было второстепенной задачей — как приятный бонус за смелость. Если Скарамучча не перестанет почти каждую встречу тянуть их в азиатский магазин, он сможет отложить эти деньги к поступлению. Лицо искажается досадой. Учитывая любовь друга к неординарным сладостям, можно сразу похоронить свои надежды и планы. Импортные товары всегда продавали втридорога. Скарамучче ничего не стоило всюду платить за двоих, но Казуха не считал это честным. Карманных впритык хватало на чипсы и газировку, но ему тоже хотелось тратиться на прогулках. Это от слова совсем не шло вровень с чеками за ланчи в кафе, которые оплачивал Скарамучча, но тем не менее. Когда Казуха возвращается к реальности, бабушка уже порхает над приготовлением завтрака. Он предлагает ей помощь, но та отказывается — говорит, что хочет попробовать новый рецепт творожных оладий с ягодами. Чтобы скоротать время, он скрывается в комнате с телефоном и визиткой. Забравшись на стул, Казуха кладет их перед собой и плотнее прижимает колени к груди. Пальцы стали холодными и подрагивали, хотя ничего еще не началось. Он всего-то добавлял номер Ху Тао в телефонную книгу. Было ошибкой недооценивать свой страх. Полагать, что у него выйдет обмануть мозг — тем более. Около десяти минут уходит на аффирмации и убеждения самого себя в том, ничего из ряда вон выходящего не происходит — это всего лишь звонок. К его удивлению, это помогает. Не со всем, но избавляет от тремора и бешеного взгляда на экран — а это уже хорошо. Казуха редко и мало кому звонил. В основном в скорую, чуть реже — в регистратуру, чтобы взять бабушке запись на прием к врачу. Всегда это были звонки исключительно по делу, но никогда просто, чтобы поболтать. Сейчас звонок тоже совершался с конкретной целью, но ощущалось это совсем иначе. Наверное, потому что Ху Тао не казалась ему серьезным человеком. Все его старания идут коту под хвост, когда палец касается кнопки вызова. Ему приходится спрятать руки за спину — настолько сильно хотелось сбросить. Он не успевает завершить вызов и забыть об этой позорной попытке перестать быть трусливым зайцем. Ху Тао оказывается быстрее — она берет трубку спустя два гудка. — Слушаю? — Это Казуха, — выдавливает он из себя. Сердце грохотало, как ненормальное. — Мы в библиотеке пересекались, помнишь? Если бы он не проговаривал эти фразы, как мантру, — сейчас и звука не смог бы из себя выдавить. — Да, было такое, — девушка шуршит чем-то, а затем из динамика раздается грохот. — Упс. У тебя что-то срочное? А то я с каждым новым поручением от Лизы все ближе к получению страховки за травму на рабочем месте. Она или правда не замечала нервозности в его голосе, или делала вид, чтобы не пугать его еще больше. Как бы там ни было, непринужденность Ху Тао действовала, как пантенол. Казуха даже телефон в руки берет — уже без намерения нажать на красную кнопку. — Хотел спросить, нужен ли школе еще один помощник в архиве? — он прикусывает ноготь большого пальца. — Нужен! Мне нужен, — она чертыхается и снова чем-то шуршит. — Я переговорю с Лизой и наберу тебя потом, если сверху добро дадут. — О… Спасибо! — Казуха улыбается краешком губ. Все оказалось даже слишком просто. Минуты, проведенные в тревоге и сомнениях, теперь казались комедией. Его страхи были совсем глупыми и беспочвенными. Он собирался извиниться за то, что отвлек и сбросить вызов, однако Ху Тао успевает буркнуть: — Будешь должен мне, — она кряхтит — видимо, несет что-то тяжелое. — За моральный ущерб. — Моральный ущерб? — Я думала ты звонишь поболтать, а не работу клянчить. Я глубоко ранена твоим отношением… Черт! — она шипит. На фоне снова раздаются звуки шелеста страниц и падения чего-то увесистого. — Короче, в знак извинения придешь ко мне сегодня на маник. Улицу и номер гаража я черкану в сообщении. — Какой еще гараж? — Пока-а, — тянет она и сбрасывает. Из динамика слышатся три коротких гудка и Казуха убирает телефон от уха. Он смотрит на историю вызовов и прокручивает в голове разговор снова и снова — почти такой же странный, как их первая встреча. Он остается сидеть в растерянности до тех пор, пока бабушка не зовет его завтракать. Ближе к обеду прилетает смс: «Встретимся около круглосуточной пекарни. Я подумала и поняла, что ты заблудишься в том лабиринте, где я живу. В семь вечера, чтобы как штык был, мелочь!» Казуха хмыкает: спорно, кто из них двоих мелкий. Он отправляет смайлик в виде большого пальца, мол, заметано, и вздыхает. “Вот бы не похоронили заживо.” *** Он намеренно приходит немного раньше. Во-первых, чтобы морально настроить себя на грядущий вечер. Во-вторых, чтобы купить выпечку в благодарность за помощь. В итоге ничего из этого не выходит. Полчаса он мучился с выбором: пицца — вдруг не любит грибы, яблочный пирог — корица на любителя, слойки с мясом — а если она вегетарианка, морковный кекс — вдруг аллергия на орехи, булочки с ягодами — а