по планетам до рассвета

Босые ноги горели, грудная клетка вздымалась от жадных вдохов. Под ребрами, как гвоздь в кости, пульсировала невралгия — но Казуха не прекращал бежать. — Подожди! — Догоняй! — Кричит Скарамучча. Из-за его плеча мелькает задорная улыбка. Песок еще не успел остыть, хотя солнце давно скрылось за тоннами воды. Воздух был сжатым — почти таким же горячим, как их потные тела. Они бежали вдоль берега наперегонки. На кону стоял секрет. Казухе такой презент казался глупостью — Скарамучча и без соревнований мог выудить из него все, что пожелает. Убедить его в обратном было несложно: — Разве у тебя нет на уме чего-то, чем бы ты не поделился даже под дулом пистолета? У меня вот есть, — он кидает на него нечитаемый взгляд. Казуха смотрит на его чумазое лицо и задумывается. В этом не было особой нужды. Он и так знал — ему было что скрывать. То, что его мозг считал Скарамуччу красивым, не было секретом. Если покопаться в памяти, Казуха когда-то говорил об этом вслух. А вот насколько сильно он ему нравился — лучше не озвучивать. — Есть, — сдается он. — Но тебе не стоит знать об этом. — Это еще почему? Волнение мгновенно оседает дискомфортом внизу живота. Казуха не знает, как извернуться, чтобы не вызывать подозрений, поэтому говорит прямо: — Это может разрушить нашу дружбу. В какой-то момент Скарамучча путается в своих же ногах и падает. Казуха посмеялся бы над его неуклюжестью, не будь у того в руках пива. — Растяпа, — он подбегает и принимается собирать банки в кучу. — Вот они, твои приоритеты! Наглядно, — Скарамучча переворачивается на спину и стряхивает с живота песок. Мать его убьет за очередную загаженную майку. — Тебе пиво важнее, чем я. — Ты не орешь от боли, — он пожимает плечами. — Еще и бубнишь. Значит живой. — Говнюк, — он скрывает смешок за кашлем. — Пиво тоже не орет, но ты его спасаешь. — Оно и не сможет орать, — когда все банки оказываются в почтальонке, Казуха помогает Скарамучче встать на ноги. — Выглядишь, как Фрэнк Галлагер. — Это комплимент? Он смотрит скептически: сказать как есть или слукавить? В итоге неопределенно крутит рукой и жмет плечами. — С какой стороны посмотреть. Они не должны были оказаться у моря. Изначально курс был на дом, что пребывал в бесконечном процессе стройки. В планах: вызвать духа, пугать друг друга имитированием жутких звуков и шорохов, а затем найти круглосуточный буфет и лупануть там по бургеру. Стабильности не было даже в таком кратковременном промежутке. За разговорами они не заметили, когда дорога перестала быть асфальтированной. И на что только надеялись взрослые, когда заикались о планах на жизнь? — Почему каждый раз мы оказываемся тут? — Мы дети Капитана Джека Спарроу — вот нас и тянет к воде, — заявляет Скарамучча. Казуха не смел возражать. Пиво в прибрежных барах продавали втридорога, зато без удостоверения. Оно и не мудрено, учитывая количество отдыхающих. Два задремавших рыбака, пара дайверов, что вместо погружения была увлечена проникновением, и два покорителя заброшек в лице щуплых подростков. Их город был маленьким и отнюдь не туристическим. Значительная часть молодых людей давала газу в города покрупнее, как только появлялась возможность. Судьба сторожить серые многоэтажки выпадала старикам. Те за всю жизнь йода надышались сполна, поэтому не спешили на пляж. Перспектива выращивать огурцы и сплетничать через забор казалась им более привлекательной. Раньше Казуха тоже мечтал смотаться подальше, хотя надежд не было. Сейчас упустить юность казалось катастрофой. Он и дня не проживет в тоске по Скарамучче и дням, проведенным вместе. Успокоительной таблеткой служил тот факт, что все это — позже. Через три месяца каникул, девяносто два дня знойной жары и тринадцать