Математика нежности: закон запретной любви

Хмельной туман, застилавший сознание Джисона, надежно спрятал от него тупую, пульсирующую боль в руке, что вспыхнула с новой силой после их перепалки с Минхо. Раскалённая искра ссоры давно погасла, но отголоски её всё ещё бродили в крови, и потому юноша не придал значения неприятному нытью в плече. Блондин, видя его состояние бледного, слегка покачивающегося, с затуманенным взглядом человека, молчаливо покачал головой. Он посмотрел на Джисона, и они молча решили отложить поход к обрыву. Опасная затея требовала трезвой головы и твёрдой руки, а сейчас ни того, ни другого не было и в помине. Вместо того, чтобы играть с судьбой на краю скалы, они остались в тёплом кругу друзей, у костра или в уютном полумраке домика. Здесь было место пусть и простым, зато с интересными развлечениями: азартные карточные игры, приглушенный смех, неспешные беседы и жутковатые истории, от которых по спине пробегали холодные мурашки, но в компании становилось только уютнее. В этот вечер они вели себя так, как и должны в их возрасте — беззаботно, шумно и по-хорошему глупо. Но спустя несколько дней, когда с рукой Джисона было всё в порядке, ребята стали продумывать план, как же им сбежать незамеченными. Они дождались, пока из раздевалки выйдут все люди и спрятались в угол, с которого их не будет видно сразу. Если что, у них будет время спрятать улики. Феликс кокетливо водил пальчиком по карте, которую непонятно где достал, а именно по извилистой линии тропы, ведущей к обрыву. — Если идти через главные ворота, нас заметит сторож, — лукавым голосом пропел он. — У него чуткий сон, а лай собак разбудит всех в округе. — Значит, пойдём через дыру в заборе, — отозвался Хан, почесывая задумчиво кончик носа. — Мы нашли её в первый же день нашего приезда. — Точно. Я и забыл, — глаза блондина заблестели. — Ликс, мы не будем брать с собой Хёнджина? — Эй. Феликс тут же нахмурился. Он в детстве всегда так делал, когда Джисон предлагал ему позвать поиграть других ребят. — Мы с самого начала собирались вдвоём. Я хочу только с тобой. Никаких мужиков! Хан рассмеялся, решая не уточнять о том, что они тоже «мужики». — Ну так что. Сегодня? — Да. Только не усни. — Ты себе это сказал?

***

Три часа ночи. Курортный городок спал тяжёлым, глубоким сном. Только сверчки не умолкали, да где-то далеко ухал филин. Или может это была сова? В окне домика мелькнул слабый огонек — это Хан чиркнул зажигалкой, проверяя, не забыли ли они спички. Через минуту дверь бесшумно приоткрылась, и две тени скользнули наружу, сливаясь с чернотой ночи. Джисон — в тёмной толстовке, с рюкзаком за плечами, в котором позвякивал термос. Он решил не надевать много слоев одежды, ведь они собрались туда и обратно. Тем более на улице обещали, что будет не так холодно. В общем, у Хана было много оправданий не надевать ещё один слой одежды. Но его друг буквально заставил брюнета это сделать. Поставил ультиматум, из-за чего тот просто не мог отказаться. Его потёртая, тонкая куртка вовсе не придавала какого-либо тепла, но если блондин доволен, то и Джисону хорошо. Феликс — в голубом тёплом пуховике, такого же цвета шерстяной шапке, капюшон натянут до самого носа, в руке — сложенная карта, хотя тропу он зубрил весь вечер и пара синих варежек. Карта ему была нужна, как он сказал, для «общего вайба», ведь в них он разбирался почти также, как Джисон в шахматах. То есть — никак. Они двигались как призраки: шаги мягкие, дыхание приглушённое. Обошли несколько домов, где посапывали их товарищи и остановились рядом с небольшим сугробом. — Здесь, — шепнул Феликс, щурясь, пытаясь во тьме разглядеть хоть что-то. Снег особо не помогал, но впереди должна была быть дыра. — Только тихо. На той стороне — овраг, не оступись. Джисон кивнул, хотя в темноте этого никто не увидел. Он скользнул следом за другом, чувствуя, как колючие ветки цепляются за штаны. Сразу за забором начинался лес — не густой, но достаточно плотный, чтобы скрыть их от случайных взглядов. Они шли молча, только изредка перебрасываясь короткими фразами: «тут корень», «ветка, пригнись», «налево? — да, по тропе». Воздух был свеж и пах мокрым снегом и хвоей. Где-то в чаще треснула ветка — оба замерли, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх, а тот самый пьянящий кураж, ради которого они и затеяли всю эту авантюру. Через полчаса ходьбы лес начал редеть. Феликс остановился, достал карту и подсветил её экраном телефона, прикрывая ладонью. Он с умным видом смотрел на неё минут пять под насмешливым взглядом Джисона и произнёс: — Ещё метров двадцать, и мы на месте. Джисон перевёл дух и поправил лямку рюкзака. Они шли довольно долго, ноги приятно вибрировали от нагрузки. Он давно не чувствовал себя так хорошо. Бутерброды в сумке приятно оттягивали плечо, напоминая, что они позаботились даже о таком приземленном деле, как еда. Но думать о ней сейчас не хотелось. Хотелось только одного — дойти, увидеть, встать на краю и почувствовать, как ветер обдувает лицо, а под ногами — пустота. И на горизонте — солнце. Так близко и так далеко. — Идём, — коротко бросил он. — А то пока ты карту свою рассматриваешь, солнце давно встанет. Они двинулись дальше, и с каждым шагом шум ветра становился громче, а лес — прозрачнее. И вот, наконец, деревья расступились, и перед ними открылся он — обрыв. Скалистый выступ, нависающий над тёмной бездной, где внизу, лишь предположение, шумела река, но отсюда её не было видно. Только