если вообще не ест сладкое? Так было с каждой позицией. Казуха сдается, когда время начинает поджимать. Решает, что проще предложить выбрать вместе — стоило так сделать с самого начала. В этот раз его сомнения сыграли на руку. Когда Ху Тао приходит — тянет его в пекарню еще до того, как он успевает хоть слово пискнуть. Уже внутри, когда они ждали своей очереди, та рассказывает, какая страшная у нее аллергия на арахис. Казуха, как большой фанат арахисовой пасты, сочувствует ей. Ему не удается заплатить за ее круассан с ветчиной и сыром. За кусок шарлотки, которой он выбрал — тоже. Ху Тао прикладывает карту к терминалу и с улыбкой протягивает ему бумажный пакет. — Зачем? — он растерянно хлопает глазами. — Надо говорить “спасибо”, — она все еще держит руку на весу. Когда до нее доходит, что Казуха не собирается двигаться с места, — насильно впихивает пакет ему в руки. — Дают — бери, не дают — отбери. Не знаешь такого что-ли? — Она неодобрительно качает головой и разворачивается к выходу. — По-моему там не так было... Ху Тао не преувеличивала — дачный район и впрямь оказывается лабиринтом. В вечернее время это место оставляло желать лучшего. Когда солнце уже опустилось, а фонари горели через один, улицы становились похожими на те, что обычно встречаются в триллерах и ужастиках. По ее словам, днем здесь было не так жутко. Казуха надеется убедиться в этом лично, если выберется отсюда не в черном пакете… Единственная причина, почему он не начал бить тревогу — уверенность Ху Тао. Она вела его какими-то окольными путями и даже не смотрела на дорогу. Слишком увлеклась болтовней. Казуха мог думать только о том, как будет добираться домой. Он даже говорит об этом вслух, и Ху Тао предлагает проводить его домой. Он отказывается. Не потому, что не боится. О, он еще как! А потому, что заставлять девушку бродить ночью по темноте — совсем не по-джентельменски. Бабушка не такому его учила. Если отбросить все стереотипы, под угрозой были оба. Из-за длины волос, миловидного лица и щуплого тела многие часто путали его с девчонкой. Вполне возможно, что и маньяк окажется в списке великих слепых. Не разберет в темноте, кто там ночью домой спешит. Казуха не любил обобщать, но так уж сложилось, что маргиналам нравились и девушки, и парни, и животные, и даже дети. Риск был в любом случае. Может, его окоченевшее тело найдут завтра где-нибудь на обочине, а может, он вспомнит о том, что у Скарамуччи в арсенале имелись мотоцикл и машина. Правда, как объяснить, что он забыл ночью в доме чудаковатой девушки в окружении гробов — тот еще вопрос. Еще он думал о том, что общение с Ху Тао мало чем отличалось от общения со Скарамуччей. В какой-то степени было даже проще: она не кусала его и не пыталась подраться с каждым прохожим, чей взгляд ей не пришелся по вкусу. Тао много говорила и даже спрашивала что-то, но в основном без конца прыгала с темы на тему. Меняла их так быстро, что у Казухи в какой-то момент закружилась голова. Он вряд ли вспомнит хоть что-нибудь из ее бесконечного потока речи, если его спросят. Единственное, что обрывками отложилось в памяти, — история бизнеса. Их семья занималась ритуальными услугами много десятков лет. Подробная инструкция изготовления гроба вместо сказки на ночь — обычное дело для них. Ху Тао не жила в гараже, как он себе представил. Там расположилась мастерская ее дедушки и только маленький угол был отведен маникюрному делу. Ее комната находилась сверху — внутри кирпичного двухэтажного домика. На лужайке снаружи висел огромный рекламный плакат темного цвета. С таким же лозунгом, какой Казуха видел на визитке. По соседству был еще один. Он был немного меньше и контрастно розовый. Текст зазывал прохожих воспользоваться услугами Ху Тао: она предлагала маникюр и макияж. От концепции странных лозунгов та не отошла — белым по кислотно малиновому было написано: «Уйди под землю красиво!» — И много кто приходил к тебе на мейк? — Глупый, мертвые не могут ходить, — она качает головой. Пока он растерянно хлопал глазами, Тао опускается на корточки, чтобы открыть замок. Когда до Казухи доходит смысл сказанного, он с опаской уточняет: — Ты делаешь макияж трупам? — Именно, — она поднимается на ноги и вместе с тем тянет роллеты вверх. — Поверь, два дня в холодильнике — и даже самая красивая девушка начинает пугать. Вот и красят. Рот зашивают, чтоб не раскрывался. — Кажется, меня сейчас стошнит. Ху Тао смеется и хлопает его по плечу. — Вот ради таких слабонервных, как ты, это и делается. Когда они заходят внутрь гаража, загораются верхние лампы, и все становится только хуже. Всюду были гробы, надгробия, поминальные венки, инструменты для работы с деревом. Полки, забитые под завязку коробками с гвоздями и краской. Темные стены и местами битый бетонный пол делали помещение еще более угнетающим. Казалось, будто в любой момент из-под крышки гроба на