недель приключений на задницу. Сейчас они стягивают футболки через голову и стелют их на песок. На пожеванные конверсы и шлепки садовника летит почтальонка Казухи. Проворные ручонки Скарамуччи преследуют ее, чтобы выудить две прохладные жестянки — одну он отдает Казухе. Раздается характерный пшик, вдогонку ему еще один. Потревоженное пиво густой пеной бежит по стенкам банки, рукам и стекает на ноги. Скарамучча облизывает все, куда попала хоть капля. — Мне кажется, до двадцати наша печень не дотянет, — Казуха сербает пенку и морщит нос. Горько. — А теперь представь, сколько алкоголиков ты сейчас оскорбил, — Скарамучча кряхтит — пытается достать языком до локтя. — Богу нечестивые в раю не нужны, поэтому они спокойно доживают до семидесяти. — И давно ты верующий? — Казуха рвет в зевке рот. — С предыдущего предложения. Сейчас уже снова нет. Самостоятельно добраться до капли пива на локте не выходит, но отступать было поздно. Скарамучча уже вступил в битву за последнюю функционирующую клетку мозга. Проигрывать не хотелось из упрямства. Повезло, что здравый смысл он потерял раньше. Ему было необходимо избавиться от капли на локте языком. Чьим — уже не важно. Он решает заманить на поле боя Казуху. — Лизни. Чужая бровь взлетает до небес. В такие рекордные сроки не упивался даже он в свой первый стакан отвертки, выпитый по ошибке на чьих-то похоронах. — Ну все, подышал хмельным и хватит, — Казуха пытается выхватить из чужих рук банку. — Да трезвый я, — Скарамучча закатывает глаза. Приходится добровольно отдать победу локтю — он вытирает каплю о шорты. — Где твой боевой дух, Казуха? Никакой сплоченности. — Я пацифист. — Хиппи, что ли? — Нет, до этих ребят мне далеко, — Казуха лезет через Скарамуччу к сумке, чтобы достать телефон. Краем глаза он замечает, как чужой живот напрягается. — Не обязательно быть хиппи, чтобы осуждать насилие и войны. — Как это связано с локтем и пивом? — Скарамучча сглатывает. Кожа горела в тех местах, где они случайно касались друг друга. — Это же глупости. — Убийство людей за земли — тоже глупости, но мир в огне испокон веков. — Казуха наконец отстраняется. Перед тем, как сесть обратно, он останавливается и щелкает того по носу. — Не воюй, пожалуйста, со своим локтем. Скарамучча отворачивается. Внезапно, выброшенные на берег медузы начали интересовать его немного больше. Вовсе не потому, что лицо стало под стать закату: таким же горячим и красным. Завтра будет ветрено. — И это ты меня в пьянстве упрекал? Казуха хохочет. Он смеется так сильно, что расплескивает содержимое банки на ноги. Ни он, ни Скарамучча пьяными не были — глоток пива погоды не делал. Ватной голову делало нечто, что принято называть счастьем. Кратковременный всплеск эмоций, что появлялся рядом с нужными людьми. Почему рядом со Скарамуччей эффект работал раз в десять сильнее — Казуха понятия не имел. Он просто пытался найти оправдание глупости, которую собирался ляпнуть. — Мучч, — тот оборачивается почти сразу, и он показывает на свои ноги. — Я пиво пролил. — Поздравляю, — Скарамучча смотрит на него с сомнением. Может, в чужой банке затесался грамм волшебной пыли, а может, Казуха просто дурак. — И что теперь? — Лизни. — Ты прикол с меня тянешь? — На слабо беру, — он улыбается и снова сербает. — Придурок. И делает: только не облизывает, а кусает. Больно кусает — синяк будет напоминать о себе неделями. А Казуха даже злиться не может — у него уже давно крыша подтекала. Такому трофею только улыбаться и хвастаться другим. Как шрамом после неудачного прокола брови или девушкой. На ближайший месяц эта гематома — его личная капсула времени в душный вечер, пропитанный запахом светлого нефильтрованного, пота и морской воды. За проделку Скарамучча