ветер, только небо, только они. Парни подошли к самому краю обрыва, вглядываясь в горизонт, где небо уже начало светлеть, но вместо обещанных золотых и розовых красок их встретила сплошная серая пелена. Тяжёлые, низкие облака нависали над лесом, плотно запечатав собой рассвет. Ни просвета, ни луча — только серость, уходящая в бесконечность. Джисон выдохнул, и пар облачком растаял в холодном воздухе. — Ну вот, — сказал он без особой злости. — Я так и знал. Стоило нам провернуть эту авантюру, как природа решила подшутить. Феликс фыркнул и пихнул друга плечом. — А ты чего хотел? Солнце встает, когда ему вздумается. Мы просто не угадали. — Не угадали? — Джисон повернулся к нему, приподняв бровь. — Я, между прочим, сверялся с прогнозом! Там было ясно! — Прогноз на три часа ночи? Ты серьёзно? Феликс уже не скрывал улыбку. Разочарование было, но оно быстро таяло, растворяясь в странной, почти уютной атмосфере этого момента. Они всё-таки сбежали, всё-таки дошли, всё-таки стояли здесь, вдвоём, в тишине, которую нарушал только ветер. — Ладно, — Хан махнул рукой и скинул рюкзак на землю. — Давай хотя бы перекусим. Я голодный, как волк. Они отошли от края и устроились под старым дубом, чьи корни выпирали из под снега, образуя удобные сиденья. Феликс открыл термос, и тут же лицо его вытянулось. — Хани... — протянул он виновато. — Что? — Кажется, что-то пошло не так с самого начала.. Джисон заглянул в термос — тот был заполнен чаем примерно на треть, но температура напитка упала ниже некуда. Холодный чай. — Ли Феликс, — торжественно произнес он, принимая пластиковый стаканчик, — это провал. Полный крах нашей экспедиции. — Зато бутерброды целы! — возразил тот, доставая из рюкзака сверток. — С колбасой и сыром. И огурцы соленые. Джисон усмехнулся и взял бутерброд. Откусил. Вкус был знакомым, и почему-то от этого холода и серого неба бутерброд показался невероятно вкусным. Жевать молча было нельзя, и через минуту они уже болтали — сначала о погоде, потом об их вылазке в заброшенный дом в прошлом году. — Помнишь, как ты визжал? — Хан чуть не подавился огурцом от смеха. — Я не визжал! У меня был... профессиональный крик предупреждения об опасности! — Ага. Прямо как в тот раз, когда ты паука испугался в душе. — Паук был размером с мою ладонь! Это уже не паук, это инопланетное вторжение! Джисон от души засмеялся, запрокинув голову, и поймал себя на мысли, что даже без солнца этот момент стоит того. Серая пелена на небе, холодный чай, хрустящий огурец — и они вдвоём, далеко от суеты, одноклассников, от проблем, от правил, от чужих глаз. Им не нужно было солнце, чтобы чувствовать тепло. Они проговорили почти час. Обо всем: о музыке, которую слушали, о том, что хотели бы сделать, если бы у них была машина, о странных привычках их соседей по домику. Время текло незаметно, и когда небо наконец начало светлеть чуть сильнее — не ярко, а так, будто кто-то прибавил яркость на экране, — стало ясно, что пора возвращаться. Джисон поднялся, отряхнул штаны. — Ну что, неудачник, пошли обратно, пока нас не хватились? Феликс тоже встал, покосился на обрыв. — Знаешь... я всё равно рад, что мы пошли. Джисон кивнул, закидывая рюкзак на плечо после того, как сложил в него все принадлежности. Он смотрел вперёд и чувствовал, что в данный момент его душа находится в состоянии покоя. — Подожди. Я хочу бросить монетку на удачу, — сказал Хан, идя обратно к самому краю обрыва. — Будь осторожен! Я тебя тут подожду, — отозвался Феликс, смотря на проходящие мимо облака и думая о том, что у него на душе. Джисон подошёл к самому краю обрыва, выудил из кармана куртки монетку — обычную, чуть потёртую, холодную на ощупь. Он зажал её между большим и указательным пальцем, на мгновение задумался, глядя в белую пустоту внизу. Ветер усилился, бросал в лицо колкие снежинки, щипая щёки. — На удачу, — прошептал он одними губами и уже собрался подбросить монетку, как вдруг небо словно раскололось. Где-то за лесом с глухим треском повалилось дерево, не выдержав тяжести снега. Эхо прокатилось по долине. Джисон вздрогнул, поскользнулся на припорошенным снегом заледеневшем камне, взмахнул руками — монетка выскользнула, сверкнув на мгновение в сером зимнем свете, а следом за ней, почувствовал пустоту под ногами, с приглушённым криком, сорвался и он сам. — ДЖИСОН! — заорал Феликс и рванул к краю, но было уже поздно — тело друга уже скрылось в снежной мгле, только звук осыпающегося наста и глухой удар донеслись снизу. Блондин рухнул на колени, всматриваясь вниз, но увидел лишь размытые очертания заснеженных кустов и камней на склоне. Снегопад усилился внезапно, словно кто-то вывернул мешок на голову Феликса — крупные пушистые хлопья повалили густо, мгновенно заметая следы, оседая на ресницах, на плечах. — Хани! — закричал он снова, но ветер унёс его голос. — Хан Джисон! Ответь! Тишина. Только завывание вьюги. Паника схватила Феликса за горло ледяными пальцами. Он заметался по краю: спускаться? Нет, склон отвесный, покрытый коркой наледи, без снаряжения не спуститься — он только разобьётся сам. Надо за помощью! В лагерь! Там есть взрослые, скорая, полиция, спасатели, они помогут! — Блять, — смачно выругался тот и бросился в лес. Ветки, отяжелевшие от снега, хлестали по лицу, ледяная крупа забивалась за воротник, валила с ног. Феликс бежал, проваливаясь в сугробы по колено, скользя по замёрзшей корке, но в голове билась только одна мысль: «Найти помощь, скорее, он там, он замерзает…» Через десять