Бунтовщику нужен покровитель.

Пушкин смутно помнил, что происходило. Его точно оставили на какое-то время, а потом вернулись, чтобы обтереть тряпкой. В конце концов Саша почувствовал приближавшуюся рвоту и холод по всему телу. Сознание его покинуло.

* * *

Глаза открылись. Так хотелось верить, что всё это было сном, но вокруг была прежняя обстановка. Он всё ещё был прикован. Всё тело затекло до нестерпимой боли, возможно и обморожение не обошло его, пальцев он почти не чувствовал. Снова комната пустовала как и до того, как появился граф. Саша начал прокручивать недавние события и к горлу подступила рвота. Еле как он сдержал позывы. Но будь здесь Бенкендорф, он бы выплеснул весь свой желудок на этого гада. В нём точно не было никакой человечности, какие-то жалкие инстинкты... На запястьях были кровоподтёки, а по телу синяки, которые мог видеть Пушкин. Что было внутри него, даже знать не хочется. Ощущений никаких, словно там пустота. За окном явно пробивался свет. Значит был день. Давно надо было бы начать соображать. Боль болью, а нужно что-то делать, пока у него есть шанс на жизнь. Мольбой он точно ничего не добьётся, человек был не в себе, а молчание и сопротивление лишь поддевают его интерес... И что тогда? Непробиваемая стена. Думай, Саша. Отчего мужчина теряет интерес к даме? Такой мужчина, если только отобрать его удовольствие. Лешить его возможности ощущать страх поэта. Иное чувство страху. Желание? Страсть?