получает по шее. В качестве наглядного примера: за прокушенный эпидермис можно нехило огрести. Вот тебе и пацифист. Элтона Джона Казуха так и не включает. Они маринуются на солнце, наполняя пустой желудок слабоалкоголкой и едва касаются друг друга плечами. В воздухе висит мысль: обещанный секрет от проигравшего. Никто не спешит об этом напоминать. Секреты на то и секреты. О них или никто не знает, или они перестают считаться секретами. К тому же неясно, кто из них оплошал. — Эй, — Скарамучча подает голос. Казуха лениво мычит в ответ. — Почему ты считаешь, что твой секрет испортит нашу дружбу? — Если я скажу, ты сразу все поймешь. — Мне именно это и нужно. Я думал, между нами полное доверие. — Так и есть. Скарамучча вздыхает. Его распирало от любопытства. Если Казуха не хочет говорить первым, ему стоит подать пример. По крайней мере, хуже, чем это, он вряд ли от него услышит. — Я хотел тебя поцеловать. Внезапно. Казуха резко поднимается на локтях и смотрит глазами по пять копеек. Скарамучча продолжал источать спокойствие. Ему было волнительно, но внешне он никак этого не показывал. — Когда? — Много когда. — И ты молчал? — Я еще в первую нашу прогулку упомянул, что хотел бы узнать, каково целовать человека с брекетами. — То есть, только поэтому? — Его немного отпускает. Если это желание — очередной капризный выкидон, переживать не о чем. — Только из-за брекетов? Скарамучча смотрит на него пару секунд: говорить или нет? Насколько страшными могут быть последствия? Казуха смотрел почти с мольбой. Он был слишком смущен и напуган. Еще никто и никогда не проявлял к нему интерес в таком ключе. Скарамучча рушит все его надежды: — Не только. — Получается, я тебе нравлюсь? — Ты всем нравишься, балбес, — Скарамучча закатывает глаза. — Даже моей маме. — Я серьезно, — кажется, еще немного, и он лопнет от напряжения. Заплачет или сбежит. — Я тоже, — тот садится рядом. Пинает его в бок и кривовато тянет уголок губ. — Казуха, мы друзья. Поцелуи — далеко не самое странное и страшное, что делают люди в дружбе. Это просто научный интерес. По приколу. Казуха кивает. Иногда пренебрежительное отношение к жизни было очень полезно. Это он привык давать всему большое значение. Стоило просто расслабиться. В конце концов, все это не будет иметь никакого смысла. — Теперь ты, — Скарамучча встает на четвереньки, чтобы дотянуться до сумки. — Что я? Казуха скользит взглядом по его спине. Она вся была в песке и местами красная. Мышцы и кости плавно перекатывались под тонкой кожей. Он ловит себя на мысли, что хотел бы наблюдать за этим дольше. Хорошо, что его планам не суждено сбыться. Скарамучча возвращается на место быстрее, чем его пьяный бестолковый мозг решается на глупость. — Секрет, — подсказал тот и потянул за колечко. Казуха ноет, прячет лицо в руках и взволнованно дергает ногами. Весь этот день проверял его на прочность. Скарамучча остается равнодушным к его драме. Он зевает так, что в челюсти щелкает. — Можно я расскажу другой секрет? Не тот, который ты хочешь услышать. — Нельзя. — Ну пожалуйста, — он поднимает на него умоляющий взгляд. Лицо красное, как у вареного рака. — Я скажу тебе позже. Мне нужно время, чтобы понять до конца, что это вообще значит. — Как у тебя все сложно, — он машет на него рукой. Как будто Казуха — величайшее разочарование. Он им и был, потому что не утолил его любопытство. — Хрен с тобой. Говори, что хочешь. — Спасибо, — Казуха трясет его колено слишком усердно. — Короче, я недавно познакомился кое с кем. Она сделала мне тыквы, — он показывает ногти, — и помогла устроиться в библиотеку на подработку. Хочу когда-нибудь показать вас друг другу. — Вот те на, — теперь очередь Скарамуччи смотреть на него, как на восьмое чудо