минут безумного бега он остановился, тяжело дыша, упёршись ладонями в колени. Пар вырывался изо рта густыми клубами. Вокруг был всё тот же лес. Тот же? Или другой? Он огляделся — деревья, укутанные снегом, казались одинаковыми, тропинка, по которой они пришли, исчезла под белым одеялом. Феликс похолодел. — Нет, нет, нет… — прошептал он, делая несколько шагов влево, потом вправо. Ничего знакомого. Только белая стена метели и стволы, уходящие в серую муть. Он попробовал крикнуть — голос сорвался, утонул в завывании ветра. Телефон! Он лихорадочно вытащил его из кармана — пальцы онемели от холода и дрожали, но экран тускло засветился. Связи не было. Ни одной полоски. «Нет сети» — холодно сообщил дисплей, прежде чем погас от мороза. «Карта! — промелькнуло у него в голове, но спустя секунду руки непроизвольно упали вдоль тела. — Джисон... Надо было мне нести рюкзак.» Феликс прислонился спиной к обледенелому стволу, чувствуя, как холод пробирается под теплейший пуховик, который ему так бережно положила мама. Он был один. В заснеженном лесу. Во время метели. А его лучший друг лежал где-то внизу, возможно раненый, возможно… Он не позволил себе додумать эту мысль. — Давай, Феликс, соберись, — сказал он вслух, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но зубы предательски стучали. — Ты найдёшь дорогу. Ты должен. Он выбрал направление наугад — туда, где, как ему показалось, снегопад чуть реже, — и снова побежал, проваливаясь в сугробы, цепляясь за мокрые ветки, молясь всем богам, каких только знал, чтобы этот кошмар закончился. Но лес не отпускал. Каждый шаг уводил его только глубже в чащу, а метель становилась только злее.

***

В столовой горнолыжного курорта пахло тёплыми булочками и какао. За окнами гудела метель, но здесь, внутри деревянного корпуса, было уютно и шумно от голосов. Школьники сидели за длинными столами, кто-то сонно жевал овсянку, кто-то уже оживлённо обсуждал планы на день. Бан Чан, высокий, широкоплечий, с чашкой чёрного кофе в руке, стоял у входа и привычным взглядом пересчитывал подопечных. Раз, два, три… Двадцать три. Стоп. Он нахмурился, пересчитал снова. Двадцать три. А должно быть двадцать пять. — Ребята, — позвал он негромко, но голос прозвучал твёрдо, перекрывая гул. — Кто сегодня видел Феликса и Джисона? За столом, где сидели мальчики из их домика, наступила короткая тишина. Один из них, темноволосый, пожал плечами, дожёвывая бутерброд: — Когда мы проснулись, их уже не было. Мы думали, они раньше пошли на завтрак. — Они не приходили сюда, это точно, — отрезал Чан, чувствуя, как внутри зашевелилось неприятное предчувствие. — Кто-нибудь что-то слышал? Может, они говорили, что хотят пойти куда-то утром? Но ребята лишь переглянулись и отрицательно покачали головами. Чан быстро, не допив свой кофе, направился к соседнему столу, где, лениво размешивая сахар в кружке, сидел учитель математики Ли Минхо. Рядом с ним, подперев щёку ладонью, расположился Хёнджин — его волосы были в полнейшем беспорядке после продолжительного сна, и он с увлечением что-то рассказывал, жестикулируя свободной рукой. — …в Сеульский национальный, конечно, — задумчиво произнёс Хван. — Но там конкурс бешеный, так что я ещё думаю… — Простите, что перебиваю, — Чан подошёл и положил ладонь на спинку стула Минхо. Голос у него был спокойный, но в глазах читалась тревога. — Минхо, у нас проблема. Феликс и Джисон пропали. Минхо перестал мешать чай, оставил ложку в покое и поднял взгляд на Чана. Его лицо, обычно расслабленное и чуть скептическое, мгновенно стало серьёзным. — В смысле пропали? — уточнил он тихо. — Их нет в столовой, в домике тоже. Соседи сказали, что утром уже не застали. Я проверил территорию — нигде нет. Снегопад сильный, следы, возможно, уже замело. Хёнджин, услышав это, выпрямился, и весёлость с его лица испарилась. Он переводил взгляд с Чана на Минхо. — Феликс и Джисон? — переспросил он. — Их нет? В смысле? Чан и Минхо одновременно посмотрели на него. — Ты их лучший друг, — сказал Минхо, прищурившись, но без упрёка — скорее, с надеждой. — Хёнджин, ты что-нибудь знаешь? Они могли сказать тебе что-то конкретное? Куда именно они пошли? Хёнджин нервно закусил губу, провёл пальцем по ободку кружки, потом покачал головой. — Нет… Честно, нет. Вчера вечером мы сидели в общей комнате, смотрели кино, они были вместе, шептались о чём-то, но когда я спросил, Джисон только отмахнулся. Я не придал значения. — он виновато пожал плечами. — Простите. Я правда не знаю. Минхо и Чан переглянулись. В их взглядах было одно и то же: двое подростков неизвестно где — это не шутки. Особенно в такую метель. — Ладно, — Чан выпрямился, приняв решение. — Минхо, подними остальных кураторов. Нужно организовать поисковую группу. Я возьму рацию и пойду к лесничему, а заодно загляну к охраннику и выскажу ему пару ласковых. Минхо кивнул, вставая: — Я с тобой. Хёнджин, оставайся здесь, присматривай за младшими. Если они вернутся — сразу дай нам знать. Хёнджин вскочил со стула так резко, что тот едва не опрокинулся. Его глаза, обычно спокойные и рассудительные, теперь горели отчаянной мольбой. Голос дрогнул, но он старался говорить твёрдо. — Я не могу просто сидеть тут! Я умру от беспокойства. Позвольте мне пойти с вами? Я тоже хочу в поисковый отряд. Чан на мгновение заколебался, глядя на побелевшее лицо Хвана. Он знал эту дрожь в голосе — так говорят, когда сердце разрывается от страха за кого-то одного. Слишком личного. Слишком