Бунтовщику нужен покровитель.

— Пушкин, ещё раз повторюсь, я не пропущу ваши каракули, — граф не хотел переступать через принципы. Александр казался ему ребёнком переростком. Каким бы взрослым он не казался со стороны, по своей натуре он инфантил. Бенкендорф видел его насквозь. Мальчишка, не наигравшийся в лицейского поэта. И что он должен? Встретить бунтовщика в объятия и тут же подчиниться его просьбам? Кто бы занялся его воспитанием, раз в детстве недостаточно постарались. Пророку явно нужно преподать много уроков. — Цензура стесняет, а России нужны смелые идеи! Вы не смеете меня стеснять, Бенкендорф! — Саша высказывал полное смоё неуважение к деятельности этого простого редактора. Да кто он? Просто читает и сверяет слова с законом. Кого-то он безумно напоминал. Всем давно нужно было понять, что поэта невозможно усмирить. Он строит культуру, он выводит человеческие чувства на новый уровень, как пророку можно мешать? Ничего эти люди не понимают в том, что ему нашёптывает муза. Он видит и знает истину, раз лишь ему ведомо за пределами разума, так почему он должен молчать и контролировать выражения? Люди должны знать, они этого заслуживают. А иначе о каком новом обществе мы говорим? — Будьте добры обращаться с почестями. Хочу напомнить, дорогой Пушкин, что вы не император, а посредственный писака, — граф поднялся со своего возвышенного места и подошёл к Саше чуть ли не в плотную. Даже так он был его выше на голову. Пушкина это внутренне раздражало, чтобы так кто-то возвышался над ним, с таким тоном, с такими позволениями! Внутри вспыхнул пожар. Он не мог смириться с тем, как проигрывал Бенкендорфу. — Мне нужно ждать вашего коронного: вызываю на дуэль? — Много чести! — Вы так думаете? — граф усмехнулся. Он ощущал себя так, словно играет с ребёнком. Терпения у него явно больше, чем у Саши. Он может вытерпеть многое, но сейчас не об этом. — А нет, давайте! Я вызываю вас на дуэль, — Пушкин поддался гневу и принял идею, но вызывать на дуэль будет он. Его честь была задета. — Эй, вы все! Так и запишите: Александр Сергеевич Пушкин вызывает Александра, как вас там?, Бенкендорфа на дуэль. На лице графа сверкнула улыбка. Такая детская наивность собралась играть с ним в стрелялки. Нисколько это не могло задеть, лишь подогревало интерес. Если Пушкин сейчас так не контролирует свои чувства, то как он будет ломаться? Эта мысль была приятной, от неё по телу пронеслась дрожь. Писаки вокруг остались неподвижны. Подчинялись они исключительно своему начальнику, а им точно не был Пушкин. — Ну зачем же такая крайность? — Бенкендорф приблизился к опешевшему Пушкину. Умелыми движениями он принялся поправлять помятый воротник поэта. Пророк не мог этого вытерпеть и оттолкнул руки графа. Даже это не поколебило Бенкендорфа, вся эта ситуация действительно забавляла мужчину. Он даже получал удовольствие. И только сейчас Александр начал чувствовать, что пришёл во владения редактора. Он попался. И когда он это понял, почувствовал как кончики пальцев охладели. Сердце забилось чаще. Гнев, владевший им мгновение назад, исчез. Сейчас нужно было выбраться отсюда, убраться от графа подальше. — Чего же вы так поменялись в лице? Что-то случилось, Александр Сергеевич? — мужчина убрал руки за спину и с прежней надменностью смотрел на уже испуганного поэта. — Я, пожалуй, пойду готовиться, — Саша повернулся, чтобы граф не заметил наполнявшихся страхом глаза. Сделав два шага, перед ним собралась стена из писак. — Александр, куда же вы? Мне показалось, или мы не кончили этот разговор? — такой спокойный голос, но Саша чувствовал какое-то неземное удовольствие. Получается он попался в клетку Бенкендорфа... — Мы и потом можем кончить, граф, — голос уже начинал подрагивать. Господи, позволь убраться отсюда! — Так не пойдёт, — Бенкендорф подошёл сзади к поэту и наклонился к его уху. Горячее дыхание обожгло похолодевшую кожу. — Вы останетесь и мы кончим, когда я решу. Дальше Пушкин не знал, что сделал редактор, но его взяли за руки и принялись уносить. Противиться было бесполезно, хоть эти люди и писали целыми днями письма, да он даже не интересовался, что они там писали, одно понял точно, силы у них во многом больше, чем у него, низкого поэта. Злиться не удавалось, явно преобладал жуткий страх. Всё происходило как во сне. Ему завязали глаза своим же платком. Привели в какое-то помещение, где царил запах графа. Он сам не знал как мог запомнить этот чёртов аромат другого мужчины. Следующие действия он мог только ощущать. Его усадили у деревянной стенки, двое взяли за руки и какими-то верёвками приковали к столбам. Привязали на славу, Пушкину казалось, что его пригвоздили к кресту. Пошевелиться невозможно, иначе кожа порвётся. Затем его тело ощутило холод. С него сняли одежду, без каких-либо церемоний и сомнений. Верхнюю одежду даже рвали, ведь руки не позволяли по-человечески снять. Раздели полностью, может только какие-то лоскутки остались на плечах. Подчинённым было противно этим заниматься, да увидеть голого поэта не в бане то ещё удовольствие, уж точно на любителя. В этот момент мысли были заполнены одним, для кого так тщательно его готовят? Неужели Бенкендорфу? Он выглядел довольно разумным человеком, чтобы опускаться до такого. Страх успел пропасть, ведь уже была не такая неизвестность как ранее. Если бы Пушкин хотел, то давно бы догадался кто, как и что будет с ним делать. Он этого не хотел. Закралось чувство какого-то азарта. В области живота покалывало. Что же его ждёт?