него выпрыгнет Дракула. У Казухи волосы на загривке дыбом встали — насколько жутко ему было. Ху Тао, напротив, вела себя так, будто все вокруг — декорации для тематической вечеринки, а не полный набор атрибутов для похорон. Единственным ярким пятнышком в этой уменьшенной копии Пенсильвании стало рабочее место Тао. Весь угол был выкрашен в яркие оттенки розового и красного, по контуру его обрамляла лэд лампа, а под ногами расстилался ковер в виде черепка из Монстр Хай. Казуха, конечно, не эксперт, но второй раз не вернулся бы. — Падай в кресло, — она кидает свою почтальонку на один из гробов и берется натягивать перчатки. — К сожалению, желающих сделать маникюр меньше, чем процент смертности. Но мне нужна практика, поэтому ты тут. Что думаешь о красном цвете? — Мне оранжевый больше по душе, — Казуха неуверенно опускается на кожаную обивку и еще раз оглядывается. Воистину странная ситуация: он, девушка, гробы, ночь и ни одной души рядом. Из приоткрытых роллетов тянулся прохладный ветерок, а вдалеке слышался лягушачий хор. Все это было нетипично для него, зато здорово отвлекало от плохих мыслей о будущем. Возможно, заиметь дружбу с Ху Тао — не такая уж плохая идея. — Отлично, значит нарисуем тебе на безымянных пальцах тыквы, — она хлопает в ладоши и улыбается от уха до уха. — Спасибо, что согласился побыть моим подопытным. — Я не соглашался, ты меня перед фактом поставила, — напоминает Казуха. — Не доказано — не ебет, что сказано, — она тянет его руки на себя и осматривает ногти на предмет болячек и повреждений. — Я уговорила Лизу сходить к завхозу и убедить того, что она безумно нуждается в еще одном помощнике. — Спасибо, — он благодарно кивает. — И ей тоже передай. — Думаю, все выйдет. Этот уродец любит большие сиськи. Казуха сконфуженно поджимает губы и решает чутка изменить вектор беседы. — Кажется, вы с ней очень близки. — С кем? С Лизой? — Уточняет Тао, протирая его ногти спиртовой салфеткой. После его кивка она отмахивается. — Одно время я мнила себя интеллектуалом. Чтобы не ударить лицом в грязь читала книги из школьной библиотеки. Практически жила там. Ну и как-то само собой сблизилась с ней. Ей даже тридцати нет. Казухе хочется ляпнуть, мол, кем ты только не была, но решает держать язык за зубами. Это со Скарамуччей можно молоть, что вздумается. В случае с Ху Тао — он пока только прощупывал почву. — Она правда насколько молодая? — Правда, — Тао вскрывает пакет с одноразовыми инструментами и вынимает оттуда насадки для фрезы. — Говорили о плюсах жизни в матриархате. Даже не подозревала, что она топит за радикальный феминизм. — Матриархат — это когда детей воспитывают только женщины? — Абсолютно искренне спрашивает Казуха. Ху Тао моментально пробивает на смех. Он отбивался от стен и эхом звучал со всех сторон почти зловеще. Казуха неловко тянет уголок губ вверх — скорее нервно, чем от большой радости. — Ставлю тебе кол, — она вытирает намокшие глаза и снова прыскает. — Хотя, можно докинуть балл за это трогательное предположение. Теперь ты уверенный двоечник, поздравляю. Тао смеялась не над ним, а над его словами. Без осуждения. Просто потому, что он ляпнул глупость. Она была второй такой в его жизни. Скарамучча тоже смеялся над его наивностью, но оскорбленным Казуха себя никогда не чувствовал. Это то, что принято называть весельем. Когда весело всем, а не только тем, кто тушил от него бычки. Казуха ничего не отвечает, просто кивает и сконфуженно улыбается. В конце концов Ху Тао жалеет его и рассказывает обо всех прелестях матриархата и почему восьмое марта — это не день весны и тюльпанов, а нечто куда более весомое. Параллельно с этим она делала из его ногтей что-то приличное. Казуха не рос в хлеву и всегда ухаживал за руками: мазал их кремом, подрезал ногти раз в две недели и регулярно вычищал грязь апельсиновой палочкой. Однако в последнее время вычищать гадость из-под ногтей стало труднее. Скарамуччу как магнитом тянуло к местам-пылесборникам. Тао хвалит форму его ногтей и спрашивает про заживающий порез на пальце. То самое последствие неудачного вскрытия ампулы. Казуха до сих пор был вынужден обрабатывать рану хлоргексидином. Он рассказывает ей про бабушку и жизненную ситуацию, а взамен получает тонну понимания. Ситуация Ху Тао была чем-то похожа на его. Маму она едва помнила — та ушла под землю спустя два года после ее рождения. Отец пытался удержаться на плаву, но горе утраты оказалось сильнее. Он работал на износ, много пил и практически не спал. Подобный образ жизни свел его в могилу относительно недавно — за пару месяцев до выпуска дочери. Чуть больше года назад. — Не волнуйся, мне совсем не грустно, — Тао улыбнулась, когда выражение лица Казухи стало почти плаксивым. — Просто маму он любил больше. К тому же косвенно я причастна к тому, что его жена умерла так рано. Само собой он будет злиться. — Глупо с его стороны