Так угодно сердцу

Просыпаться совершенно не хотелось, но извозчик ещё вчера предупредил — задерживаться не стоит. По верным приметам грядёт пурга, и если не выехать сразу после ночлега, то можно не успеть добраться до следующей точки. Это означало или застрять здесь надолго, или насмерть замёрзнуть в снегах.     Устрашающая перспектива вынудила юношу через силу расстаться с постелью, умыться холодной водой, от которой кожа на руках немела и краснела, и опять натянуть на себя всё, что только было, лишь бы сохранить хоть толику тепла. Хозяйка почтовой станции накормила путника, чем сумела, и снова пришло время пуститься в дорогу со свежими лошадьми.  Из-за постоянной тряски Чимин не сразу почувствовал неладное. Голова начинала медленно гудеть, да, но он списал на недосып и нервы. Руки и ноги тоже затекали с самого начала, разве удивительно, что вдобавок начало тянуть спину? Запоздалое осознание пришло только с ощутимо подскочившей температурой, когда пришлось скинуть пару тёплых слоёв.     Экипаж был среди белых степей и редких лесков, а у юноши начиналась течка.     Как же так? Омега точно всё рассчитал. Этого не должно было произойти. Разве он не отмучался буквально недавно? Через полчаса сомнений не осталось, эти ужасные ощущения вообще сложно спутать с чем-то другим.   В лёгких резко наступила нехватка кислорода. Стало панически страшно. Конечно, оба его сопровождающих - беты, и даже не почувствуют ничего. Но течку и дома проводить невыносимо, а делать это в опасном пути?  Пытка. Пытка. Пытка. Невозможная пытка. Живот медленно скручивало спазмами, тело полыхало жаром. Хотелось стянуть все до нижних одежд. Чимин, конечно, мечтал последние сутки избавиться от промозглого чувства холода, но не таким же методом! Сначала боль накатывала волнами, пока не стала постоянной, тупой, повсеместной. Чимин извивался в ставшем слишком тесным экипаже и так и этак, стараясь найти положение, в котором будет не так дискомфортно, не так мучительно. Однако то было делом решительно невозможным при постоянной тряске. Да и полный покой не сделал бы лучше. Как он вообще переносил течку до Юнги?     Правы мудрые: блажен тот, кто не ведал супружеского удовольствия. Познав, какой может быть ласка, Пак изнемогал, до болезненного плотно стискивая бёдра. Ему нужен был Юнги, сильные руки и нежный взгляд его. В постели с супругом омега всегда ощущал себя любимым и желанным. Мин никогда не признавался на словах, но, казалось, делал это каждым жестом, каждым чувственным движением в моменты близости. Зацеловывал до припухших губ и любил до дрожи в коленях.      Воспоминания о недоступном лишь усилили жажду, разогнали пульсацию. Порывистый вдох. Тихий, задушенный всхлип потонул в обивке сидения. Почему, ну почему его альфа сейчас не здесь?     Утопая в цикличных мыслях о былом блаженстве и нынешнем мучении, юноша даже не заметил, как впал в бессознательное состояние, продолжая звать Мина по имени, мучая бедную мягкую подушечку и беспорядочно путаясь в пледе. Выныривая промежутками из течного бреда, он урывками помнил, как прекратилась тряска, снова пахнула прохлада, глаза ослепил резкий свет и две пары рук с усилием вытащили его на мороз. Потом улица сменилась каким-то помещением, где тепло, и вкусно пахло душистой древесиной. Появились ещё одни руки. Но никто из прикасающихся не был Юнги, не пах Юнги, и Чимин продолжал звать своего альфу и метаться до тех пор, пока что-то горькое и горячее насильно не влили в рот. После расплывчатые образы начали гаснуть, и омега провалился в сон.  Юноша несколько раз приходил в сознание на достаточно длинный срок, чтобы понять: он лежит в мягкой постели, и его периодически отпаивают травами, которые помогают облегчить симптомы течки. Иногда в моменты просветления видел лица своих сопровождающих, потом два ещё незнакомых лица, но неизменно улыбчивых и сопереживающих. От них не веяло опасностью, и этого осознания хватало, чтобы спокойно погрузиться обратно в небытие.  Когда разум вернулся к нему совершенно, за окном вилась такая пурга, что неба не видать за плотной белой пеленой. Тихий гул ветров было слышно даже через плотно затворённое окно. Пара веточек близстоящего дерева то и дело появлялись в поле зрения под особо сильными порывами, будто пытаясь зацепится за край оконной рамы.  — Проснулись, господин? — Чимин вздрогнул, взгляд метнулся к голосу, и омега разглядел на пороге парня, не многим старше себя самого. Незнакомец, похоже, был чрезвычайно рад пробуждению юноши: тут же с воодушевлением подошёл ближе, опуская на тумбу у кровати поднос с едой. — Вот и славно. А я всё голову ломал, как же Вас кормить. — В глазах плясали искорки веселья, но быстро сменились на легкую озабоченность, стоило присевшему разглядеть на лице Пака изнеможенное удивление. — Сможете сами? Уверен, голодно ужасно, бедняжка. Моя сестра даже смолоду так подолгу не мучилась, а она как начинала выть, вся деревня сочувствовала. Но проходило дня за два… — А я… сколько? — подал голос Чимин, и почувствовал неприятную резь в горле. Получилось сипло, неровно.  — Почти четыре уже. Супчику? — отозвался парень, подавая тарелку.  — Как, четыре? — воскликнул, или скорее попытался воскликнуть Чимин. С ним такого не бывало ранее. Обычно всё как у всех, а у мужа под боком и того короче и приятнее. Что ж такое…  — Не знаю, господин. Давайте ротик а-а-ам. — Омега послушно открыл рот навстречу ложке. — Хоши думает,  Вы просто простудились впридачу, вот и развезло. Ещё ложечку? Вот так, хорошо. А мне кажется - то чистая омежья тоска. Скучаете сильно за своим возлюбленным, и природа Ваша вместе с Вами.  Чимин вдруг смутился и нахмурился. Много ли бета — а юноша был уверен, что перед ним бета — мог знать об омежьих делах?  — Чушь… должно быть, и правда простыл. — буркнул  он в ответ, чем вызвал у кормильца легкий смешок. — Вы только Юнги так не скажите, расстроится ещё. Альфы - народ ужасно ранимый.  На подобную реплику Чимин чуть новой ложкой супа не подавился.  — Как? Вы знаете Юнги? — воскликнул он, подавшись ближе к парню и смотря на того во все глаза.  — Как не знать, господин? — засмеялся лукаво тот, забавно округляя глаза — Вы здесь стонали его имя четыре дня к ряду.  Лицо моментально зарумянилось от смущения, и юноша не придумал лучше, чем спрятать свой стыд под одеялом, от чего собеседника ещё пуще пробило на смех.  — Ну будет Вам, будет. — юноша почувствовал, как его ласково погладили по накрытой голове. — Все мы люди. В любви нет ничего постыдного, верно? Я вовсе не хотел над Вами потешаться.  Каждое слово звучало так добро и искренне, что Чимин вдруг почувствовал ком в горле. Этот человек столь ласков и внимателен к первому встречному, что подкупало. А ведь омега даже имени беты не спросил.  — Как Вас зовут? — выглянул он из под своего ребячливого укрытия, шмыгая носом. Парень улыбнулся совершенно особенной, добродушной улыбкой и временно отставил тарелку.  — Чон Хосок, господин. Хозяин этого постоялого дворика. Будем знакомы. — протянул он руку, и та была с готовностью пожата.  — Пак Чимин. — Знаю. Ваши сопровождающие упоминали имя, но большего я от них добиться не смог. Так куда же Вы держите путь, Чимин? Мне ужасно любопытно.  Из благодарности за помощь и кров, Чимин утолил любопытство Чона, рассказав всё без утайки. Известное дело — незнакомым людям куда проще излить душу, особенно если те оказываются благодарными слушателями, коим был Хосок. Лицо беты служило зеркалом мыслей, и Чимин без проблем угадывал реакцию на те или иные части своего рассказа. Едва история была изложена, как парень вдруг сдвинул брови и глубоко задумался, затем изрёк:  — Нет, так ничего не выйдет. — покачал головой парень. — Вы направляетесь в охраняемый острог к заключенному. Всю вашу поклажу конфискуют тут же на воротах. — Вы думаете? — нахмурился Чимин, уже самостоятельно орудуя ложкой. Парень подсунул ему миску в руки ещё в середине рассказа, сетуя, что остынет. Аппетит проснулся во время еды и был просто зверский. — Но… как же быть?  — … А вот как. — через пару мгновений отозвался Хосок, пораскинув мозгами — С пару месяцев назад здесь останавливался омега, который тоже направлялся в тот острог вслед за мужем. Экипаж перетерпел серьёзную поломку, и Сокджин был вынужден задержаться у нас на некоторый срок. Мы свели хорошее знакомство. Теперь он через меня ведёт свою корреспонденцию. Сами понимаете, письма проверяют…— поведал он, — я напишу ему нашим условленным шифром, попрошу помощи. Сокджин встретит Вас как родного и наверняка устроит так, чтобы вещи остались в целости, он сумеет. Ведь если ехать туда не к пленному, то многих формальностей можно избежать. Только не проболтайтесь раньше времени, что к мужу. Расскажите всё Сокджину, и он научит, как поступить.  — А если скажу, что приехал только ради развода? У меня и подвенечные с собой… — растерянно проговорил Чимин. У него от таких сложных манёвров голова кругом шла. Или же это всё ещё последствия течки.  — Да кто поверит? Наболтать что угодно можно. — небрежно отозвался Хосок.  — Почему Вы настолько добры, что готовы помочь? — всё же решился с подозрением спросить Чимин. Принимать бескорыстную помощь от посторонних он не привык, потому как во всеобщую бескорыстность верил мало.  — Хороших людей в беде нужно выручать. А ваш муж, судя по вашим же словам, хороший человек, несмотря на жестокий приговор. — неожиданно серьезно ответил Чон. — Он пострадал, потому что придерживался своей позиции и помогал другим людям в беде.  Юноша вдруг вспомнил того раненого, который провёл в их доме три дня. Чтобы сохранить беженца в тайне, они отпустили слуг под предлогом внезапной течки и все время Пак из чувства сострадания с Юнги на пару выхаживал беднягу. И действительно, Мин тогда ответил что-то похожее на вопрос, почему преступает закон и оказывает запретную помощь.  — Был бы выбор, Минни, они бы ни за что не выбрали жизнь в бегах. — тихо вещал Юнги, собирая в вещмешок еду, бинты, мазь и теплую накидку. Ночью раненный должен был покинуть их дом. — В страхе перед каждой тенью, чувстве ненужности и презрения нет ничего притягательного. Но жизнь часто не оставляет выбора. Я просто считаю, что каждый человек в этом мире должен иметь шанс на лучшую жизнь. Пак находил слова мужа правильными. Их вынужденный гость ни слова не говорил на местном, но неизменно благодарно улыбался, когда Чимин заходил проверить его или накормить, часто повторяя одно и то же слово. Юноша подозревал, что это было «спасибо» на языке мужчины. Позже получил подтверждение этому и у Юнги, который, как оказалось, немного разумел на басурманском. Разве грешно было помочь? Что хуже, нарушать закон или не нарушать? Честно говоря, на этот вопрос Чимин до сих пор не мог уверенно ответить, даже встретившись лицом к лицу со всеми последствиями. Закон о гонении на беженцев казался до абсурдного строгим. Запрещено было не только оказывать всяческое покровительство, но даже просто вести с ними дела. Любые связи с несчастными приравнивались к государственной измене. Кажется, в обществе сперва никто даже не воспринял указ всерьез, пока не начались первые показательные казни. Больше всего поражало, что даже после нагнанного страха остались такие упрямцы, как Мин.  «Слабоумие и отвага ещё никого до добра не доводили», — любил повторять папа Чимина. И как после пережитого можно было громогласно обвинить старшего омегу в неправоте?    На том с Хосоком и условились. Давая письму фору, Чимин задержался на постоялом дворе, отдыхал и набирался сил перед последним рывком. Он также познакомился с ранее упомянутым Хоши — еще одним бетой этого постоялого дворика. Сначала новый знакомый показался довольно молчаливым, но затем Пак выяснил, что немногословность объясняется сильным акцентом при разговоре, который выдавал нездешнее происхождение. Так Чимин улицезрел пример человека, которому удалось найти свое место вдали от родного дома, вопреки закону и обстоятельствам. Хоши казался совершенно счастливым и довольным своим положением. В основном он царствовал на кухне, был не менее гостеприимен, чем Хосок, но с некоторой опаской относился к новым постояльцам, и прятался за отмалчиванием.    Эти двое много спорили на ежедневной основе, однако перепалки никогда не заканчивались ссорами. Куда деваться? За исключением пары нанятых работников из деревни, весь дворик содержали они вдвоем. При таком раскладе тяжело решать вопросы только с улыбкой. Было забавно наблюдать, как они перекрикиваются через окно, пока один лопатой расчищает сугробы, а второй сетует на расшатавшийся стул, порой переходя на неизвестный Чимину язык.  Кажется, к скудному словарному запасу можно было прибавить пару ругательных слов.    В полушутливых распрях было что-то… семейное, что ли. У омеги было совершенно иначе, но он замечал подобное у других. У Чонов, например.  Полный дом народу и вечное оживление, впрочем, не лишенное теплой атмосферы. Возвращаясь от гостей в свой достаточно тихий дом, ещё совсем юный Чимин мечтал о чём-то подобном, и возлагал свои надежды на замужество.  А теперь… он и сам не знал, что его ждёт. Никто не готовил его к подобным превратностям судьбы. Оставалось только мягко улыбаться, тихо наблюдая и завидуя другим в подобном незримом счастье.  