* * *

Дверь распахнулась и тут же закрылась. Кто-то медленным и размеренным шагом подошёл к нему. — Как вы, Пушкин? — надменный, знакомый голос. Бенкендорф. — Не жалуюсь, — смело. Бесстрашный поэт. — Думаю, вы задержались. — Прошу прощения, разговаривал с парочкой таких же поэтов, — это точно был упрёк. Поверхность около поэта прогнулась. — Отказывать и отбирать у других славу не походит на разговоры, граф, — оказавшись в таком положении, Саша решил как будет действовать. Если Бенкендорфу хочется поиграть с его телом или жизнью, то он предоставит ему такую возможность, ещё и без капли сопротивления. — Даже сейчас вы остры, дорогой Пушкин, — от умиляющих прозвищ к горлу подступила тошнота. Платок с глаз спал и Саша увидел перед собой графа так близко. Секунду успел потратить, чтобы оглядеть округу. Комната, точнее спальня. Расставленные свечи, больше десяти. Забавная атмосфера. Для любовников. Как только взор вернулся к мужчине, граф захватил губы Пушкина, схватив грубо за лицо. В силу обстоятельств ни отодвинуться, ни оттолкнуть поэт не мог. Его губы принялись грубо, активно сжимать. Такой безумный и умелый поцелуй, чётко выдающий мотивы графа. Мужчина знал чего он хотел от поэта. Поцелуем он вдавил голову Саши в деревянное изголовье и отпустил. — Александр, вы совсем не умеете целоваться, что в вас нашли дамы? — Саша лишь пытался отдышаться. Честно признаться, он не понимал что происходит. — Так дело в том, что целовал женщин, а не старых графов. Бенкендорф приблизился и прильнул к шее поэта. Не стесняясь вдыхал запах кожи и следил за подрагивающими мышцами. — Вы же понимаете Пушкин, что придётся расплатиться за каждое своё слово, — каждое слово отдавало огнём. Так согревало холодную кожу. Приятно. — Навряд ли вы вытащите из меня хоть каплю раскаяния, — Пушкин уловил игривость мужчины и не упускал момента подыграть, тем более не собирался уступать Бенкендорфу. — Я буду очень стараться, — мужчина отстранился и решил оглядеть голого Пушкина. В первую минуту он не мог себе этого позволить. Ну правда, он же не последний похотливый привратник. Тело молодого пророка было хорошо сложенным, а более того очень бледное и нетронутое. Кожа до невозможности натянута, что привлекало внимание графа. Спускаясь ниже бросился в глаза подрагивающий, полу стоячий член. Ноги Пушкина были так же соблазнительны. Хотелось раздвинуть их как можно шире. Взгляд мужчины вернулся на член поэта, который к удивлению Пушкин не прятал, а с довольным выражением лица наблюдал за реакцией Бенкендорфа. — Вижу, милый Пушкин, вы не так просты. Но мне безразличны какими детскими шалостями вы могли заниматься. Поверьте на слово, вы познаете новый мир. Граф встал с постели и отошёл на несколько шагов. Картина красивее, когда смотришь издалека. Он в его власти. Однако дух не ослаб. Бенкендорф уже представлял, как сломает его, по-другому быть не могло. Повернувшись, мозолистые пальцы легли на пуговицы собственной одежды и медленно принялись поддевать круги. Он знал, что Пушкин на него смотрит с вызовом, сладостным ожиданием. Такой глупый. Интересно чего он ожидает? Рубашка преодолена и граф оголил торс с крепкой спиной. Это было первое, что увидел поэт. Забавно, но захотелось написать стихотворение об этом моменте жизни Пушкина, как бы это было: прикованный перед тобой, гол и наг, что же ты медлишь? Бенкендорф решил остаться в брюках, чтобы Пушкину пришлось погадать что за ними скрывается. Такие игры были по душе. Жертва не всегда испытывает боль и страх, она должна ощущать интерес и нетерпение. Невоспитанности в пророке как переливающейся воды в стакане. Полно и ей нужен покровитель. Бунтовщику нужен покровитель. Граф вернулся к своему покорно ждущему поэту. — Что-то вы не разговорчивы. Это не похоже на вас, Пушкин, — Бенкендорф подкрался к Пушкину и устроился так, что поэт оказался на его бёдрах, а собственные ноги по разные