винить тебя в этом. — Дедушка говорил, что его сын — балбес, и чтобы я его не слушала. Но как я могла не? Он открыто ненавидел меня, — она пожимает плечами. — Может, это прозвучит цинично, но я рада, что его больше нет с нами. Казуха не осуждал ее. Не имел права. Не он жил ее жизнь, не ему приходилось терпеть ненависть со стороны родителя, справляться с одиночеством и жить с постоянным чувством потери и вины. Он мог только предполагать, каково это — существовать под одной крышей с родителем, но при этом не чувствовать ни капли любви. У Казухи изначально не было этого, поэтому он не горевал так сильно. Но, что самое главное, — что у него, что у Ху Тао был человек, который хотя бы частично заполнял пустоту. В этом они были похожи. Вскоре, чтобы отвлечься от не самой жизнеутверждающей темы, Тао начала жаловаться на инфляцию. Казуха понадеялся, что к концу процесса не сойдет с ума. От обсуждения детских травм к экономике. Нужно хорошо постараться, чтобы найти связь между этими темами. — Ты прикинь! Верхняя часть купальника стоит двадцать долларов и столько же — нижняя, — от негодования она даже гель по ногтевой пластине начала распределять усерднее. — Теперь я понимаю нудистов. — Скарамучча залазит в воду в чем-угодно, кроме плавок, — он хмыкает. — Я это к тому, что всегда можно найти альтернативу купальникам. — Твой друг буржуй просто, — Тао закатывает глаза. — Такие богатенькие детки не знают цены вещам. — Может быть, — Казуха неопределенно ведет плечом. — Зато он ценит связь с другими людьми. Та смотрит на него скептически. Сомневается, об одном человеке они говорили, или существовал еще один Скарамучча — более человечный и без перманентного выражения лица “я всех тут имел в виду”. Будто прочитав ее мысли, он утвердительно кивает. — Я тоже был не самого хорошего мнения о нем, но он правда хороший, — Казуха трет кончик носа и только потом понимает, что эти пальцы не клал в лампу. Гель там еще не застыл. Судя по выражению лица Тао, один из гробов вот-вот станет его пристанищем на ближайшую вечность. — Прости… — начинает он мямлить. — Вредитель, — она вздыхает и берется переделывать испорченные места. — В следующий раз вырву тебе брови. Казуха сглатывает и кивает. С ней шутки плохи. После двух часов — а именно столько он проводит в окружении смерти — Казуха практически забывает о прежнем напряжении и скованности в присутствии Ху Тао. Было настолько легко, насколько только может быть во время первого совместного времяпрепровождения. Ху Тао была своеобразной. В начале ее поведение казалось неординарным, чтобы думать о продолжении общения. Но чем больше они говорили, тем менее странной она казалась. Все еще странной для условного “обычной”, и слишком обычной, чтобы считать ее чудачкой. Все люди в какой-то степени были с приветом. Для кого-то агрессия — странно, а для кого-то — позитив на фоне траура. Нет какого-то общепризнанного способа выражать эмоции. У всех были свои раны и свои методы их зализывать. Ху Тао вела себя так, как умела — без фальши и попыток подстраиваться под других. Кого-то это смущало и отталкивало, но разве не в этом вся прелесть? Людям не нравятся те, кого нельзя перекроить под себя. Не всем, но, будем честны: только единицы готовы принимать чужие особенности. Какими бы странными они ни были. Эти особенности — не все нутро, но они являются его неотъемлемой частью. Просить глушить их ради других — вот что по-настоящему странно. Ху Тао смогла понять и принять это, и сейчас жила вполне счастливой жизнью. Пожалуй, Казухе стоило поучится у нее этому. Он нашел утешение в одиночестве. По крайней мере, так ему казалось до знакомства со Скарамуччей. Сейчас он готов был пойти на все, лишь не вернутся к истокам. Ему все еще было трудно понять, как именно он должен себя вести, но честно старался разобраться во всех тонкостях. В конце концов он не звонит Скарамучче — время переваливает за час. С ногтями они закончили, но Ху Тао предлагает ему задержаться, чтобы глянуть документалку о доме с призраками у нее в комнате. Казуха соглашается. Позже он немного жалеет об этом, когда идет домой по безлюдной улице и вздрагивает от каждого шороха. Но пусть так. Зато теперь у него, кажется, есть потенциальная подруга. И халявный маникюр раз в месяц. *** Вырывать из сна звонком — преступление крайней тяжести. А ведь он почти добрался до вершины башни Дженга из вафель и кислого мармелада! Казуха мычит, вкладывает в этот звук все свое недовольство, пусть его никто и не услышит. Он нащупывает телефон и принимает вызов, попав по кнопке раза с третьего. — Да? — Утра. Кинув взгляд на часы, он ноет: — Скарамучча, сейчас семь утра, — он капризно переворачивается на спину. — Если это не что-то срочное, я тебе льда за шиворот насыплю. — Открой окно, пожалуйста, — тот звучит так, будто не спал всю ночь. — Я переезжаю к тебе. — Что? — Казуха резко