* * *

В течение огромного количества времени никто не заходил к Саше. Даже никакая прислуга. Абсолютно никто. Здесь вообще кто-то ещё бывает кроме него и Бенкендорфа? После обморока он не знал сколько могло пройти времени, а сейчас и вовсе потерялся. Счёт минут сводит с ума, потому что постоянно сбиваешься. Только свет за окном мог намекать на рамки, но разве так можно? Что он должен понять? Да Саша быстрее с ума сойдёт. В попытках выбраться поэт ещё больше порезал запястья. Так можно будет легко попрощаться с руками... Встать тоже не получалось, в основном из-за неслушающихся мышц. Может сломать чёртову кровать? Только замахнувшись, Пушкин услышал открывающуюся дверь. Граф почти не смотрел на него, лишь прошел к своему столу, повесив верх одежды на спинку стула, присел и уставился в бумаги. Он что? Просто сидит, когда здесь связан пророк? Да он псих... — Зачем вы меня держите? — охрипшим голосом, по причине дневного молчания, начал диалог поэт. Внутри чувствовались отголоски обиды на такое поведение. — А как вас не держать? Вы на перевоспитании. Я ещё не видел, чтобы детей отпускали раньше истечения срока наказания, — ровным тоном объяснял мужчина, даже не оглядываясь на Сашу. Словно он потерял любой вчерашний интерес к поэту. Какого чёрта? Только вчера он так забавлялся и измывался, по причине своих желаний, а сегодня ничего не ощущает. И как теперь Пушкин выберется? Так хотя бы можно было играть на страсти графа. — Отчего тогда не продолжаете наказание? — с вызовом. В атаку Пушкин, в атаку. — Вижу, вам понравилось, — усмехнулся немолодой Бенкендорф. Вот. Его забавляет дерзость. Нужно играть на этом. — Ничуть, — ещё бы ему нравилось. Он побывал на грани смерти от мук и совсем не факт, что переживёт очередное «наказание». Бенкендорфа покинула улыбка и пришла ещё большая сосредоточенность на какой-то бумаге. Не то чтобы Пушкину было от этого легко, скорее что-то внутри дёргнулось. Почему он не обращает внимание? Нужно его спровоцировать. — Бумаги привлекательнее прикованного мужчины в вашей комнате? — с горечью обиды предъявил Саша. Как привлечь зверя? — Ох, Пушкин, — Бенкендорф повернулся. — Неужели вам не хочется насладиться минутами спокойствия? — Какое спокойствие, Александр, когда напротив сидит такой мужчина, — а вот это смелый ход. — Боже, подобные фразы не уместны в вашем положении. Безусловно за смелость я бы мог вас похвалить, но вам явно не понравится. — Сделайте снова меня дамой, — тревожно выпалил Пушкин, пытаясь удержать внимание на себе. Прямо сейчас он рыл себе могилу, какой идиот... Бенкендорф повёл бровями, устремив такой взгляд на Пушкина, говорящий о зародившиемся безумстве и лёгком удивление, с тем же пониманием от чего поэт так поступает. У Александра взбухли мурашки по всему его еле чувствующем телу. Может он сглупил? Может соблазнять пленителя было убийственно? Именно сейчас он начал осознавать, что сказал и чего пытался добиться. Тело отозвалось на воспоминания и задрожало. Сердце участило удары. — Вероятно мне не послышалось, — граф был приятно удивлён, но с тем же знал откуда могут быть такие побуждения. Пушкин не хотел его в серьёз, а лишь пытался развеять давящее бездействие, казавшееся скукой. В своих мыслях поэт очевидно запутался и начинал сходить с ума. Пожалеть его? Бекендорф покинул своё прежнее место и приблизился к изголовью кровати. К Александру подобрался обжигающий холодом страх. Он был в ужасном состоянии, это ему напомнила новая порция тошноты. Мужчина обратил внимание на запястья с засохшей кровью. Своими сильными с выступающими венами руками он лишь прикоснулся к левой ладони, чтобы понять всю ситуацию. Пушкина передёрнуло. Непроизвольно тошнота подкрепилась и вышла наружу. Рвотные массы покрыли недавно поменятые простыни и грудь поэта. Отвратно и неприятно. Граф тут же отложил свои прикосновения. — Я знал, что ваш рот способен гадить в душу, но чтобы на себя... Я разочарован. Пушкин сплюнул неприятное послевкусие. Заплывшие глаза крупицам слёз устремились на дьявола. Как же его выворачивало, а этот разочаровывается? Как он себе представлял, что организм поэта отреагирует так же как в первый раз? Сам Александр не ожидал от себя этого, не зная что могло спровоцировать этот рефлекс. Эти ощущения были не понятны и тем пугали... Граф откуда-то достал тряпку, чтобы небрежно обтереть тело Саши, а простынь просто сложил на другой части кровати. Бекендорф был себе на уме и по выпирающему паху, поэт понял, что тот думал о чём-то трепетном для него. Для Пушкина это могло нести только приближающиеся мучение. Еле как он смог проглотить слюну, до сих пор ощущая горечь во рту. — Что ж, вы хотели приблизить наказание и, как не странно, вам удалось меня удивить. Однако я не потерплю такого отношения. Граф разулся и влез на кровать, подходя к Пушкину в плотную. Сейчас голова бунтовщика