света. — Приплыли. *** В один из дней Скарамучча говорит, что у него остались вопросы к Аяксу. Он собирался развести его на старые конспекты и бланки с уравнениями по физике и профильной математике. Так они снова оказываются в общежитии. В этот раз Казухе не пришлось вставать под ор петухов. Более того, Скарамучча не взламывал замки. Он послушно ждал его у черного входа школы. Сегодня был первый рабочий день. Казуха даже устать не успел за эти шесть часов. Максимально скучная работа: обернуть книги, подклеить (ситуативно), расставить их на полке в алфавитном порядке, пережить визит диких детсадовцев, а потом все по новой. Если бы не словесный понос Ху Тао и бесконечный запас чая Лизы, он заснул бы прямо на куче из обложек и скотча. Смена начиналась в обед и заканчивалась около восьми вечера. Скарамучча возмущался всю дорогу до общежития, мол, как можно было бросить его умирать от скуки? — Можешь найти подработку, если тебе нечего делать. — Я создан для безделья. Буду в комп рубиться, пока ты занят. Опять, — он кривится. — Может, закенчусь с Хейзо. Когда этот баран молчит, с ним очень приятно иметь дело. Они должны были заскочить на пару минут, но все снова пошло не по плану. Аккурат перед тем, как рука Казухи опустилась на дверную ручку, в комнату влетел Хейзо. Он выглядел почти жутко: маниакальная улыбка, дергающийся нерв на щеке, упаковка хайнекена под мышкой. — Чайлд, меня не выселят! Я смог достать бабло. — Рад за тебя, но не от всего сердца, — Чайлд вздыхает. Он наклоняется к ним и шепчет: — я надеялся, что он освободит койку и ко мне подселят кого-нибудь адекватного. — Я все слышу, — Хейзо, тем не менее, оскорбленным не выглядит. — Пидор рыжий. Щас будем отмечать. Для деток тоже доставай кружки. — Мы уходить собирались, — Скарамучча облокачивается щекой на плечо Казухи. Хотелось бы укусить. — Мой дражайший друг теперь не безработный, ему на боковую пора. — Слышал? Даже школьники себе работу находят, а у тебя отговорки вечные, — дверца тумбочки открывается со скрипом, заглушая смешок рыжего. — Я тоже был маленьким и амбициозным, — Хейзо скидывает груз на стол. — А потом поступил на психолога-криминалиста и желания жить стало чуточку меньше. — О, ну тогда вопросов нет, — Чайлд ставит на стол четыре чашки. В налете от заварки и с маленькими точками — тараканье дерьмо. Казуха брезгливо морщит нос. Скарамучча замечает это краем глаза и тихонько фыркает. — Слышали, малыши? Достаточно поступить и можно дальше рубиться в комп. Главное обладать навыками профессионального лжеца: пиздеть всем вокруг, как тебя утомляет учеба. Глаза Хейзо закатываются до такой степени, что видно только белки. — Тролль. Нужно больше чашек, я собираюсь позвать Итто и всю его свору. — Если ты думаешь, что я под кроватью прячу чайный сервиз, вынужден тебя огорчить. Пусть со своими идут. — Без базара, — Хейзо хлопает себя по штанам, проверяя на наличие мобилки. Когда не находит, начинает крутить головой по сторонам и случайно натыкается на лицо Казухи. — Боже, чего тебя так скукурузило? — У него мизогиния, — ляпает чертенок с его плеча. — Мизофобия, — поправляет Казуха. Он старается звучать вежливо, когда произносит: — Я лучше с горла выпью. Скарамучча не выдерживает — смеется в голос. *** — А я думал, мы уйдем. — Так мы и ушли. На пожарной лестнице никого, кроме них, не осталось. В комнате Хейзо и Тартальи в какой-то момент стало слишком жарко и громко. Один только Итто чего стоил: открыл с ноги дверь, уничтожил своей задницей чьи-то бутерброды. Стоило ему пригубить — начал битбоксить под нежнейшую Little Lies.