отчаянного. — Хёнджин… — начал было Чан, но Минхо его перебил. — Пусть идёт, — сказал он коротко. — Если мы разделимся, лишняя пара глаз не помешает. Только, — Ли резко повернулся к Хёнджину, и его взгляд стал стальным, — ты будешь слушаться беспрекословно. Никакой самодеятельности. Если я скажу отступать — ты отступаешь. Понял? Хёнджин судорожно кивнул, уже натягивая куртку, висевшую на спинке стула. Внутри у него всё сжалось в тугой узел. «Феликс… где ты, чёрт возьми? Ты хоть представляешь, что я сейчас чувствую? Если с тобой что-то случится…» — Он зажмурился на секунду, прогоняя навязчивую картинку: Феликс, замёрзший и бледный, в снегу. Нет. Этого не будет. Он найдёт его. Обязательно найдёт. Минхо тем временем накинул пуховик, надел шапку и подошёл к краю ступеней, прищурившись, вгляделся в снежную пелену. «Джисон… дурак. Ну зачем ты пошёл один? Ты же знаешь, я с ума сойду, если с тобой что-то случится. Я же…» — он сглотнул, резко выдохнул и развернулся к дому. Спокойно. Только бы не разреветься прямо сейчас. Минхо стиснул зубы до скрежета. Он ненавидел это чувство беспомощности, когда самый дорогой человек исчезает, и Ли ничего не может поделать, кроме как бежать и надеяться, что успеет. Чан вышел из домика и вдохнул полной грудью. Ему нужно было успокоиться, но он не мог. Его взгляд зацепился за Минхо, который стоял чуть поодаль, сжав голову в плечи, и нервно теребил край своей толстовки. Пальцы у него дрожали настолько сильно, что это было заметно даже при довольно большом расстоянии. — Минхо, ты как? — насколько позволяло состояние, спросил Чан. — Ты в состоянии идти? Может останешься с остальными? Ли поднял глаза, слегка влажные, расширенные. Губы дрогнули, будто не знал, что и сказать. — Я не знаю.. Я не могу оставаться тут. Если с ними.. — он запнулся, чуть не сказав имя, голос стал на тон ниже. — случится, я не смогу спать спокойно. Не оставляй меня тут, возьми с собой, пожалуйста. Чан накрыл его плечо ладонью, чувствуя, как Минхо мелко дрожит. — Хорошо. Я не против. Но послушай. К тебе такие же требования, как к Хёнджину. Слушаться беспрекословно. Не надо нестись сломя голову в омут ради учеников, ладно? Если я скажу назад — вы оба отступаете, даже если кажется, что ещё чуть-чуть и всё будет. Договорились? Минхо слабо кивнул. — Отлично. А теперь иди за аптечкой и фонарями. — Хорошо. Мистер Бан быстрым шагом направился к сторожке на въезде. Его съедала злость. Не на ребят — на тех, кто должен был обеспечить безопасность. На самого себя. Он не уследил, но какого чёрта дети могут свободно шастать по территории в метель, а охранник прохлаждается в будке, попивая чай? Он влетел внутрь, не постучав. Охранник, грузный мужчина лет пятидесяти, вздрогнул, едва не пролив горячий чай на пухлый живот. — Вы что-то хотели? — начал было он, но вошедший не дал ему договорить. — Я куратор группы, которая приехала сюда неделю назад, — отчеканил Чан, чеканя каждое слово ледяным тоном. — У меня пропали двое детей. Выпускники школы. Мы выясняем, проходили ли они через ваш пост сегодня утром. И если да, то почему вы не остановили их в такую погоду? Охранник побледнел, его рука с чашкой дрогнула: — Я… э… я не видел никого. Никого не было. Бан Чан медленно шагнул вперед и облокотился двумя руками о столик охранника, при этом жутко улыбаясь. — Вы не видели, — повторил мужчина тихо, почти шёпотом. — А знаете, что будет, если я сейчас позвоню вашему начальству и скажу, что двое детей — моих детей — ушли в метель, пока вы здесь грели задницу и пили чай? Вам мало покажется увольнения. Я добьюсь, чтобы вас привлекли за халатность, за то, что не обеспечили безопасность на вверенном объекте. И это в лучшем случае. Охранник дёрнулся, открыл рот, чтобы оправдаться, но Чан уже выпрямился, выхватывая телефон. — Директора мне. Живо. — Да я… я сейчас позвоню… — залепетал тот, хватаясь за рацию, но Чан его перебил: — Не надо. Я сам. Бан Чан набрал номер директора курорта, который оставил на случай ЧП. Трубку сняли после третьего гудка. — Господин Кан? Говорит Бан Чан, куратор группы, отдыхающей на вашей базе. У меня ЧП: двое учеников пропали. Ушли утром или ночью в неизвестном направлении. Ваш охранник ничего не заметил, хотя обязан был контролировать периметр. Я требую немедленно вызвать спасателей, полицию и скорую. И чтобы вы лично прибыли на место. В трубке повисла пауза, затем послышался голос, полный растерянности и испуга: — Мистер Бан, я уже еду. Спасатели будут через двадцать минут, полицию вызываю прямо сейчас. Мы найдём их. — Очень на это надеюсь, — отрезал Чан и сбросил вызов. Он повернулся к охраннику, который всё ещё сидел, бледный как мел. — Сидите здесь. Если кто-то из детей объявится — сразу сообщите мне. И молитесь, чтобы с ними ничего не случилось. Чан вышел из сторожки, хлопнув дверью так, что с козырька сорвался снег. На входе его уже ждали Минхо и Хёнджин. Ли стоял с двумя фонарями и аптечкой, Хван нервно переминался с ноги на ногу, вглядываясь по сторонам в метель. — Спасатели едут, — коротко бросил Чан, забирая один из фонарей. — Но ждать мы не будем. Мы начинаем сейчас. Разделимся: я проверю верхние трассы, Минхо — средние, Хёнджин — нижние и окрестности смотровой. Рации держим включёнными. Если найдёте следы — сразу на связь. Время пошло. Они разошлись в разные стороны, проваливаясь в сугробы. Метель не стихала, она только набирала силу, закручивая снежные вихри. Фонари выхватывали из темноты лишь слабые контуры деревьев и столбов.