вскакивает. Окно было расположено рядом с кроватью, и уже отсюда он видит лицо Скарамуччи. Сонное, измотанное и опухшее. Он вздыхает и спешит пустить его внутрь. Когда горячие стопы касаются холодного пола, он морщится от дискомфорта. Каждый шаг — будто удар током. От резкого подъема тело не слушается: его немного заносит в сторону и в глазах темнеет. Снова гемоглобин упал или всему виной были четыре часа сна? Хотелось уповать на второй вариант, но забытая пластинка железа говорила об обратном. Там она и останется. До тех пор, пока гаснущие в глазах лампочки не станут частью целого списка симптомов, а в медицинскую карту не выпишут диагноз — анемия. Сонный мозг забывает переживать об этом почти сразу. Казуху отпускает, когда рука дергает окно на себя. Почему Скарамучча усердно игнорировал наличие входной двери — кто его знает. Когда тот не без помощи залезает в комнату — кидает свой рюкзак на пол и падает животом на кровать. Казуха садится рядом, широко зевает — спать хотелось страшно. — Что уже случилось? — Мама спалила нас, — жалуется он. Казуха хмурится — пытается вспомнить, чего такого криминального они успели сотворить. Скарамучча щелкает пальцами, подбирая слова. — Когда мы танцевали у тебя во дворе вальс. Щеки вспыхивают, как спички. Этот момент не нарушал закон. В их захолустье за танец с парнем в трусах не давали срок. Однако он принадлежал только им двоим. Расчета на посторонних зрителей не было. Тот танец был чем-то, что в книжках называют прелюдией, романтикой и всем тем, что касалось трепета и самых нежных чувств. А Эи будто подглядывала за ними с другого разворота. Она увидела что-то, что не должна была — это ужасно смущало. Казуха пока сам не решил, чем было вызвано тревожное чувство в груди — оно сокращало мышцы изнутри, сгоняя всю кровь к лицу, ушам и даже шее. В конце концов это был просто танец, а Скарамучча — просто хороший друг. Он поднимает одно колено и прижимается к прохладной коже лицом. Контраст температур совсем не помогал избавиться от нездоровой красноты, однако хорошо остужал голову. Он даже находит в себе силы полюбопытничать: — А ты что? — А что я нового скажу? Она знает о нас все, что только можно знать. Без понятия, что еще ей нужно. Не слезала и ночью, и утром, — Скарамучча комкает одеяло так, чтобы оно приняло подобие подушки и заворачивается по шею в плед. — Вчера я прятался от нее в летней кухне соседей, а потом их собака почти прокусила мне зад. Пришлось идти домой. — Тебе стоит нормально поговорить с матерью, а не убегать. — Она даже спать мне не дает! — он пропускает его слова мимо ушей и продолжает гнуть свое, — Я устал и сказал, что съезжаю от нее. — Ты же не серьезно? Тот молчит. Подозрительно молчит. Казуха щурится и бесшумно залезает на кровать с ногами. Расположив конечности по обе стороны от кокона, он разворачивает его к себе лицом. Скарамучча выглядел, как беспомощный майский жук, лежащий на асфальте лапками вверх. В любой другой ситуации Казуха вряд ли одержал бы победу, однако не в этот раз. Скованные одеялом конечности делали его уязвимее. Почти с упоением он проходится пальцами по ребрам, словно перышками, и наслаждается, когда из чужого рта вылетают мольбы прекратить пытку. Казуха его не слушает — проходится по всем местам, где было щекотно. Когда Скарамучча почти кричит в агонии, ему приходится отпустить несчастное животное. Это было ошибкой, потому что контрудар Казуха получает моментально — тот валит его на спину и седлает бедра. У Казухи ни мышц, ни жира, поэтому он даже не пытается скинуть с себя его тушу. — Скарамучча, иди домой, — он тратит почти все силы на то, чтобы держать серьезное лицо. Тот использовал его, как поле для твистера: правую ногу положил на одну ладошку, левой придавил таз, а руки устроил на груди — для уверенности. Не чтобы удержать Казуху на месте, нет. Чтобы свести в могилу от перегрева мозгов. — Ты вредный, — Скарамучча перехватывает его руку, когда та снова тянется к его ребрам. — А ты тяжелый, — Казуха кряхтит. Ему все же удается извернуться и добраться до чужого бока. Единственное, что могло обезвредить Скарамуччу — щекотка и отсутствие сахара в крови. Без плитки шоколада тот превращался в гаста — ныл и плевался во всех. Спустя еще минуту противостояния Казухе наконец удается зафиксировать его лицо в одном положении. Чужие губы растягивала хитрющая улыбка. Он закатывает глаза. — Вот зараза. Иди домой и поговори с матерью. Она же волнуется. — Не пойду, — тот тянет на себя плед и закутывается как может. — Мне надо припугнуть ее! Чтобы не стояла над душой в ожидании секретиков. Это всего на один день, Казуха, пожалуйста. Тот фыркает. — А ты не думаешь, что после такого у нее вопросов только больше появится? — Я поспал четыре часа. Вообще думать не могу сейчас, — Скарамучча отворачивается. Казуха ждет продолжения или хотя бы «я спать». Он уже смирился с тем, что