Математика нежности: закон запретной любви

Земля ушла из-под ног мгновенно. Ещё секунду назад под подошвами ботинок было что-то твёрдое, пусть и скользкое, — а потом пустота. Джисон не успел даже вскрикнуть. Воздух вышибло из лёгких от резкого переворота в пространстве, и мир превратился в белый, мелькающий хаос — небо, снег, скалы, снова небо. Он ударился спиной о выступ на пути к бездне. Боль вспыхнула чудовищная, на мгновение ослепив сознание, а потом его потащило дальше — кубарем, ломая ветки кустарника, врезаясь плечом в камни. Джисон слышал собственный сдавленный хрип и треск одежды, рвущейся об острые края. Перед глазами плыли круги, снег забивался в рот, нос, за шиворот, ледяным компрессом обжигая спину. Последний удар — глухой, тяжёлый — пришёлся в бок. Джисон покатился по инерции ещё пару метров, а потом замер, раскинув руки, уткнувшись лицом в сугроб. Тишина оглушила. Он слышал только собственное дыхание — рваное, сиплое, с присвистом. В ушах звенело. Глаза застилала белая пелена — то ли снег, то ли слёзы, то ли темнота, подступающая с краёв. Он попробовал пошевелиться. Всё тело отозвалось вспышкой боли, и Джисон зашипел, прикусив губу до крови. Ноги… кажется, слушались, но парень уже ни в чём не был уверен. Осторожно повернул голову — шея заболела, но позвонки, на удивление, были целы. Он лежал на небольшом уступе, метрах в десяти ниже края обрыва. Над ним нависал скальный карниз, укрывая от прямого ветра, но холод уже начал пробираться под куртку, вымораживая тепло изнутри. Снег вокруг него был неестественно белым — ни следа крови. «Может это к лучшему, — подумал Джисон мутно. — Значит, внутренние органы целы». Но боль была везде. Он перевернулся на спину, чувствуя, как хрустит под лопатками наст. Взгляд упёрся в серое, затянутое тучами небо. Сверху доносился голос — далёкие, искажённые ветром. Кажется, Феликс кричал его имя. Джисон попытался ответить, но из горла вырвался только хриплый кашель. — Я здесь… — прошептал он почти беззвучно. — … Никто его не услышал. Он понимал это. Слишком глубоко, слишком тихо. Голос стих, и снова наступила та самая звенящая тишина, в которой слышно только, как стучит сердце — медленно, тяжело, словно нехотя. Снег продолжал идти. Он ложился на ресницы, на щёки, таял на губах. Джисон лежал неподвижно, глядя в небо, и чувствовал, как холод потихоньку забирает его. Сначала перестали дрожать пальцы — они онемели и стали чужими, тяжёлыми. Потом ноги, обутые в промокшие ботинки, перестали чувствовать стужу. Только где-то в груди теплился маленький комочек — то ли жизнь, то ли страх. Он закрыл глаза. «Как глупо, — подумал он отстранённо. — Загадал желание на удачу, поскользнулся и разбился. Даже смешно». Где-то внутри зашевелилась обида. Обида на себя — за то, что не смотрел под ноги, за то, что полез на этот чёртов край, за то, что заставил Феликса волноваться. Он представил лицо Минхо, когда тот увидит, что Джисон исчез. Представил, как Хёнджин будет ругаться, а Феликс — плакать. Сердце сжалось так сильно, что на миг перекрыло боль. «Не смей сдаваться». Этот голос звучал в голове так отчётливо, будто Минхо стоял рядом. Джисон снова открыл глаза. Впереди было белое нечто. Но всё же снежинки проглядывались. Или парню хотелось, чтобы так было. Он смотрел на них, стараясь держать ресницы разомкнутыми, хотя веки наливались свинцом. Хотелось спать. Так сильно, как никогда в жизни. Спать — это значило перестать чувствовать боль, перестать дрожать, провалиться в тёмное, тёплое ничто. «Не смей». Джисон закусил губу до крови. Он знал, что если закроет глаза сейчас — может не открыть больше. Внутри разгоралась злость. На себя, на этот дурацкий снег, на своё слабое тело, которое так легко сдаётся. Он начал шевелить пальцами — сначала правой руки, потом левой, через боль, через онемение. Согнул ноги в коленях, пытаясь разогнать кровь. Каждое движение отдавалось вспышкой в ушибленных мышцах, но Джисон упрямо продолжал. Он думал о Минхо. О его улыбке, о том, как тот тихо смеётся, прикрывая рот, и его глаза превращаются в смешные полумесяцы. О том, как Минхо молча берёт его за руку, когда никто не видит. О его голосе, когда он говорит «Джисон, я рядом». — Я тоже… рядом, — прошептал Джисон, чувствуя, как