Последнее Казуха считал богохульством. Ни он, ни Скарамучча шумных мест не любили. Как только появилась возможность, они под шумок смылись из комнаты, прихватив начатую бутылку пива. — Как дела с мамой? — Пойдет. Она отказывается верить в то, что мы не мутим, — он кидает взгляд на Казуху, потом снова на многоэтажку напротив. — Я уже и сам не уверен, если честно. — Чего? — Не знаю, — Скарамучча кусает нижнюю губу — проверяет, насколько пьяный. Судя по туману в голове, онемел у него не только рот, но и все тело. — Мне страшно от мысли, что нам придется жить не в трех кварталах друг от друга, а в разных городах. Вынашивать этот страх в голове было тяжело. Произнести вслух гложущее оказалось легче, чем он думал. Правда глаза на мокром месте стояли, но это мелочи. Сморгнуть влагу было несложно. Продолжить говорить — затруднительно. — Я хочу попробовать отговорить мать от университета. Поступлю в местный техникум на какого-нибудь физика-ядерщика и зашибись. Я сегодня копался на сайте колледжа, там есть нужное мне направление. Шок на лице Казухи отображался слишком хорошо для такого слабого освещения. — Ты не можешь поставить крест на своем будущем только потому, что я по рукам и ногам связан. Тебе нечего терять в этом городе. — Это там мне терять нечего, — Скарамучча поднимает на него взгляд. — А здесь ты. Я понимаю, как глупо это выглядит: мы знакомы два месяца с хвостом. Никто не стал бы держаться за такую кратковременную дружбу. Особенно, когда на кону стоит безбедная старость, но — он сглатывает, — это ты. Когда речь идет о тебе, я не хочу быть рассудительным, понимаешь? Я хочу валять дурака рядом с тобой столько, сколько это вообще возможно. — Что, если ты пожалеешь? — А если нет? — С губ срывается тяжелый вздох. Скарамучча понимал, почему Казуха не одобрял его идеи. Ему не было все равно, и это ранило даже больше, чем мысли о разлуке. Где еще он найдет такого неравнодушного? Где он встретит человека, который не позволяет себе быть эгоистом даже в такой ситуации? — Я не хочу лежать на плитке из итальянского мрамора, плакать и думать о том, что ради этого говна профукал нашу дружбу. Казуха фыркает. Скарамучча вообще не видел других вариантов развития событий. Если он уже решил — вряд ли послушает кого-нибудь. Это было так детски. Хорошо, что они были детьми. Вести себя под стать своему возрасту — само собой разумеющееся. Даже если это означало совершать опрометчивые поступки. — Ладно, — он поднимает руку, чтобы убрать соринку с его футболки. — Но, если будешь лежать на потертом выцветшем линолеуме, плакать и думать о том, что уехать все же стоило, не говори, что это из-за меня, ладно? — Заранее снимаешь с себя ответственность? — Ага. Я все еще считаю твое решение идиотским, если тебе интересно. — Знаю, — говорит он глухо и ставит бутылку себе под ноги. Мнется на месте: после таких откровений хотелось восполнить запас окситоцина в организме, но потянуться за объятиями он не решался. — Не вини себя, пожалуйста. Это полностью мое решение. Не хочу, чтобы из-за него ты чувствовал себя ответственным. — И не собирался. Они оба знали, что это ложь. Разговор стихает, время близится к полночи, а головы не соображают ни на йоту. Из глубины здания продолжали доноситься обрывки голосов и музыка. Жаль тех, кому завтра предстоит ранний подъем. Дом напротив понемногу погружался в мрак: тут и там в окнах гас свет. Бодрствовать оставались единицы. Они сидели на балконах сплошными черными силуэтами, курили и разговаривали. Об их присутствии говорили только изредка вспыхивающая зажигалка и тусклые огоньки сигарет. Те перемещались в воздухе, словно светлячки. Кончик носа дернулся — захотелось почувствовать этот запах рядом. От него тошнит и зудит в горле, но иногда и гуталин пахнет вкусно. С табаком была та же штука. Казуха ни за что не закурит сам. Он предпочел бы остаться пассивным курильщиком