Скарамучча ведёт себя как дома, хотя появлялся здесь не так уж часто. — Знаешь, взрослые люди так не поступают, — в ответ он получает притворный храп. — Поднял на уши с утра пораньше и перед фактом ставишь. Мог бы решить проблему и прийти на ночевку просто так. Он ничего против не имел, но не зря ведь существовало известное каждому “чувствуй себя как дома, но не забывай, что ты в гостях”. Рот открывается, чтобы напомнить: тот нагло занял большую часть не своей кровати, но голос из вороха одеял и подушек его опережает: — А сделаешь кофе? Казуха хнычет. И вот что ему делать? — Кофе, — подсказывает Скарамучча. В него прилетает футболкой. Он тоже мало спал. Настолько, что уже не замечает озвученные вслух мысли. — Мне три сахара. Казуха вздыхает, принимая свою участь, и встает с кровати. Скарамучча хихикает ему вслед, как чертенок. Босые ноги шлепают на кухню, рука чешет живот под футболкой. Он зевает во весь рот, оглядываясь. Бабушка уже уехала к подруге в соседний город. Перед отъездом она снова предложила присоединиться к ней, но Казуха заверил, что скучать не будет. С таким аттракционом, как Скарамучча, это в принципе невозможно. С самого утра устраивает ему хеппи хаус. Казуха нерасторопно выпивает стакан воды и только потом принимается за кофе. Выкидывает старую гущу в урну, ополаскивает кофейник, засыпает новый кофе и ставит его на плиту. Ждет. Сегодня первый день лета. Для школьников праздник, для студентов — мрак, потому что сессия. Им, как выпускникам, тоже экзамены на пятки наступали, но готовиться совсем не хотелось. Время еще не поджимало — можно было свесить лапки и наслаждаться. Пока кофе находился в раздумьях, Казуха решает подождать на диване. Ему все еще страшно хотелось спать, но прогонять Скарамуччу на диван — не самый гостеприимный жест. Даже если он был незваным гостем. “И чем ему только двери не угодили?” Это последнее, о чем он думает перед тем, как завалиться на подушки и прикрыть глаза. Очень опрометчиво, учитывая, что он открывает их только спустя парочку психоделических снов. Если верить настенным часам, дремал Казуха часа четыре или около того. Он проснулся на том же диване, но уже отдохнувшим. Кто-то бережно укрыл его пледом и даже подоткнул края под бока. Казуха трет глаза, потягиваясь, и вдруг замирает в испуге. Кофе! Он едва не падает на ровном месте, когда вскакивает, но его спасает подлокотник дивана. А еще — Скарамучча. Тот стоял у плиты с угрюмым лицом, что-то сосредоточенно рассматривал в телефоне, затем в сковороде, неуверенно тыкал в ее содержимое лопаткой и снова возвращался к телефону. Пытался готовить. Самое главное — остывший кофейник покоился на обеденном столе. Казуха выдыхает и уже спокойно плетется на кухню. Скарамучча стоял в наушниках, и он решает воспользоваться этим. Подкрадывается тихонечко, как мышонок, — от усердия даже кончик языка высовывается. А потом вытягивает руки и нападает: пробегается пальцами по чужим бокам, но до шеи добраться не успевает. Скарамучча вздрагивает и оборачивается с враждебно направленной лопаткой. Хмурое лицо так и говорило: он был глубоко задет этим подлым, коварным поступком. На всякий случай Казуха убегает. Он выставляет перед собой стул, когда Скарамучча снимает с головы наушники и упирает руки в бока. — Кидала, — он сдувает с лица челку. — Я ждал, ждал, не дождался. Пошел проверить, а ты дрыхнешь. Казуха уводит взгляд. Он еще не рассказывал Скарамучче о том, что вернулся сегодня домой около двух ночи и по какой причине так случилось. — С тебя не убудет, если разочек сделаешь что-нибудь без посторонней помощи, — он улыбается. — Я специально заснул, чтобы ты мог практиковаться в готовке. Честно. — Хреновые у вас курсы, синьор, я требую назад свою плату, — Скарамучча угрожающе тычет в него лопаткой. — Как оплачено, так и нахуячено, — Казуха задвигает стул обратно и бесстрашно подходит к нему. Щелкнув по курносому носу, он ловко отбирает лопатку и обходит, чтобы заглянуть в сковородку. — Это что, блины с какао? — Нет, они обычные, просто сгорели. Казуха вздыхает. Хочет не хочет, а кашеварить нормальную еду придется ему. Он принюхивается к тесту и хмурит брови. — Ты что, насыпал туда ваниль? — Так сказала женщина из видео, — Скарамучча пожимает плечами и складывает руки на груди. — Правда, она добавляла ванилин, но я нашел у вас только ванильный сахар. — Теперь понятно, — Казуха подхватывает миску. — В ванильном сахаре есть крахмал. Из-за него все пристает к сковороде. — Зачем в сахар класть крахмал. Это странно. — Его кладут, чтобы не слипался, — он пожимает плечами и выходит из кухни. — Ты что, собираешься его в унитаз вылить? Скарамучча смотрит на миску, как на кота, которого ведут на эвтаназию. — Его уже не спасти, — Казуха виновато улыбается и скрывается за дверью ванны. Уже оттуда он кричит: — Достань два яйца из холодильника! Скарамучча тоскливо