располагалось напротив мужской ширинки. Почувствовав тепло, приблизившегося тела, и запах другого человека, к горлу снова поступала рвота, которую Пушкин сдерживал изо всех сил, под действием страха. Чужая ладонь легла на его голову, сначала так легко, ожидая реакции поэта, потом и вовсе по-хозяйски вцепилась в кудри, подталкивая к чужому телу. Носом Саша окунулся в натянутую ткань. Теперь он знал, что скрывается за брюками и от этого было ещё противнее. Пахло тёплым, приторным желанием мужчины, что тёрлось о его лицо. Чего он желает на этот раз? Ответ нашёл сам себя очень быстро. Бекендорф взялся другой рукой за ткань и полностью спустил всю преграду. Набухший от возбуждения член прильнул к лицу поэта. Он пылал. Граф водил органом по щеке Пушкина, оставляя полосу вязкой жидкости со специфичным запахом, который пророк старался не воспринимать. Если бы ему предложили отключить всю чувствительность сейчас, то он согласился бы без сомнений. Но, боже, ему приходится воспринимать всё трезво... Губы плотно сомкнулись, не желая соприкасаться с чужим пороком. Только мысль о вкусе чужого члена отдавала отвращением. — Пушкин, вы потрясающе выглядите с членом у щеки. Не могу дождаться, когда увижу его между ваших уст, — с приятным стоном предвкушения выдохнул граф. Дьявола заводили лишь мысли. Член дрогнул, шлёпнув Александра, который забыл как дышать. Как во рту? Скоро ему прийдётся попробовать и глотать инородность. Как бы сейчас хотелось очистить желудок прямо на кожу чёрта, но как назло желудок был пуст. В ожидании и страхе Саша закрыл глаза, чтобы не видеть всего, что собирается с ним сотворить Бекендорф. Пророк ещё хотел надеятся на пощаду, но не мог попросить об этом. Всё было против него. Неожиданно орган прошёлся по закрытыми векам Пушкина. Зубы сжались, как и глаза. Граф растягивал весь процесс специально, чтобы как можно дольше и больше унизить и так павшего поэта. Дьявол. — Не принуждайте меня выбивать вам зубы, — кротко высказал угрозу мужчина, видимо намекая на плотно сжатые уста. Перспектива выбитых зубов пускала ещё больший страх под кожей, что поспособствовало податливости Александра. Сглотнув новую порцию отвратительной слюны, поэт робко разжал губы и этого хватило, чтобы вдавить припухшую, алую головку между уст. Язык Саша постарался упрятать как можно дальше, ведь только коснувшись члена чёрта, он почувствует дрянный вкус, который никогда бы не пожелал узнать. Но и эта махинация была бесполезна, когда внутрь проник почти весь орган, приглушив крик. Глаза тут же распахнулись в ужасе. Челюсть словно разъехалась с адской болью. Зубы пытались сдерживать Бекендорфа, но сжать челюсти Пушкин не мог и все надежды на избежания исчезли. Дьявол был доволен уловить испуг и отвращение в глазах пленника. Рвотный рефлекс удачно работал, но не вытолкнуть член, не вывести подступившуюся желочь поэт не мог и возвратил её обратно в организм, получив неприятный ожог в горле. Не так страшно как двинувшийся член в глотку. Организм не понимал, что происходит и выдавал всё больше слюны, только на руку, точнее на член мучителю. Дыхание тоже исчезло. Если Пушкин не умрёт от сломанной челюсти, то точно задохнётся. Тут же запястья напряглись, открывая новые раны. Начались толчки, такие медленные, что мучали всё тело и особенно душу. Как хотелось, чтобы всё закончилось. Рука Бекендорфа легла на стену, а другая плотно прижимала голову поэта к себе. Достаточно столкнуться с наполненными удовольствием глазами графа, как внутри что-то дёрнулось иначе. Эту сторону Пушкин заметил впервые. Мужчина в прямом смысле жаждал его и использовал, чтобы удовлетворить скрытые желания. Эта мысль отвлекала Александра от процесса, на который он не мог повлиять. На языке был прикус плоти и солоноватой жидкости, что сейчас красовалась на веках и щеке поэта. Сжатый язык доставлял больше дискомфорта, потому Пушкин его выпрямил и услышал слабый стон сверху. Навеяла мысль, что его участие доставляет чёрту удовольствие, а следовательно приближает к концу. С такой новой мыслью, поэт начал боязливо проводить языком, по проникающему члену. Было видно, что графа это свело и он двинулся до конца, прямиком в глубину горла, где спустил всё напряжение, заливая внутренние стенки своим семенем. Пушкин закрыл глаза, давая слезам выбежать по щекам. Вкуса инородной жидкости поэт даже не почувствовал, лишь обжигался такой высокой температуры вещества. Страдания полностью закончились, когда Бекендорф выпустил член изо рта бунтовщика. Пушкин от бессилия полностью откинул голову на руку мужчине. А граф провёл пальцами другой руки по лицу Саши, замечая разрывы на внутренней стороне щёк. Дьявол был рад и горд своим поучительным наказанием. Пушкин старался изо всех сил не заполучить новый обморок от шока, но его тело было слишком слабо, чтобы тратить энергию на поддержание сознания.