по щеке катится слеза, тут же остывая на морозе. — Я ещё здесь… Время перестало существовать. Минуты — или часы? — тянулись бесконечной чередой боли и холода. Джисон то терял сознание, то приходил в себя, каждый раз открывая глаза с одной мыслью: «Я ещё жив. Надо держаться». Он перестал чувствовать пальцы на руках. Губы потрескались, язык стал шершавым и сухим. Дрожь перешла в крупную тряску, а потом и вовсе стихла, сменившись странным, обманчивым теплом. — Так нельзя, — прошептал он запёкшимися губами. — Это плохой знак… Он знал: когда перестаёшь дрожать — значит, организм сдаётся. Отдаёт последнее тепло, чтобы согреть жизненно важные органы. Ещё немного — и всё. Он попытался закричать, но из горла вырвался только сиплый стон. Джисон с силой сжал челюсти, насколько хватило сил. Он приподнял голову — мышцы шеи взвыли от напряжения — и посмотрел вперёд. Там, в белой пелене, маячил тёмный силуэт скалы. До неё было метров пять, не больше. Там, за скалой, впадина, где снега меньше. Там можно укрыться от ветра. Там… там он сможет продержаться дольше. — Вставай, — приказал он себе вслух. Голос прозвучал хрипло, сорванно, почти неслышно. — Вставай, тряпка. Он перевернулся на живот. Тело слушалось плохо, будто было налито чужим, тяжёлым бетоном. Он опёрся на локти — руки дрожали мелкой, противной дрожью. Пальцы не гнулись, превратившись в две ледяные кувалды. Он попытался встать на колени, но ноги подкосились, и парень рухнул лицом в снег, зачерпнув полный рот ледяной каши. Кашель вырвался наружу — сухой, рвущий горло. Джисон закашлялся так сильно, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Хан лежал, уткнувшись в снег, и чувствовал, как слёзы — злые, солёные, горячие — текут по щекам, не успевая замерзнуть. — Я не могу… — выдохнул он в белое безмолвие. — Я не могу, Минхо… Он произнёс это имя вслух, и в груди что-то перевернулось. Не обида, не жалость к себе. Что-то острое, горячее, как раскалённый прут. Злость. На себя. На свою слабость. «Ты обещал. Ты сказал «я рядом, всё хорошо». Ты сказал, что услышишь его ответ. А теперь лежишь здесь и ноешь, как ребёнок?» Джисон сжал зубы до скрежета. Он упёрся ладонями в снег — мёрзлые пальцы не чувствовали поверхности, но он всё равно давил, наваливался всем телом, пока не оторвал грудь от земли. Потом поджал одну ногу — медленно, через дикую боль — и опёрся на неё. Вторая нога подтянулась следом. Он стоял на четвереньках, тяжело дыша. Каждая клетка тела кричала: «Ляг! Отдохни! Это так приятно — просто лежать…» — Заткнитесь, — прошептал Джисон и, собрав остатки сил, рывком поднялся на ноги. Мир качнулся. Снег и небо поменялись местами. На мгновение его повело в сторону, и вот он снова в снегу. Только больше парень не поднимался. И тут хорошо.. Он будет держаться. Он обязательно услышит ответ. Какой бы он ни был. Где-то наверху снова послышались голоса. Или ему показалось? «Вот и всё, — подумал Джисон, чувствуя, как веки тяжелеют окончательно. — Прости, Минхо. Я старался. Правда старался… Но галлюцинации уже пришли..» Он почти провалился в темноту, когда вдруг в тишину ворвался посторонний звук. Скрип снега под ногами. Чей-то крик — близкий, совсем рядом. Джисон напряг слух, не веря. — Вижу его! Живой? Дышит! Чьи-то руки коснулись его лица — тёплые, грубые в перчатках, но такие настоящие. Джисон попытался что-то сказать, но язык не слушался. Он чувствовал, как его переворачивают, как накрывают чем-то тёплым, как сильные руки прижимают к груди, пытаясь согреть. Вокруг суетились, говорили, но слова сливались в один сплошной гул. Сквозь мутную пелену он различал только одно — зелёная форма спасателей. И пахло от них потом и морозом. Джисон улыбнулся одними губами, чувствуя, как наконец отпускает напряжение, которое держало его всё это время. — Минхо… — прошептал он одними губами почти беззвучно, уже проваливаясь в спасительную пустоту. — Я держался… Он не видел, как его укладывают на носилки, как кутают в термоодеяло, как берут верёвку и начинают подъём. Не слышал радиопереговоров, не чувствовал тряски при подъёме. Сознание погасло, унося его в темноту, но на этот раз — спокойную, без боли и холода. Он сделал всё, что мог. Теперь можно было отдохнуть. Наверху его ждал Минхо.