вздыхает и плетется обратно. Хотел быть полезным, а вышло как всегда. Это расстраивает, но что более важно — он перевел кучу продуктов, которых в этом доме и без его помощи почти не водилось. Он достает яйца, кладет их так, чтобы не скатились на пол — даже пальцем угрожает — и принимается отскребать от сковородки жалкое подобие блинов. Казуха к тому времени возвращается и отмывает от миски остатки теста. Он не замечает печальную морщинку между чужих бровей, но тяжелый вздох мимо ушей не проходит. Он оборачивается и пару секунд смотрит на Скарамуччу, что в соседней раковине металлической губкой отдирал пригоревшее. Его губы были поджаты и сейчас казались еще тоньше, чем обычно. Казуха отставляет миску, вытирает руки о футболку и аккуратно касается его плеча. — Ты чего? Это из-за того, что у тебя не вышли блины? — он по-птичьи наклонил голову. Тот молчит пару секунд, а затем кивает. Казуха вздыхает и тянет его на себя, чтобы обнять. Он не был уверен, нужны ли эти утешительные объятия Скарамучче, но, когда тот обнимал его — становилось легче. Следуя логике, в обратную сторону это тоже должно работать. От него пахло жженым сахаром, средством от комаров и немного — потом. Казуха вдыхает поглубже. — Не переживай об этом. Ты же не сразу научился ходить, а? Руки по-прежнему были заняты губкой и сковородой, поэтому Скарамучча просто кладет голову на чужое плечо. Казуха говорил по факту, но ему все равно было грустно. Он редко чувствовал себя настолько бесполезным. Тем более из-за такой мелочи. Понимая, что словами горю не помочь, Казуха пробует по-другому: — Хочешь, я сделаю тесто, а ты пожаришь блины? — тот молчит. — Ну? Он кусается и тут же трет язык рукой. Он любил Скарамуччу, но его грязные вещи — не очень. Тот в отместку дует ему в ухо и Казухе приходится отойти. — Ладно. Только покажи, как, — Скарамучча прячет красное лицо за волосами. Казуха был чересчур внимательным — ему бы с детьми работать. — Та пизда с видео ни черта не объяснила. Сказала лить, а как лить — сам думай. Все эти кулинарные блоги бесполезны. Они совсем не рассчитывают на таких безнадежных, как я. Казуха начинает хохотать. Будь это кто-угодно другой Скарамучча обиделся бы, но на него — никогда. Он сам фыркает и расплывается в улыбке. У Казухи смех был похож на звук из старого детского синтезатора — пятая или четвертая кнопка, если память не подводит. Эта записанная мелодия всегда ассоциировалась у него с началом весны: когда снег еще лежал на улицах, местами проглядывала сочная зеленая трава, солнце приятно грело кожу и топило сосульки. Звук капель, падающих на узкие жестяные кромки, был таким же мелодичным, как чужой смех. Скарамучче становится тепло от этой мысли. Он терпеть не мог синтезатор, который достался ему на новый год вместо указанной в письме гильотины. Теперь хотелось забраться на чердак и отыскать ненавистную игрушку. Вот бы мать его не выкинула. — Принятие своих косяков — это хорошо, — внезапно начинает Казуха, — но, ради бога, больше не называй никого… Пиздой. — Он старался звучать нравоучительно. — Это грубо. — Хорошо, как насчет научных терминов? Вагина подойдет? — Боже, заткнись, — Казуха заткнул руками уши и пнул его в ногу. Он указал подбородком на сковородку. — Домывай молча и ставь на огонь, чтобы просохла. — Как скажешь, мистер «говорю слово «жопа» только на ухо и шепотом». Когда Скарамучча заканчивает драконить его шутками ниже пояса и они наконец приступают к готовке — уже настает время обеда. Но поздний завтрак — тоже завтрак. Скарамучча внимательно следил, как Казуха наливает тесто, поддевает края, как переворачивает. Он снял это на видео — чтобы однажды воспроизвести рецепт. Скорее, чтобы довести кухарку до инфаркта, — проносится в голове. Последней пока сильно везет, потому что все превращается в цирк. Казуха начинает комментировать процесс тоном диктора, затем — будто актер, что переборщил с игрой. Скарамучча в три погибели складывался от смеха, из-за чего камера запечатляет только тряску, пол и смазанные кадры с лицом Казухи. Тот тоже ухохатывался и даже отправил один блин в урну — пытался выпендриться тем, как умеет переворачивать без лопатки. Когда половник оказывается в руках Скарамуччи, становится не до смеха. Он пытается не расстраиваться, когда первые два блина выходят кривыми и рваными. Лапки не опускаются только потому, что Казуха его хвалит. Через тринадцать провальных попыток у Скарамуччи получается красивый блинчик. Он требует, чтобы Казуха его съел, а тот настаивает на обратном. В итоге решают отдать его Эи — в качестве подарка на какой-нибудь несуществующий праздник. Скарамучча совсем забывает о том, что еще утром собирался съехать из дома. Его первый удавшийся блин они прячут в одноразовый контейнер и лепят туда стик с датой и надписью «наш сын». Остальные ставят на пластиковый поднос, рядом — мисочку с джемом. С этим добром