до конца жизни. Как хорошо, что в его голову никто не мог залезть. Особенно Скарамучча. Почему-то Казуха был уверен: если он обронит свое желание вслух, тот станет его личной табачной. Отличный пример того, насколько Скарамучча маленький преданный придурок. — Хочу сказать очень глупую вещь, — предупреждает он. — Ты всегда говоришь глупости, — подначивает тот. Казуха пинает его локтем в бок и закатывает глаза. — Может, я заставлю тебя разочароваться во мне, — язык заплетается, однако он прикладывает все усилия, чтобы закончить мысль: — чтобы ты уехал устраивать себе жизнь. — Что-то из ряда фантастики, — Скарамучча усмехается, когда он сдувается, выпячивая губы уткой. — Но ты попробуй. Рука тянется к бутылке — пусть это будет не на трезвую голову. Все равно, что картинка перед ним была четкой, и он прекрасно понимал, что собирается сделать. Еще лучше Казуха осознавал, какие у этого могут быть последствия. Слушать здравую часть сознания совсем не хотелось. Жаль. Он сжимает руки в кулаки. Робости в нем по-прежнему было много. Смелости — одна десятая, если сравнивать. Но когда еще, если не сейчас? Колени подкашивались, сердце сходило с ума. Неясно, от чего больше — предвкушения или нервов. Когда он наклоняется ближе к чужому лицу, в голове пробегает позорная мысль: это самый смелый поступок за всю его жизнь. И самый трусливый. Сложно назвать этот смазанный чмок поцелуем. Он толком ничего не понял. Единственное — убедился в том, что у Скарамуччи губы такие же колючие, какими они кажутся из-за ран и корочек. Каждый сантиметр его тела был напряжен, под кожей все пульсировало от стыда и смущения. Он был удивлен не меньше Скарамуччи. Тот замер с широко распахнутыми глазами. — Ты вроде говорил, что хочешь сказать, а не сделать. Казуха поджимает губы. Теперь единственное, чего ему хотелось — сесть на корточки и заплакать. — Подумал: если бы не сделал этого сейчас, то потом уже никогда не смог бы. Скарамучча моргает. Потом тихо прыскает и сам лезет к нему: хватает за спортивную зипку и тянет ближе. Он целует неуклюже и как попало, потому что не умеет от слова совсем. Железки под губами были холодными, цеплялись и царапали. Чего-то такого он и ожидал. Казуха едва успевал понимать, что происходит. Всего было слишком много для его тормознутого сознания. Скарамучча целовал резко, почти грубо, потому что пьяный и потому что нервничал. Воздуха мало, мысли путаются, руки мертвой хваткой сжимают кожу сквозь хлопковую ткань футболки. Но Казуха не отталкивает, даже когда металл больно царапает щеку изнутри. Это было так глупо: полагать, что его можно напугать поцелуем. Он же буквально на днях признался ему, что не прочь пойти на авантюру вроде той, что разворачивалась. Спугнуть Скарамуччу могла только яма два метра вглубь и квитанция с подтверждением оплаты от авиакомпании. — Ты пьяный идиот, — он хохочет и сжимает его предплечья крепче. Его лицо было почти таким же розовым. — Но спасибо. Теперь гештальт закрыт. Казуха опустил глаза и почувствовал, что улыбается — слишком натянуто, слишком растерянно. Скарамучча по-птичьи наклонил голову. — Что, если это было не по приколу? Он не мог видеть, но был почти уверен, что чужая бровь поползла вверх. Ему не было страшно, потому что чужие руки продолжали комкать ткань его кофты. Прошло секунды две, может, три, но в моменте казалось, что по меньшей мере час. — Господи, скажи уже хоть что-нибудь. Казуха жмурится, когда Скарамучча отпускает его. Но не для того, чтобы уйти — он кладет ладони на его щеки и сдавливает. Ответ теряется где-то между рваными вдохами, стуком эмали и тихим смехом. Стоило относиться ко всему проще. Казуха снова забыл. Но не велика беда. Скарамучча всегда будет рядом, чтобы напомнить.