***

В палате было светло и стерильно, пахло лекарствами и свежим бельём. Джисон медленно открыл глаза и первым делом удивился тому, что вообще может их открыть. Он помнил ледяной ветер, скользкий край обрыва, короткий полёт, а потом — только темноту и холод, пронизывающий до костей. Сколько он пролежал там, внизу? Часы? Сутки? Он осторожно пошевелил пальцами, прислушался к себе — и снова удивился. Ничего не болело. Ну, почти ничего. Левое запястье слегка ныло, и всё тело чувствовалось каким-то ватным, будто его хорошенько отбили, но в целом — цел. — Ты очнулся! — раздался взволнованный голос справа. Джисон повернул голову и увидел Феликса. Тот сидел на соседней койке, укутанный в одеяло, с капельницей в руке. Лицо у него было бледным, но глаза сияли от радости. — Ликс?.. — хрипло выдавил Джисон. — Ты… тоже здесь? Ты же не падал. — Я нет, — Феликс осторожно подвинулся ближе, стараясь не дёргать трубку. — Меня нашли рядом с тобой. Я, дурак, побежал за помощью, но потом упал в снег и, видимо, переохладился. Родители настояли, чтобы меня положили с тобой в одну палату — сказали, так я спокойнее буду. И они правы. Феликс подмигнул в своём манере. Он достал телефон и быстро что-то написал, но Джисон не придал этому особое значение. — У меня ничего серьёзного. Лёгкое обморожение пальцев на руках. А вот ты… Феликс замолчал, но Хан настойчиво смотрел на него. — Скажи честно: что со мной? Я ничего не чувствую. Совсем. Это плохо? — Наоборот, это чудо, — Феликс усмехнулся, на этот раз уже более уверенно. — Врачи сказали: тебе невероятно повезло. Ты упал с такой высоты, но снег и какие-то кусты смягчили падение. Диагноз — множественные ушибы грудной клетки и бёдер, небольшая гематома на затылке и лёгкое растяжение левого запястья. Гипс даже не наложили, просто эластичный бинт. Сказали, завтра-послезавтра уже выпишут, если головокружения не будет. Джисон недоверчиво посмотрел на свою левую руку, замотанную бинтом, и медленно согнул её в локте. Больно не было. — Серьёзно? — переспросил он. — Я думал, что… ну, переломы хотя бы. — А вот и нет! — Феликс чуть не подпрыгнул на койке. — Ты везунчик, Джисон. Скажи спасибо своим ангелам-хранителям. Джисон выдохнул, чувствуя, как с души сваливается огромный камень. Но тут же нахлынула привычная тревога: — А лечение? Уколы, обследования… Это же стоит денег. У меня нет таких средств. Мои родители… — Он запнулся. — Они не придут, Феликс. Я знаю. Блондин уже открыл рот, чтобы ответить, но дверь палаты бесшумно отворилась. Вошли двое — мужчина и женщина, элегантные, с дорогими пальто на плечах. Родители Феликса. Миссис Ли подошла к кровати Джисона и мягко коснулась его плеча. — Джисон-а, не думай о деньгах, — сказала она решительным голосом, ставя на тумбочку принесённую с собой бутылку с водой. — Мы уже всё оплатили — и осмотр, и лекарства, и наблюдение. Даже если травмы лёгкие, мы хотели убедиться, что с тобой всё в порядке. Ты не один. Мистер Ли, обычно сдержанный и серьёзный, сейчас смотрел на парня с непривычной мягкостью. — Мы с мамой давно говорили, что ты для нас как второй сын, — произнёс он. — Ты всегда рядом с нашим Феликсом, поддерживаешь его, заботишься. Теперь наша очередь. Джисон почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он хотел сказать «спасибо», но голос предательски дрогнул. Миссис Ли, заметив его смущение, мягко улыбнулась и добавила: — Кстати, когда мы пришли в первый раз, мы заметили у тебя в палате очень красивого парня. Такой, с кошачьими глазами. И держал он тебя за руку, не отпускал. — Она хитро посмотрела на Джисона. — Это твой парень? Хан от неожиданности закашлялся, щёки мгновенно вспыхнули. Он с некоторым ужасом перевёл взгляд сначала на родителей, а потом и на Феликса, который спокойно улыбался. — Ч-что? Миссис и мистер Ли замерли в замешательстве. А потом оба, не сговаривались, подошли к Джисону и с двух сторон нежно обняли. — Мы придерживаемся такой политики: если ты полюбил человека, тебе должно быть всё равно на его пол, возраст, внешность, какой у него характер. Главное, чтобы тебе было комфортно. Конечно, придерживаться этикета обязательно, но этому можно легко научиться, чтобы радовать свою вторую половинку. — тут же заверил старший. — Он тут сидел сутками, когда ты