Три часа спустя.

Чан стоял у подножия самой сложной трассы, тяжело дыша. Снег налип на брови и ресницы, лицо обветрило до красноты. Он обыскал каждый метр нижнего уровня: заглянул под подъёмники, проверил все постройки, обошёл стоянку ратраков. Ничего. Ни следа, ни отпечатка — только свежий снег, заметающий всё на своём пути. Рация треснула голосом Минхо: — Чан, я на средних. Пусто. Прошёл все точки, где они могли бы укрыться. Никаких следов. Они не здесь. — Принято. Хёнджин? — вызвал Чан, чувствуя, как холод ползёт по спине. Ответ пришёл не сразу. Голос Хвана дрожал от усталости и отчаяния: — Я на смотровой. Всё заметено. Я думаю, их тут не было.

***

Спуск дался тяжело — ноги проваливались в сугробы, Хёнджин несколько раз поскользнулся на ледяных натеках, но даже не почувствовал боли. В голове билась одна мысль: только бы Феликс был жив. Только бы он успел. На базе, у входа в административный корпус, уже собралась небольшая толпа. Сквозь снежную завесу Хёнджин разглядел фигуру Чана — тот стоял напротив человека в яркой куртке спасателя, и его голос, обычно спокойный и твёрдый, сейчас срывался на крик. — Три часа?! Вы должны были быть здесь через двадцать минут! Мои ученики пропали в метели, а вы приехали, когда их уже, возможно, нет в живых! Спасатель, мужчина лет пятидесяти с красным от мороза лицом, развёл руками: — Господин Бан, погодные условия — форс-мажор. Дорогу замело, мы не могли пробиться раньше. Сейчас мы сразу начинаем прочёсывать лес, у нас есть тепловизоры и собаки. Поймите… — Я ничего не хочу понимать! — Чан рубанул воздух ладонью. — Если с ними что-то случится, я лично добьюсь, чтобы вас уволили! Слышите? Уволили! Хёнджин подошёл ближе, чувствуя, как дрожат колени — то ли от холода, то ли от страха. Минхо уже стоял рядом — его лицо было белым, как снег, а в глазах застыла та же ледяная паника, что и у Хвана. Но когда брюнет поравнялся с ним, Ли мягко взял его под руку — не требовательно, а скорее поддерживающе. Его пальцы были ледяными, но прикосновение оказалось неожиданно нежным, почти робким. — Мы идём с вами, — сказал Минхо, обращаясь к спасателю. Голос звучал хрипло, но более чем уверенно. Смотря на спасателей, у которых было непреклонное выражение лица, он поспешно добавил. — Пожалуйста… я знаю эти рацоны. Я не могу сидеть здесь и ждать. Позвольте мне...нам помочь. Он говорил тихо, без напора, но в его голосе слышалась такая решительность что спасатель на мгновение замешкался, потом кивнул и махнул рукой в сторону двух своих коллег, которые уже разматывали поводки служебных собак. — Хорошо. Держитесь за нами, не отставайте. И не вздумайте геройствовать. — Спасибо, — кивнул Ли и повернулся к Бан Чану. — Останешься тут? Тебе нужно уладить дела с полицией и администрацией. Мы их найдём. На это мужчина только кивнул, не в силах сказать что-то ещё, но в глазах так и мелькала тревога. Чан развернулся и ушёл к главному корпусу. Остальные двинулись в лес. Ветер бил в лицо, снег слепил, но Хёнджин двигался вперёд, почти не чувствуя тела. Минхо шёл рядом и время от времени поворачивал голову, чтобы встретиться с Хваном взглядом и проверить его самочувствие таким образом. Его глаза блестели ледяного ветра, но улыбка — слабая, трепетная — всё равно пробегала по губам, словно он пытался подбодрить не столько себя, сколько Хёнджина. В голове Хвана бился только один голос — тихий, умоляющий, срывающийся на шёпот: «Пожалуйста, Феликс. Пожалуйста, будь жив. Я не переживу, если с тобой что-то случится. Ты мой свет, моя радость, моя причина улыбаться каждое утро. Я люблю тебя так, что это разрывает меня изнутри. Слышишь? Я люблю тебя. Только держись. Мы идём. Мы уже идём…» Он споткнулся о корягу, чуть не упал, но Минхо тут же подхватил его под локоть. Он вернул его обратно в вертикальное положение, чуть коснулся чужого плеча, погладил сквозь плотную куртку и прошептал почти на ухо, так тихо, что слова почти утонули в завывании ветра: — Держись, Хван. Я рядом. Мы найдём их… ты только не падай духом, ладно? — его голос дрогнул, и он спрятал лицо в воротник, чтобы Хёнджин не заметил, как сильно он сам боится. Хван кивнул, хотя в горле стоял ком. Собаки взяли след и рванули в чащу, и они побежали за ними, проваливаясь в сугробы, не чувствуя усталости, не замечая холода. Только вперёд. Только к нему. Ветки хлестали по лицу, снег забивался в глаза, но он не останавливался. Минхо бежал рядом, иногда подхватывая его под локоть, когда Хёнджин оступался, но даже его прикосновения ощущались как сквозь вату — всё тело было натянуто до предела, каждый нерв дрожал в предвкушении. И вдруг — сквозь пелену падающего снега, сквозь белую муть и серые стволы деревьев — он увидел его. Маленькая фигурка, прижавшаяся к корявому стволу старой сосны. Голубой пуховик, почти сливающаяся с сугробом, растрёпанные светлые волосы, выбившиеся из-под шапки и капюшона, и огромные, испуганные глаза, которые смотрели куда-то в