Едва погода стала снова располагать, омега простился с новыми знакомцами, щедро заплатив хозяевам за побывку. Хоши завернул в дорогу целую корзинку паровых булочек. Чимин припомнил то самое единственное слово, что знал на незнакомом языке, и поблагодарил, на что парень засмеялся и сказал что-то в ответ, за что тут же получил локтем от Хосока.  — Он пожелал хорошей дороги. — улыбнулся Чон на вопросительно-растерянный взгляд юноши.  — И чтобы альфа отработал все твои мучения. Берешься переводить - всё переводи! — добавил сам Хоши, толкнув своего партнёра по бизнесу в плечо, и засмеялся над смущением омеги.  Отъезжал от двора Чимин в приподнятом настроении. Даже в боевом. Если быть откровенным, рассказывая про свои намерения Хосоку в тот вечер, он ожидал снова услышать о своей безрассудности, но неожиданно встретил только солидарность и готовность помочь. Очень воодушевляет, когда хоть кто-то верит в твои силы. Особенно, если сам в них особо не веришь.  Но чем ближе была граница Норда и меньше расстояния оставалось до острога, тем сильнее разыгрывалось волнение в душе. Что будет? Что скажет Юнги, когда увидит его? Действительно ли удастся сохранить вещи, которые через снега и поля привёз Чимин? Не ошибся ли омега в принятом решении?    Под вечер снова доконал холод. Граница Норда была будто бы осязаемой: только сопровождающие уведомили, что вот он, край вечных снегов, как через несколько часов температура начала стремительно падать. Если прежде салон экипажа хоть немного сохранял тепло, то теперь превратился в настоящий ледник. Казалось, внутри куда холоднее, чем снаружи. Кончики пальцев коченели, от дрожи уже ничего не спасало. Челюсть ныла от стука зубами. Даже подвигаться как следует для согревания не выходило. И близко не похоже на легкий, мягкий, щиплющий морозец, который окрашивал щеки в румянец после прогулки и пах свежестью. Испытываемое сейчас — это постоянное, тупое чувство нестерпимой дрожи во всем теле, пронизывающее до костей и синеющих губ. Изо рта при каждом выдохе вырывался пар, а окошко медленно, но верно затягивалось инеем. Колупая от скуки образовавшиеся льдинки с уголков, Чимин снова и снова прокручивал перед мысленным взором последний раз, когда видел мужа.  В те дни Мин ходил особенно нервным. Вдруг начал сжигать письма сразу после прочтения и каждый раз подолгу мешал золу в камине. Пригласил нотариуса, и очень долго вел с ним беседу за закрытой дверью. Накануне, дня за два, вдруг подозвал Чимина, и завёл разговор о том раненом.  — Минни, ангел мой, ты рассказывал кому-нибудь?  Чимин покачал головой. Не рассказывал. Даже Чонгуку не сказал. Не совсем же дурак, обсуждать подобные опасные темы с кем попало.  — Хорошо. Забудь об этом, будто не было. Если даже прямо спросят. Говори, что ничего не знаешь о моих делах.  — Но я и правда ведь ничего не знаю. — поджал губы Чимин, сдвинул брови.— Юнги, что происходит? Ты меня пугаешь. Бледен, суетишься, дела в порядок приводишь, как помирать собрался!  Юнги на тираду улыбнулся, и покачал головой, даже издал короткий смешок.  — Никуда я не собрался, ты надумываешь. Осторожность ещё никого не погубила. Что плохого в том, чтобы иметь дела в порядке? Не переживай, буду докучать тебе ещё очень-очень долго своей бледной физиономией. — то ли пригрозил, то ли пообещал альфа, и даже за ручку взял да губами к костяшкам прикоснулся.  А потом ночной переполох, жандармы, капли крови на заметённой тропинке перед домом. Чимин помнит, как рвался к мужу, и как его грубо оттеснили. Тогда альфа сам прикрикнул на супруга, чтобы не лез. Помнил последний взгляд. Болезненный. Предупреждающий. Потом пытался пробиться на свидание, но до допроса не позволили, а когда вынесли приговор — Юнги сам отказался принимать юношу. Надежда увидеться появилась вновь после замены казни на ссылку, но всё, что получил Чимин — это короткую записку. Всего десять предложений. Десять!  «Лжец. Ты лжец, Мин Юнги, и это первое, что я брошу тебе в лицо при встрече!» — мстительно думал Пак, и эта искорка ярости внутри даже позволила немного согреться. Он тешил свое воображение тем, как весь из себя предстанет перед мужем и так посмотрит, что Мин тут же начнёт раскаиваться… да важно ли, в чём? Во всём и сразу. И тогда Чимин обязательно бросит эту вшивую записку ему под ноги, чтобы наверняка понял, насколько Пак зол.  Так, и никак иначе!