ещё без сознания был. Никого не подпускал, кроме лечащего врача. Был вежлив, разговаривал так, будто он профессор знаменитого Сеульского университета. Мы с трудом уговорили его поехать домой, отдохнуть. На моменте о том, что Минхо похож на преподавателя, Феликс подавился. Его родители знали, что у него появился новый учитель по математике, но как его зовут и как он выглядит — не интересовались. — Минхо? — прошептал Джисон, чувствуя, как сердце забилось чаще. — Да, Минхо, вроде он так представлялся.. У меня очень плохая память на имена, — миссис Ли отмахнулась о твоих же мыслей и, улыбаясь, продолжила. — Он очень о тебе заботился. А когда ты очнулся, мы позвонили конечно же. Но он… он сказал, что не сможет приехать прямо сейчас. Дела какие-то срочные. Джисон опустил взгляд, не зная, что и сказать. Он не знал, что Минхо был здесь, рядом, пока он спал. Он о нём заботился. Бросил остальных учеников и проводил здесь сутками. Скорее всего нормально не спал и не ел. Хан вдруг почувствовал такую вину, что нельзя было передать словами. Он должен защищать, оберегать и любить Минхо, а в итоге.. В итоге тот только волнуется и переживает. Феликс тихонько кашлянул и показал большой палец, подмигивая. — Не дрейфь, Джисон. Всё будет хорошо. Хан улыбнулся, ставя у себя в голове, что, по возможности, не будет ни во что ввязываться, чтобы его любимый человек не имел повода для переживаний. Уж лучше пусть переживает, что съесть на завтрак.

***

Через три дня Джисона выписали. Врач сказал, что он здоров, как бык, и прописал только покой и тёплое питьё. Феликса отпустили днём раньше. На прощание Ликс крепко обнял друга и прошептал: — Если что — сразу звони. Не терпи. Джисон кивнул, хотя оба знали: звонить он будет только в самом крайнем случае. Не хотелось лишний раз беспокоить семью Ли, которые и так сделали для него слишком много. Хан шёл по знакомой улице к своему дому. Ноги сами несли его вперёд, но с каждым шагом внутри всё сильнее закручивалась пружина тревоги. Дом. Тот самый дом, который никогда не был по-настоящему его. Он толкнул калитку, прошёл через двор, поднялся на крыльцо. Ключи звякнули в замке. Дверь открылась, и в нос ударил привычный запах — смесь табачного дыма, старой мебели и чего-то кислого. В коридоре стоял отчим. Широкоплечий, с красным лицом и тяжёлым взглядом. Увидев Джисона, он не сказал ни слова — сначала просто смотрел, как бык на красную тряпку. А потом взорвался. — Явился, герой! — голос отчима прозвучал как удар хлыста. — Тебе что, больше всех надо? Полез на этот чёртов обрыв! Меня из-за тебя, уёбка, с работы вырвали! Мне позвонили и сказали: «Ваш сын в больнице». Ты хоть представляешь, как я выглядел перед начальством?! Стоял там, как придурок! И всё из-за тебя! Джисон открыл было рот, чтобы объяснить, что это был несчастный случай, что он не специально, но отчим уже разошёлся. — Молчать! — рявкнул он и, не сбавляя темпа, отвесил Джисону тяжёлый подзатыльник. Голова парня мотнулась в сторону, в глазах на мгновение потемнело. — Марш в комнату! И чтобы к вечеру все уроки были сделаны! Чтоб завтра уже ходил в школу, понял меня? Джисон сжал зубы, чувствуя, как в горле застревает солёный ком. Он не мог выдавить ни слова. На что отчим сделал несколько шагов вперёд. — Ты меня понял, я спрашиваю? — говорил он с нажимом. — Понял. — Пошёл с глаз моих, ничтожество. Хан молча разулся, прошёл мимо отчима и поднялся на второй этаж. Дверь своей комнаты он закрыл тихо, почти беззвучно, потом прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Голова гудела от удара, но это было ничто по сравнению с тем, что было раньше. Он достал телефон. Экран вспыхнул — пришло сообщение от Феликса: «Ты как? Добрался?» Джисон посмотрел на него несколько секунд, потом написал коротко: «Да, всё норм. Отдыхай». И убрал телефон в карман. Он не мог рассказать. По крайней мере, не сейчас. Потому что если он расскажет — Феликс начнёт разбираться, впутает родителей, и тогда станет только хуже. Отчим таких вещей не прощает. Джисон поднялся с пола, подошёл к столу и раскрыл учебник. Уроки. Как будто это вообще что-то решает. А завтра.. Точно. Завтра ведь пятница. — Пятница... — шепчет он, утыкаясь в учебник и сильно зажмуриваясь. — Пожалуйста, пусть всё пройдёт как надо..