сторону, не видя ничего. Феликс. Хёнджин остановился, и мир вокруг словно исчез. Он не слышал, как Минхо окликнул его, не чувствовал, как ветер рвёт одежду, не видел ничего, кроме этой хрупкой фигуры под деревом. — ФЕЛИКС! — заорал он, срывая голос. Блондин вздрогнул всем телом, резко повернул голову и уставился на него. На секунду в его глазах мелькнуло неверие — будто он принял это за галлюцинацию, за очередной обман замёрзшего сознания. А потом лицо исказилось, губы задрожали, и из груди вырвался такой отчаянный, такой надрывный всхлип, что у Хёнджина оборвалось сердце. — ХЁНДЖИН! — закричал он, и этот крик был полон боли, страха и невероятного, почти невозможного облегчения. Феликс вскочил, пошатнулся — ноги, видимо, совсем закоченели от холода, — и бросился бежать. Спотыкаясь, падая в снег, снова вставая, не разбирая дороги, он нёсся к Хвану, размазывая по лицу слёзы, замерзающие налету. Хёнджин рванул навстречу, забыв про всё. Про Минхо, который остался позади, про спасателей, которые что-то кричали, про собак, которые уже никуда не бежали, а нюхами друг друга и отдыхали. В мире существовал только Феликс — его заплаканное лицо, его дрожащие губы, его протянутые вперёд руки. Они столкнулись с такой силой, что брюнет чуть не упал, но устоял, прижимая к себе трясущееся тело Феликса, вжимая его холодное лицо себе в шею, чувствуя, как тонкие пальцы впиваются в его спину, как блондин дрожит мелкой-мелкой дрожью, как его слёзы заливают воротник куртки. — Феликс… Феликс, Феликс, Феликс… — шептал Хёнджин, сам не замечая, что плачет, что слёзы текут по щекам и капают на светлую макушку. — Живой… ты живой… боже мой, ты живой… — Я думал… я думал, я больше вас не увижу, — захлёбывался блондин, его голос срывался, слова путались, перемежались всхлипами. — Было так… так холодно… я звал тебя, Хёнджин, я всё время звал тебя… я думал, ты придёшь… я знал, что ты придёшь… — Я пришёл, — Хван отстранился ровно настолько, чтобы взять лицо Феликса в ладони, посмотреть в его красные, опухшие от слёз глаза, в которых плескалось столько боли и облегчения, что сердце разрывалось. — Я всегда приду, слышишь? Всегда. Что бы ни случилось. Даже если весь мир рухнет, я проберусь сквозь любую метель, чтобы найти тебя. Ты — самое дорогое, что у меня есть, Ликси. Самое важное. Я не могу без тебя. Я не хочу без тебя. Феликс всхлипнул и прижался лбом к его лбу, закрыв глаза. Слезы катились по его щекам, падали на руки Хёнджина, горячие, солёные. — Я люблю тебя, — выдохнул Феликс — тихо, но так отчётливо, что эти слова пронзили Хёнджина насквозь, ударили молнией прямо в сердце. — Я так сильно тебя люблю… я никогда никого так не любил. Я боялся, что умру там, в этом лесу, и ты так и не узнаешь… что я влюблён в тебя с первой секунды, как увидел… что каждое утро я просыпаюсь и думаю о тебе… что без тебя моя жизнь — пустота… — Тсс… — Хёнджин погладил его по щеке большим пальцем, стёр дорожку слёз, сам дрожа от переполнявших его чувств. — Я знаю. Я тоже люблю тебя. Я так долго боялся сказать… боялся спугнуть, боялся, что ты не чувствуешь того же… а сам сходил с ума, стоило тебе исчезнуть из поля зрения. Ты — мой свет, Ликси. Моё солнце в этой бесконечной зиме. Я люблю тебя. Люблю. Люблю. Феликс открыл глаза — мокрые, блестящие, но в них уже не было страха. Только любовь — чистая, безграничная, омытая слезами и морозом. — Поцелуй меня, — попросил он шепотом, почти беззвучно. — Пожалуйста… я так хочу почувствовать, что это правда… что я жив… что ты рядом… Хёнджин не заставил просить дважды. Он наклонился и поцеловал его — нежно, осторожно, будто Феликс был сделан из тончайшего стекла, которое может разбиться от лишнего движения. Их губы встретились — холодные, солёные от слёз, дрожащие — и в этом поцелуе было всё: и пережитый ужас, и невыносимое облегчение, и обещание, данное без слов, — я никогда тебя не оставлю. Феликс всхлипнул ему в губы и обвил руками шею, притягивая ближе, отвечая с такой отчаянной страстью, будто хотел впитать в себя каждое мгновение, каждое прикосновение. Хёнджин углубил поцелуй, прижимая его к себе, чувствуя, как бьётся его сердце — в унисон с его собственным, как тает лёд на ресницах от тепла дыхания, как мир вокруг исчезает, оставляя только их двоих в этом заснеженном лесу. Когда они оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, Хёнджин уткнулся носом в мокрую щёку Феликса и прошептал: — Больше никогда не теряйся, слышишь? Никогда. Иначе я сойду с ума. — Обещаю, — выдохнул Феликс, и в его голосе впервые за долгие часы появилась улыбка. — Я больше никуда без тебя. Ни на шаг. Где-то позади кашлянул спасатель, деликатно напоминая о том, что нужно возвращаться, что спасательная операция ещё не закончилась. Минхо стоял в стороне, отвернувшись, делая вид, что поправляет снаряжение — чтобы не смущать их своим присутствием. Но Хёнджин и Феликс не замечали ничего. Они стояли, обнявшись, пока на них падали крупные снежинки.