они устраиваются на кровати Казухи и уплетают за обе щеки под ужастик. После документального фильма, который показала Ху Тао, Казухе почти не было страшно. Ничего страшнее он уже никогда не увидит. Скарамучча изначально был слишком непробиваемым для подобного. Скримеры вызывали у него смех, а в напряженные моменты он пользовался возможностью и пугал других. Этот фильм оказался слишком скучным даже для веселья. Оценка четыре из десяти на пиратском сайте должна была о чем-то говорить. Как минимум о том, что фильм — туфта. Но они почему-то решили, что умнее всех. Скарамучча едва дотерпел до середины — отрубился раньше, чем кто-то из героев умер. Казуха не сразу заметил, что его горе ученик спит. Он обращает внимание, только когда сопение сбоку становится громче, а плечо — подозрительно влажным. Он почти не пользуется уязвимым положением Скарамуччи — только фотографирует на память его сплюснутое слюнявое лицо и без угрызений совести продолжает жевать. *** В следующий раз Скарамучча просыпается, когда на экране фигурируют уже другие герои, атмосфера совсем не мрачная, а насыщенные фильтры режут глаз. Больше на ситком похоже, чем на фильм ужасов. Узнать наверняка не выходит, потому что персонажи там, как рыбы в воде — рот открывают, а голоса не слышно. До него не сразу, но доходит: — Ты что, все это время смотрел без звука? — Ага. Казуха гладит его по голове в качестве приветствия, и только сейчас Скарамучча понимает, в каком он положении. Его голова давила Казухе на ребра, а нога потерялась среди двух чужих. За окном было темно, в комнате тоже. Единственным источником света служили экран его ноутбука. В полумраке ему удалось найти часы — стрелки показывали начало десятого. Скарамучча вздыхает — он проспал добрую часть дня. Нехотя оторвав голову от теплого живота, он кидает взгляд на Казуху. Аккуратный, ищущий — хочет убедиться, что на него не держат зла. Наверняка он отдавил ему все, что только можно, пока дрых без задних ног. Встать не получается — тот давит на его спину, и Скарамучча возвращается к своему нагретому слюнявому ложе. — Все нормально, — Казуха мнет его голову и продолжает неотрывно смотреть в экран одним открытым глазом. — Дай звук включу хотя бы, — он все же вырывается из его хватки и потягивается. — Сколько ты смотрел это немое кино? — Несколько серий. — Здесь серии по часу, — Скарамучча подмечает это скорее для себя. — Сперва было сложно понимать, что происходит, но ближе к концу второй серии я привык. Казуха широко зевает. Если бы Скарамучча не проснулся, он бы вскоре присоединился к нему. Впрочем, отказываться от своих планов он не намерен. Особенно сейчас, когда у него появились руки, чтобы отнести посуду в мойку. Спать с блинами в кровати — не самая удачная альтернатива плюшевому зверю. — Меняемся. Теперь сплю я, — он снова зевает и так и остается с закрытыми глазами. — Вынеси мусор из комнаты, пожалуйста. Скарамучча кивает и со скрипом слазит с кровати. Он убирает ноутбук на стол, чудом не уронив его — ноги путаются в проводах. Посуду хотел поставить туда же, однако Казуха кидает недовольное: “на кухню”. Он закатывает глаза, но слушается. Босыми ногами ступать по холодному кафелю не очень приятно, но он терпит. Не хочет тратить время на поиски тапочек. Уже в спину ему прилетает: — Предупреди Эи, если собираешься оставаться тут до утра, — голос Казухи звучит лениво. — Она наверняка волнуется. Можешь спать на диване или здесь, — он хлопает по месту рядом с собой. — Но лучше домой проваливай, — последнее он мямлит слишком тихо, чтобы разобрать. Скарамучча снова кивает так, будто у Казухи был третий глаз на лбу. Он недовольно цокает и уже вслух говорит: — Позвоню. Спи давай. Он не звонит и не возвращается к нему на кровать. На диван тоже не идет. В этот раз Скарамучча поступает, как подобает ребенку, которому не все равно на переживания родителя. Он идет домой, чтобы решить все без глупых истерик. Казуха еще утром настаивал на этом. Скарамучча не осмелился сказать ему тогда, что бегал от матери не из вредности. Причина была гораздо абсурднее — он жутко смущался обсуждать с ней тот вечер. Будто за чем-то непристойным застукали: чувство, как после того случая, когда мать застала его за дрочкой. Было стыдно. Ужасно стыдно. Но Казуха был прав — поговорить стоило, иначе надумает себе лишнего, и ситуация станет куда более неуправляемой. Эи ведь из любопытства спрашивала, а не чтобы найти очередной повод закрыть его дома. Последнее она делала вечность назад, по ощущениям. Уже это — повод вернуться. Повод начать двигать их отношения подальше от точки «несправедливо строгая мать и непокладистый сын» к просто «мать и сын». Без ярлыков, построенных на обидах. Научиться ладить как взрослые люди и как семья. Скарамучча уходит через дверь. Окно в комнате Казухи он закрывает — чтобы комары не налетели. И чтобы придурка не продуло.