стороны от мужчины. Саша ощутил веющее тепло чужого тела, захотелось, чтобы оно согрело. В таких обстоятельствах граф не выглядел как спорщик, сейчас он был его повелителем. Раздражало. Расплачивайся, Пушкин, за свои просчёты. — Знаете, Александр... — поэт впервые хотел обратиться к мужчине полно, но отчество напрочь вылетело из головы. — Пушкин, называйте меня покровитель, — Бенкендорф улыбнулся, такой повелительной улыбкой. Может находясь рядом с императором так долго, он захотел такую же власть и почести? Какое высокомерие. Пушкин усмехнулся, ему хотелось засмеяться в лицо мужчины. Какая наглость, какая уверенность! Мужчине не понравилась такая реакция его пленника. Он схватил почти совсем стоячий член Пушкина и болезненно сжал. Поэт закусил губу, не позволяя издавать себе звуки, которые могли бы польстить Бенкендорфу. — Вы смелый, но неужели глупый? Не замечал, подумайте хорошенько, — новый граф предстал перед поэтом. От старого остались разве что нижняя одежда. Нельзя не заметить как хорошо сложено его тело. Сколько ему? Сорок? А выглядит привлекательно... Рука сжала член с ещё большими усилиями. — Скажите, милый Пушкин, хотели ли вы почувствовать себя дамой? Интересно, что граф имел в виду. Почувствовать себя дамой как? Надеть платье? Упасть в обморок? Поохать и ахать ему? Было неясно, чего Бенкендорф хочет от него. — Вижу вы в недоумении, тогда объясню проще, — отпустив член Саши, графские пальцы опустились до промежности, на которую слегка надавили. Пушкина бросило в холод. Где граф прочёл о таких пытках? Кто вообще такое придумал?! Безумие... — Я бы мог ждать вечность, мой Пушкин, вы знаете моё терпение, но простите мне, мои желания держат меня за руки, прямо как вас сейчас это изголовье. Мужчина приступил к активным действиям. Притянул тело и изящно опустился к поэту, принявшись терзать укусами. Один за другим. Неприятная, но терпимая боль. Пушкин сжал челюсти и закрыл глаза, вытягивая шею. Не мог отодвинуться, не мог сбежать, не мог оттолкнуть. Он жалко захвачен. Плен Бенкендорфа. Укусы пошли по груди, один даже пришёлся на левый сосок, из-за чего Саша вскрикнул. Граф только удовлетворённо улыбнулся и продолжил оттягивать кожу, отпечатывать зубы, невыносимо вдавливать свои метки. Сейчас им начинало охватывать сводящее с ума желание. Желание отодрать Пушкина, да так чтобы живого места на этом теле не осталось. Поэт не заслужил сочувствия, а тем более милости. Оставив последний, долгий укус, граф оглядел свои деяния. Отметины были только красными. Ничего, синяки появиться немного позже. Пальцы вернулись к желанному месту между ягодиц, начали массировать кожу вокруг. Нудно, скучно, но Бенкендорфу хотелось увидеть страх неизвестности в глазах мальчика. Пушкин не смог скрыть, что волнение присутствует, но ещё рано сдаваться, одно дело трогать, другое действительно вставить в мужчину член. Бенкендорф блефует, он не перенесёт этого. На встречу этим мыслям внутри Пушкина оказался палец графа. Было неприятно, как таковой боли не следовало, но однозначно такого не хотелось почувствовать снова. Этот инородный предмет начал воспроизводить толчки. Они напомнили поэту толчки, с которыми он доставлял удовольствие дамам. Сволочь, про дамскую сущность имел ввиду почувствовал чужой член внутри себя? Противно. Унизительно! Бенкендорф собирался воспользоваться им как какой-нибудь простой девушкой. А он поэт! Да и тем более мужчина. Как можно такое позволить себе с Пушкиным? Кто такой этот Бенкендорф? Редактор, простой цензур. Покровитель... Прибывая в своих мыслях, пророк совсем не заметил как граф добавил палец и принялся растягивать, без какого-либо энтузиазма. Он не хотел давать Пушкину возможность упустить болевые ощущения, а лёгкая растяжка всего ничего, как помощь, чтобы мужчина смог сразу насадить мальчишку без больших усилий. Что и произошло в череде следующих действий. Прервав одну