***

Когда ладони Хёнджина и Феликса наконец сплелись, когда их дыхание выровнялось, а слёзы на щеках начали замерзать, превращаясь в ледяные дорожки, Минхо наконец позволил себе выдохнуть. Он стоял в стороне, прислонившись спиной к шершавому стволу старой сосны, и смотрел, как двое его учеников стояли в обнимку и говорили-говорили-говорили. В груди разливалось тепло, но в ту же секунду Минхо будто облили лесяной водой. Джисон. Где он? Пока Хёнджин и Феликс шептали друг другу слова любви, пока спасатели переговаривались по рации, проверяя координаты, Минхо не сводил глаз с горизонта. Снегопад начал стихать, но белая пелена всё ещё скрывала дальние деревья, превращая лес в лабиринт без выхода. Он ждал. Ждал, когда идиллия закончится, когда можно будет подойти к Феликсу и спросить. Потому что внутри уже всё сжималось, всё ныло — предчувствие, тяжёлое, как свинец, оседало в лёгких, мешая дышать. Он не мог сделать ни единого вдоха. Мужчина понял, ему никогда не было так страшно за свою жизнь, как за жизнь Джисона. Наконец Хёнджин, будто почувствовав чужой взгляд, обернулся. Он посмотрел на Минхо, и в его глазах мелькнуло понимание — он тоже знал, что разговор ещё не окончен. Что в этой истории есть второй, не менее важный финал. Минхо сделал шаг вперёд, но ноги вдруг стали ватными. Он подошёл к Феликсу, чувствуя, как подгибаются колени. Блондин всё ещё дрожал — крупной, неконтролируемой дрожью, но в его глазах уже появилась искра жизни. Он поднял голову, увидел Минхо, и его лицо снова побледнело. — Феликс… — голос Минхо был тихим, почти неслышным, будто он боялся услышать ответ. — А где Джисон? Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Казалось, даже метель утихла на несколько секунд. Когда ответа на вопрос не последовало, голос Минхо дрогнул. — Где он?! — его тело хотело сорваться на крик, но вместо этого ответ прозвучал надрывно, будто он несколько дней подряд вообще не разговаривал. Феликс открыл рот, закрыл, снова открыл. Из глаз хлынули слёзы — не те, скупые слёзы облегчения, что он пролил минуту назад, а новые, горькие, отчаянные. Его губы задрожали, и он зажал рот ладонью, пытаясь сдержать рвущийся наружу всхлип. — Учитель Ли… — начал Хёнджин, делая шаг вперёд, чтобы загородить Феликса, но Минхо уже всё понял. По выражению лица блондина. По тому, как он сжался, будто ожидая удара. По тому, как его плечи затряслись. — Где он? — прошептал Минхо, и в его голосе прозвучала такая боль, что Феликс всхлипнул ещё громче. — Он… — парень размазывал слёзы по щекам, — он упал… мы шли, и был обрыв… мы кушали... Потом он решил... Решил кинуть в обрыв монетку на удачу.. Подошёл... А потом... Сильный ветер поднялся, и он упал... Я кричал, как мог, но тот не отзывался! Хотел позвать на помощь, но... Феликс не договорил. Он разрыдался в голос, уткнувшись лицом в плечо Хёнджина. Минхо застыл. Не моргнул, не вздохнул. Просто остановился посреди этого белого шума — будто кто-то выдернул штепсель из розетки. Внутри всё оборвалось, но снаружи не осталось ничего. Ни лица, ни жеста. Только пустота. — Учитель Ли… — Феликс тронул его за плечо, обеспокоенно заглядывая в лицо. — Учитель Ли, вы слышите меня? Минхо не слышал. Голос доносился откуда-то издалека, словно из-под толщи воды. Он смотрел сквозь Феликса, сквозь снег, сквозь всё вокруг — туда, где край обрыва чернел неровной трещиной на белом склоне. Он шагнул. Один шаг. Медленный, неуверенный, как будто ноги стали ватными. Потом ещё один. Он шёл к обрыву. Не бежал, не кричал — просто шёл, механически переставляя ноги, не отрывая взгляда предположительно от того места, где исчез Джисон. — Стойте! — крикнул кто-то из спасателей, но Минхо не услышал и этого. Спасатели уже бежали вперёд, к краю, расталкивая снег. Один из них обернулся, заметил приближающегося мужчину, рванул обратно: — Не подходите! Края не видно — снег мог подтаять! Ещё шаг — и вы тоже упадёте! Чьи-то руки упёрлись ему в грудь, останавливая. Минхо дёрнулся, но слабо, без сил. Он только смотрел. Пытался разглядеть сквозь спины спасателей, сквозь летящие хлопья — что там, за краем? Как глубоко? Есть ли надежда? В голове — ни одной связной мысли. Только одно имя пульсировало где-то в самой глубине, в такт ударам сердца: Джисон. Джисон. Джисон. Он кивал, когда ему что-то говорили. Кажется, он даже ответил: «Да, я понял». Хмурился брови, пытаясь различить хоть слово. Мужчина в жилетке даже решил, что он вменяем и можно оставить его одного. Ли стоял и смотрел, как спасатели накидывают