пытку, мужчина расправился с ширинкой, откуда показался красивый член с внушительно болезненными размерами. Саша всё держал глаза закрытыми, пытаясь успокоиться и верить в то, что граф ничего ему не сделает более. Его мольбам не было дано сбыться. По телу Пушкина прогуливались чужие пальцы, чего он хочет? Защекотать его? После они сосредоточились в области талии, а сам мужчина удобно пристроился к измученному телу. — Всё ещё не веришь? — Бенкендорфу не нужен был ответ, он всё знал и видел, по искусанным губам маленького поэта. Неизвестность заставляет напрячься всем нервным окончания этого тела. Мужчина знал, что каждое его прикосновение для Пушкина адская рулетка. Так хотелось оставить его в таком состоянии на время, наслаждаться неодолимым страхом. Может в таком случаи он будет молить о прикосновении? В дальнейшем время их не ограничивало и такую пытку граф попробует чуть позже, а сейчас его член подрагивал в невыносимом, нестерпимом желании. Неожиданно он спустил крюк, опустил Пушкина на себя. Быстро и точно насадил. На всю комнату раздался несдержанный крик боли и разочарования. Где ваша смелость, Пушкин? Или вы не привыкли к таким пыткам? — Тшшш, — шёпот пришёлся Пушкину как насмешка. Внутри него оказался чужой, мерзкий член. Да ладно если бы просто оказался, но Господи, как он распирает. Невозможно! Чувство, словно он сейчас лопнет. Это ужасные ощущения. А ужаснее всего, что ты не можешь вынуть его сразу же. Граф уверенно держит его на себе. Тело начало дрожать, руки дёргались. Чёртовы верёвки! Чем больше он шевелит запястьями, тем скорее на коже прорезаются раны. Тоже боль, но не такая как внутри... Хотелось умолять графа, чтобы он пощадил, вышел из него, но это было выше него. Пушкин будет держаться до конца. Интересно лишь какая точка станет крайней? Внезапно граф поднял Александра и член внутри начал отдаляться. Саша было почувствовал облегчение, но тут же попрощался с любой надеждой, ведь внутри снова оказался член Бенкендорфа полностью. — Уже готовы сдасться? Как жаль, мы толком не начали. Губы Пушкина дрожали, как и голос, поэтому отвечать он не стал. Сейчас внутри всё рвалось, перенимая другую форму. Дальше Бенкендорф воспроизвёл этот спуск снова и снова. Как это ужасно... Какая эта пытка... Невыносимая пытка. А графу нравилось, нравилась его боль. Вот же чёрт... Какой же он противный и коварный. В следующие толчки Пушкин перестал сдерживаться, он просто напросто забыл обо всём кроме этой разрывающей боли. Он кричал. Срывал голос. Казалось, что он сейчас умрёт. Точно умрёт, но сколько ещё это должно продолжиться?! Единственное, что он сдерживал это слёзы, но и их Бенкендорф смог вырвать своими новыми толчками. Он входил, делая паузу и снова входил. Казалось, что с каждым разом всё глубже... Но ведь член не увеличивается? Хотя у этого дьявола может быть что угодно и Пушкин уже в это слепо мог поверить. — Пушкин, смотри на меня, — граф перевёл всё внимание к боли, на него. Смотреть? Да вы сдурели! Он умирает, сейчас разорвётся изнутри от такой пытки, а дьяволу лишь бы поиграть! — Где твоя смелость? — с таким наслаждением, с такой победой спрашивал сам чёрт. Сейчас Пушкин осознал как он пал. Он показал всё, что Бенкендорф хотел видеть. Муки, слёзы, крики, боль... Саша чувствовал себя униженным. От такого позора ему не отмыться... Другие его и не волновало, но этот человек всегда будет знать чем ему угрожать. Граф достиг пика, когда смог разглядеть каждую складку на лице поэта. Он грубо насадил тело на себя и излился глубоко внутрь наивного Пушкина. Александр завыл от боли и тепла инородной жидкости, которая щипала появившиеся раны. С удовлетворённым выдохом граф выпустил свой член из пленительного пророка. На простынь больше прежнего начала капать кровь, а теперь и сперма. После долгожданного окончания внутренности начали гореть адским пламенем. Одна пытка сменялась другой...