верёвки, как один из них ложится на живот и подползает к самому краю, как второй кричит в рацию. И внутри, в этой ватной, глухой тишине, билась одна-единственная мысль, горячая и отчаянная: «Пожалуйста. Пусть он будет жив. Пожалуйста. Спасите его. Я всё отдам. Только пусть он дышит.» Минхо замер, опустив руки вдоль тела, не чувствуя холода, не слыша ветра. Он ждал. Просто ждал, глядя на обрыв, и внутри него не осталось ничего, кроме молитвы. Минхо не знает, сколько так простоял, но где-то справа до него донёсся разговор Хёнджина со спасателем. Хван отчаянно просился помочь. спуститься вместе и поискать, но тот был непреклонен. — Нет, парень, — спасатель мотнул головой, надевая вторые профессиональные перчатки поверх обычных, застёгивается их. — По лесу мы с тобой ещё походим, прикроем если что. А тут — обрыв. Снег может в любую секунду съехать. Ты без страховки, без опыта — только нагрузку создашь. Стой здесь и не мешай. Хёнджин дёрнулся, хотел возразить, но спасатель уже отвернулся, бросив через плечо: — Следите друг за другом и не мешайтесь. Вы сделали уже всё, что могли. Теперь остаётся только надеяться, что ваш друг не свернул шею, пока падал. Хёнджин замер в абсолютном шоке. Как этот мужчина может так говорить? Но тому было всё равно. Видимо такое происходило довольно часто. Хван перевёл взгляд на Феликса, который стоял чуть поодаль и обеспокоенно кусал губы, а потом на Минхо. Тот по-прежнему стоял. Не двигался. Снег ложился на шапку, на плечи, на ресницы — он не стряхивал его, не моргал. Глаза были прикованы к одному месту — туда, где чёрная трещина обрыва разрезала белую бесконечность. Губы шевелились почти беззвучно, едва слышно в завывании ветра. — Джисон… держись. Держись, слышишь? Ты сильный. Ты справишься. Только держись… Слова срывались в холодный воздух белыми облачками пара. Минхо не чувствовал, как по щеке скатилась одинокая слеза и тут же замёрзла. Не чувствовал, как Хёнджин подошёл ближе и встал рядом, плечом к плечу, молчаливо разделяя это ожидание. Как Феликс проделал тоже самое, смотря туда, где каких-то несколько часов назад там стоял Джисон и загадывал желание. Внизу что-то зашумело, заскрежетало — спасатели начали спуск. Трое из них уже ушли за край, верёвки натянулись, и голоса стали глуше, словно проваливаясь в пропасть. Минхо закрыл глаза. Вдохнул так глубоко, что лёгкие обожгло холодом. «Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.» Тишина длилась вечность. А потом — радиопомехи. Треск. И голос снизу, искажённый, но отчётливый: — Есть контакт! Нашёл! Он жив! Парень дышит, но без сознания! Готовьте носилки и тёплое! Быстро! Минхо распахнул глаза. В груди что-то оборвалось и забилось заново — горячо, больно, невыносимо. — Жив… — выдохнул он, не веря собственным ушам. — Он жив. — ЖИВ! — Феликс начал бегать вокруг них, радостно смеясь прыгая из стороны в сторону. Хёнджин тоже улыбался. — Не прыгай так сильно, снег же не окрепший. — Тебе лишь бы поворчать! Минхо в этот момент почувствовал, сколько у него поседело волос. Это была не шутка — внутри будто что-то отпустило, разжалось, и он впервые за несколько часов позволил себе выдохнуть по-настоящему. Грудную клетку распирало от переполняющих эмоций: облегчение накрыло такой горячей волной, что на мгновение показалось — сейчас расплавится снег под ногами. На душе стало светло и звонко, словно кто-то распахнул тяжёлые шторы в тёмной комнате, впуская солнечный свет. Он слышал, как Феликс хохочет и прыгает, как Хёнджин подкалывает его, но голоса доносились будто сквозь вату — Минхо смотрел в ту сторону, где скоро поднимут Джисона, и чувствовал, как губы сами расплываются в слабой, усталой улыбке. Он жив. Он дышит. С ним всё будет хорошо. И одновременно — на плечи будто рухнула вся тяжесть этих шести часов без отдыха. Мокрый, продрогший до костей, с ногами, которые гудели от напряжения, и с глазами, которые слипались от холода и недосыпа. Минхо покачнулся, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по телу — не то от холода, не то от пережитого шока. Он устал. Так, как не уставал никогда в жизни. Но когда он увидел, как из-за края обрыва показываются верёвки, а следом — носилки с тёмной фигурой, закутанной в термоодеяло, эта усталость показалась такой ничтожной. Минхо шагнул вперёд, готовый бежать, но ноги подкосились, и он осел прямо в снег, глядя, как спасатели несут Джисона. — Живой, — прошептал он, и слёзы — горячие, долгожданные — наконец покатились по замёрзшим щекам. — Живой, дурак…